...День обещал быть удачным: с утра я оплатил интернет, заехал на работу, забрал пару заказов, отмазался, как обычно, от остальных, сказав, что не дозвонился до клиентов... В общем, вечер был свободен и я собирался посвятить его кино и друзьям. Тем более, что и фильм выбрали ненапряжный: без нотаций и нравоучений.

И вот, торопясь с одного заказа на другой, я оказался у памятника Пушкину. Точнее, меня к нему вытолкнула духота, царящая в метро, и теснота, в которой кое-кто чувствует себя как рыба в воде: я же люблю дышать свободной грудью и ненавижу, когда кто-то об меня трётся. Но, ладно, я отвлёкся: выскочив из перехода — даже более противного, чем метро — я очутился у подножия памятника. Поначалу мой взгляд привлекла пара блондинок — бездушных куколок, ожидающих своих мальчиков. За ними, с другой стороны постамента, я разглядел двух молодых людей — по виду, каких-нибудь анархистов, новых левых или чего-то в этом духе: длинные волосы, штаны светлого камуфляжа, цветастые майки, лёгкие кроссовки, рюкзаки... 

Признаться честно, я всегда осуждал подобный внешний вид: с одной стороны, мне было плевать, во что одеты эти люди; с другой — я представлял себе, что весь их протест в общем-то уходит в одну одежду. Эти были ещё не самыми ужасными персонажами. Я вспомнил, какую реакцию в школьные времена вызывали у нас замечания касательно внешнего вида, и как в итоге наш протест сворачивал на это никчёмное состязание: кто кого переплюнет. Так мы понимали свободу. Возможно, что и эти неизвестные мне ребята понимали свободу так же... Но я это пережил — переживут и они.

Справа от памятника несёт своё сонное дежурство местный старожил — мусорской «пазик»; менты неспешно прогуливаются по площади, задерживая взгляды на семенящих по плитам сапожках и туфельках. Тупые рожи, мерящие тебя с головы до ног и вызывающие, скорее, презрение, чем страх перед ними. Хотя и робость находит своё место…

Вздыхаю. Медленно перевожу взгляд на «анархистов»: их лица безмятежны; они о чём-то увлечённо болтают, сопровождая слова жестами; улыбаются. Замечаю, что они начинают на меня коситься. Снаружи моё лицо каменно, но внутренне я улыбаюсь: новые брюки и очки, мои замедленные, полуактёрские движения руками — всё это, как мне кажется, довершает образ «опера», за которого, возможно, и принимают меня сейчас эти «революционеры».

Мне нравится их поддразнивать — отчасти это чувство напоминает то, что разливается в теле, когда ощущаешь, что твой ускоренный шаг по пустынной улице заставляет идущую впереди девушку беспокойно оглядываться...

Я не был ни левым, ни консерватором: водоворот жизни, ежедневно настойчиво тыкающий меня носом в известные вопросы бытия, всё-таки не давал мне сосредоточить на них внимание. Это как если кошке к хвосту привязать банку: раздающийся грохот не позволяет животному остановиться, покуда оно не выбьется из сил. Оклемается — и по-новой. Но мы же люди; не тем ли мы отличаемся, что можем подчинить эмоции — разуму? Даже не знаю: усталость, инстинкт самосохранения, привычка к комфорту и страх перед переменами — слишком часто они загоняют разум под ковёр безразличия и конформизма, при этом выдавая последнее — за признак разумности индивида. Попытка вырваться из этих пут — и есть, как я понимаю, революция: переворот в сознании отдельного человека, его горсть земли на могилу старого мира. «Классы», «массы», «производственные отношения», «прогресс», «материализм» — конечно, всё это способствует осознанию, и я не ставлю сознательность выше тех условий, что её определяют. Но при этом не могу не отметить необходимость какой-то искры, какого-то необычного потрясения, которое предстоит пережить обывателю, чтобы стать революционером.

«Революция» — в устах этих, пока ещё детей, это слово всегда звучало странно: корёжа слух, привлекая внимание и неизменно вызывая снисходительную улыбку окружающих. Что вкладывают в это слово они, во многом понимая необходимость общественного переворота, скорее эмоционально, чем разумно? Но, кто знает: может быть, чувство — лишь первая ступень осознания?..

Действительно: чем мне не нравятся эти ребята? Что меня в них раздражает? Их внешний вид, музыка, их крикливые книги (авторы многих из которых небрежно прикрывают фашистскую болтовню «левой» демагогией), их внешняя развязность и при этом внутренняя замкнутость, лозунги коллективизма и здесь же — гимн «частной жизни»... Да много чего, что я нахожу и в себе. А как могла бы выглядеть моя революция? Не знаю. Я часто отметаю чужие предложения, не выдвигая взамен свои. Но ведь отвергая — я исхожу из каких-то позиций? Вот только озвучить бы их...

Впрочем, теория теорией, а воплощение всех этих замечательных идей в практику — штука сложная. Как не скатиться к «одёжному бунту», к банальному и всеотравляющему нигилизму, к бесплодному отрицанию окружающего мира и к одновременной попытке его шокировать? Не знаю!..

«Анархисты» чаще поглядывали на часы: вот-вот должен был появиться тот, кого они ждали. Я не спускал с них взгляда. И, действительно: немного погодя по ступенькам перехода поднялась девушка, внешне схожая с моими «поднадзорными», и направилась к ним.

Я демонстративно отвёл взгляд («не беспокойтесь, ребятишки, я слежу») и в тот же миг заметил, как с противоположной стороны площади, граничащей с кинотеатром, от скамеек отделились три фигуры — вид их также говорил сам за себя: короткие стрижки, компактные сумки для документов, джинсы; их взгляды вперились в группу молодых людей и по мере приближения к ним становились всё тяжелее и тяжелей.

«Что делать?» — мелькнуло в голове. «Чего они хотят?» — этот вопрос даже не появился: всё было ясно: я отлично видел, куда направляются эти машины, но, оцепенев, до последнего не хотел верить в происходящее.

«Что я могу поделать?» — спрашивал я себя. — У меня на руках заказ, да и попади я к ним в руки — на работу устроюсь не скоро. Даже в самом успешном случае, смешав ментов и скрывшись всем вместе, не факт, что жизнь на положении маргинала мне заменит старую, вполне себе свободную. Хотя о какой я говорю свободе?!

И ведь они тоже: не начнут отстреливаться или отбиваться — пойдут с опущенными головами. Так мне казалось.

Мрачные фигуры неспешно приближались, анархисты тоже двинулись — их разделяло не более двадцати шагов… Ни на что в итоге не решившись и не в силах оставаться здесь и дальше, я отвернулся и стал спускаться в переход. Что происходило за моей спиной, меня не интересовало: может, скучная реальность впитала в себя ещё один факт безмолвного подчинения; а может, неожиданные хлопки, разорвав воздух, всколыхнули город — не знаю. Свою революцию я отложил до следующего раза…