После прогулки в Йовилле, предназначенной для того, чтобы убедиться, что я не подцепил «хвост» в аэропорту Ян Сматс, я встретился с моими подпольными связниками.

Мак Махарадж и Гебуза руководили операцией «Вула» внутри страны. Они действовали за пределами страны, а потом, в 1987 году, исчезли из виду. Пошли слухи о том, что они были в Советском Союзе: Мак якобы восстанавливался после длительной болезни, а Сипиве Ньянда (Гебуза) учился в военной академии. Только Тамбо, Слово и горстка других товарищей знала правду.

Мак и Гебуза успешно создали подпольные структуры АНК и смогли, наконец, начать осуществлять тот вид руководства, которого не было в течение многих лет. Для того, чтобы успешно работать, у них было много вариантов смены внешности, конспиративных домов и документов. Компьютеризированная телефонная система связи, использующая кодированные послания, позволяла им поддерживать постоянную связь с внешним руководством. Они также были связаны с Манделой, находившимся в тюрьме, и с руководством демократического движения внутри страны.

Это была работа, требующая большой отдачи, но как только я присоединился к ним, события стали ускоряться. 2 февраля 1990 года Де Клерк снял запрет с АНК и ЮАКП. На следующей неделе Нельсон Мандела был освобождён из тюрьмы. К началу мая делегация АНК из Лусаки присоединилась к Манделе и другим «внутренним» лидерам, чтобы принять участие в переговорах с правительством в Кейптауне. Основа для переговоров уже была создана, и правительство предоставило временное освобождение от преследований всем членам Национального исполкома АНК, работавшим в Лусаке. Это дало возможность АНК начать создавать офисы и легальные структуры по всей стране. Махарадж и я получили указания тайно покинуть страну и прибыть в Лусаку или Лондон, откуда мы могли бы легально вернуться в страну.

Гебуза, который не был членом Национального исполкома, должен был оставаться на месте. Он должен был управлять подпольем и смотреть, как события будут развиваться дальше. Вместе с ним оставалась наш офицер связи, молодая женщина по имени Джанета Лав, которая тоже была из Лусаки.

Я улетел через аэропорт Ян Сматс, опять замаскированный под бизнесмена. В Европе я сбросил фальшивую внешность и вновь появился в Лондоне в своём обычном виде. В доме на Голдерс-Грин царило сильное возбуждение, поскольку все члены семьи обсуждали драматический поворот событий и перспективы нашего возвращения в Южную Африку. Наши сыновья Эндрю и Кристофер, которым было соответственно 24 года и 22 года, а также Бриджита, которая приехала к нам из Хараре, забавлялись тем, как мы с Элеонорой обсуждали, где мы поселимся. Элеонора предлагала Дурбан, тогда как я предпочитал мой родной город Йоханнесбург. Когда Элеонора предложила в порядке компромисса Кейптаун, который восхваляли такие люди, как Альби Сакс, Уолфи Кодеш, Палло Джордан, Джереми Кронин, Су Рабкин и Бантинги, я отверг это предложение:

«Эти кейптаунцы забывают упомянуть о том, что все эти красоты трудно оценить во время воющих ветров летом и бесконечных дождей зимой».

Не прошло и двух суток, как я летел назад в Йоханнесбург, чтобы принять участие в заседании Национального исполкома. У Элеоноры была хорошая работа в Лондоне, и она должна была закончить контракт. Поскольку ситуация в Южной Африке была ещё неясной, мы решили, что в любом случае будем рассматривать вопрос о переезде на постоянное жительство туда только на более поздней стадии.

Второй раз за шесть месяцев я прибывал в Южную Африку через аэропорт Ян Сматс. В течение многих лет я мечтал о победном возвращении домой. Однако в аэропорту был одинокий представитель нашего юридического департамента, который помог мне пройти пограничный контроль и отвёз меня в штаб-квартиру АНК. Я не испытывал неудовлетворения, ибо именно годы упорной борьбы заставили правительство начать открывать двери.

Не прошло и месяца, как я уже председательствовал на совещании по подготовке массового митинга, посвященного началу легальной деятельности ЮАКП. Был холодный зимний вечер 25 июля 1990 года и митинг должен был состояться всего через четыре дня. В середине совещания пейджер у меня на поясе начал подавать сигналы. Сообщение на крохотном экране заставило меня подпрыгнуть: «У Лары пищевое отравление. Следи за своим самочувствием. Свяжусь с тобой позже. Джеки». «Ларой» был Мак Махарадж. Его не было на совещании, поскольку в этот день он был болен гриппом. «Джеки» была Джанета Лав, которая поддерживала в Йоханнесбурге тесный контакт со мной и с Маком. Ссылка на пищевое отравление означала, что Мак только что был арестован и что я находился в такой же опасности. Не было никакого смысла чего-либо ещё ждать. Я передал функции председателя одному из товарищей и ушёл.

Хотя было только начало вечера, улицы так называемого «Золотого города» (Йоханнесбурга) уже были пусты. Офисы и магазины были закрыты и на их окна опущены решётки, на улице было мало машин. Даже в лучшие времена люди, работавшие в центре города, сразу же после окончания рабочего дня торопились в белые пригороды и отдалённые чёрные посёлки, оставляя центральные деловые районы пугающе пустынными под неоновым светом.

Затянув вверх молнию моей кожаной куртки, обмотав шарф вокруг шеи и опустив голову, я насколько можно быстро пошёл к своей машине, стараясь одновременно не выдать себя торопливостью движений. Я оставил машину в нескольких кварталах от того места, где проходило совещание. В течение последних двух недель я жил с предчувствием катастрофы.

Сейчас, собираясь перейти пустынную улицу и оглядываясь, нет ли поблизости машин, я одновременно проверял, нет ли за мной слежки.

Какие-либо надежды на возвращение к нормальной жизни, как видно, вновь улетучивались. Я опять был в полумраке. Я чувствовал себя одиноким и беззащитным. Как будто в виде упрёка на стене красовался свеженаписанный призыв «Не пропустите партию⁶⁷ — 29 июля!». Нарисованные красной краской серп и молот не оставляли сомнений в том, какую партию «нельзя было пропустить».

Создавалось впечатление, что «хвоста» не было. Я вглядывался вперёд, пытаясь углядеть кого-либо, кто ожидал бы моего появления, и испытал облегчение, увидев свою машину, которая была неизвестна полиции. В течение того месяца, который я работал в штаб-квартире АНК, я оставлял её на одной из городских стоянок. Даже никто из моих коллег не знал, на какой машине я езжу. Помимо нескольких других ключевых факторов, включающих изменение внешности и неизвестного полиции жилья, моя безопасность сейчас зависела от наличия «надёжной» машины.

Как бы мне ни хотелось прыгнуть в машину и умчаться, я прошёл мимо машины, перешёл дорогу, обошёл квартал и вернулся обратно — теперь уже в полной убеждённости, что всё в порядке.

Мотор завёлся, и это звучало музыкой для меня, но я по-прежнему не мог расслабляться. Возможно, за мной наблюдали на расстоянии? Я поехал на средней скорости, управляя машиной особенно внимательно. Мне удалось хорошо рассчитать время переключения цвета на светофоре, и я проскочил перекрёсток как раз в мгновение перехода с зелёного на жёлтый. Никто позади не попытался проскочить на красный, чтобы не отстать от меня. Существовала ещё возможность, что за мной следовали по параллельной улице. Я повернул к выезду на кольцевую автодорогу, идущую вокруг Йоханнесбурга, и быстро набрал скорость, не превышая при этом верхнего предела в 120 километров в час. Затем я сбросил скорость, позволяя другим машинам обгонять меня. Через некоторое время, убедившись в том, что за мной нет абсолютно никакого «хвоста», я смог расслабиться и обдумать свои дальнейшие действия.

Я был с южной стороны города и ехал в восточном направлении. Слева были небоскрёбы, справа — шахтные отвалы. Воздух плоскогорья был прохладен и чист. Плакат на заброшенной шахте объявлял её собственностью компании «Военные игры». Наверху ещё одного холма, похожего на лунный, расположился кинотеатр типа «драйв-ин» (для зрителей на машинах).

Ареста Мака можно было ожидать. И он, и я знали, что мы в опасности. Всего за две недели до этого в Дурбане был арестован Гебуза. Сейчас он был в предварительном заключении с примерно десятью другими участниками операции «Вула». Полиция безопасности и правительство молчали об этом. Мандела обсуждал эту проблему с Де Клерком, пытаясь разрядить ситуацию и добиться их освобождения. Мы указывали Де Клерку на то, что группа Гебузы действовала в стране ещё до снятия запрета на АНК. Как и другие нелегальные структуры, они ждали развития событий за столом переговоров перед тем, как выйти из подполья. Мы с Маком знали, что было только вопросом времени, когда они сумеют связать деятельность Гебузу с нами, но у нас было ощущение, что они не захотят поставить переговоры под угрозу, вороша прошлое.

С арестом Мака складывалось, однако, впечатление, что Де Клерк готовился занять жёсткую линию. Это означало, по-видимому, что он и его руководители полиции намеревались разыгрывать карту «красной угрозы» накануне начала деятельности партии.

Мне нужно было провести ночь в надёжном месте. У меня в уме была пара друзей, живущих в пригородах Йоханнесбурга. Но у них были маленькие дети, которые, возможно, ещё не спали. Лучше приехать к ним после восьми часов вечера, когда дети будут уже в кровати и не увидят моего появления. Полиция обычно не выставляла заграждений на кольцевой автодороге. Я чувствовал себя в безопасности, кружа вокруг города, чтобы убить время.



В том июле ощущение назревающей катастрофы появилось, как и положено, в пятницу, 13-го числа. Мак пришёл в мой новый кабинет в здании АНК, внешне ухоженный, но с усталостью во взгляде за стеклами очков. «Мы получили плохие новости. Гебуза и ещё несколько человек были вчера арестованы в Дурбане».

После того, как прошёл первоначальный шок, он рассказал мне, что Джанета Лав и он в течение ночи очищали несколько конспиративных домов, забирая оттуда компрометирующие материалы и предупреждая обитателей этих домов — сочувствующих нам иностранцев, чтобы они уезжали из страны. Гебуза знал о них и даже если бы он молчал (а мы надеялись на это и ожидали от него этого), правила безопасности действовали автоматически. Мы не могли рисковать. Существовала также возможность, что наша компьютерная система и дискеты были захвачены полицией. Мне нужно было задать Маку целую дюжину вопросов, однако он прервал разговор: «Ты можешь достать «чистую» машину? Нам нужно немедленно выехать в Дурбан. Я расскажу тебе всё по дороге».

Я не рассчитал объём топлива в баке. Пока Мак пребывал в глубоком сне на соседнем сиденье, я обнаружил, что стрелка индикатора уровня горючего приблизилась к красной отметке. Ровный пейзаж плоскогорья — высокая трава, выцветшая добела под действием зимнего солнца и ночных морозов — простирался до горизонта. Город Варден в Свободной Оранжевой провинции был ещё примерно в двенадцати километрах. Мы ехали с пустым баком.

Я меньше всего хотел вынужденной остановки, имея в машине измученного Мака. В данном случае удача оказалась на нашей стороне. Машина начала дёргаться из-за отсутствия горючего буквально за несколько метров до заправочной станции в Вардене.

Это была африканерская «деревня», типичная для плоскогорья — здание Голландской реформаторской церкви, поле для игры в регби, полицейский участок, элеватор, скотобойня, винный магазин и несколько улиц с аккуратными домами. Такие «деревни» пользовались благами апартеида в то время как жизненные потребности чёрных игнорировались. Обшарпанные хибары чёрного посёлка, построенные из глины и жести, находились, как обычно, в нескольких километрах поодаль.

Наполнив бак бензином, мы вскоре уже спускались по серпантину дороги с перевала Фан Ренена к покатым холмам Наталя. В старые времена, до того, как было построено шоссе, путь от Йоханнесбурга до Дурбана занимал восемь часов. Сейчас, на машине с мощным двигателем, но с оглядкой, чтобы вовремя обнаруживать приборы, фиксирующие превышение скорости, легко можно добраться за пять часов.

К июлю 1990 года обстановка в Натале была напряжённой. В течение шести дней в Питермарицбурге бушевала настоящая война. Активисты консервативного и основанного на этническом принципе движения «Инката», которое возглавлял вождь Бутелези, намеревались удержать власть в этом бантустане, укрепившуюся на деньги режима апартеида во времена его расцвета. Мы проехали мимо места, откуда Элеонора совершила побег в 1963 году и где сейчас в помещениях церкви жили многие беженцы из района конфликта. Прошло совсем немного времени, и мы были в Дурбане.

Несмотря на зиму, там было тепло и приятно, а цветущая субтропическая растительность делала это место более «африканским», чем какое-либо ещё.

Билли Нэйр, с которым я работал в 60-х годах, и Мо Шейк, руководитель разведывательной системы «Вулы», сообщили нам о недавних арестах. Мы с Билли начали тайно взаимодействовать вскоре после его освобождения из тюрьмы в 1984 году. Когда я прибыл в страну для осуществления операции «Вула», я узнал, что он тоже участвует в этой операции. Сейчас он выглядел напряжённым.

Докладывал о ситуации Мо. Неприятности начались с конца прошлой недели. Два оперативника, Чарльз Ндаба и Мбусо Тшабалала, исчезли. Сначала думали, что они выполняют какую-то задачу за пределами города, но когда к среде они не появились на одной из встреч, стало ясно, что произошло что-то серьёзное. Это напомнило мне об исчезновении Бруно в Клуфе много лет назад и моём промедлении, чуть было не приведшем к трагедии.

Когда Мо рассказывал о мерах по устранению возможных последствий, в его голосе чувствовалось напряжение. Они постарались информировать всех, кто мог оказаться в опасности, и начали очищать конспиративные точки, известные Чарльзу и Мбусо.

«Вчера, в четверг, мы получили настоящий удар. Всё одновременно начало разваливаться. Центром катастрофы стал «Кнолл». «Кнолл» был нашим основным конспиративным домом в индийском пригороде Дурбана. Его должны были очистить в первую очередь.

В этом доме жили несколько товарищей и Гебуза пытался перевести их в другое место. Затем исчезла Сюзанна, помощница Гебузы. В то утро она вывозила из «Кнолл» компьютеры. Гебуза, который должен был встретиться с Мо, не прибыл на место встречи и не ответил на срочные вызовы, направленные на его пейджер. К сумеркам ни о нём, ни о Сюзанне ничего не было известно. Мо решил сам отправиться в «Кнолл». Как только стемнело, он поехал туда с товарищем, который формально снимал этот дом. Мо остановил машину неподалеку и начал наблюдать за домом в бинокль.

Когда товарищ подходил к дому и стучался в дверь, всё было спокойно. Она открылась и... Господи! — Мо не смог сдержать нервной гримасы. — Только что он был тут и в следующий момент он исчез. Как будто его проглотили живьём».

Мы сели и начали анализировать, что произошло. Мы пришли к выводу, что полиция арестовала Чарльза и Мбусу, захватив их в конце прошлой недели. Они оба знали о «Кнолл» и, по-видимому, после нескольких дней допросов их заставили назвать этот адрес. Несмотря на изменившуюся политическую ситуацию, мы не питали иллюзий в отношении того, что полиция перестанет использовать привычные методы выбивания информации. К утру четверга они, очевидно, провели налёт на «Кнолл» и арестовали всех тех, кто там был. Затем они устроили засаду и хватали всех, кто туда приходил. Мы могли только догадываться, были ли Гебуза и Сюзанна арестованы в этом доме или за ними следили и задержали где-то в другом месте. Нас беспокоило, остались ли компьютерные дискеты в «Кнолле», но Мо сказал, что, по его мнению, Сюзанна работала с ними на своей конспиративной квартире.

— Будем надеяться, что они держали их в зашифрованном виде, — вмешался Мак. — В них содержатся сообщения и доклады об операции «Вула» почти за два года работы.

Это соображение сделало обстановку на нашем совещании ещё более мрачной. Билли справедливо заметил, что снятие запрета с АНК привело к возникновению атмосферы расслабленности. В подпольных структурах возникло чувство самодовольства. Мы все признали нашу общую ответственность за случившееся. Вину нельзя было возложить на кого-либо конкретно. Мы распределили между собой работу по снижению вреда от происшедшего.

В воскресенье после обеда, выполнив свои задачи, мы с Маком появились «на поверхности», чтобы принять участие в массовом митинге, что также должно было служить объяснением нашему появлению в Дурбане. Зал был набит до отказа и нас встретили стоя и бурными аплодисментами. Пребывание среди наших сторонников вдохновляло нас, и я был приятно удивлён, увидев, что здесь помнили о моей роли в событиях начала 60-х годов.

Рано утром в понедельник мы уехали в Йоханнесбург. Утренние газеты сообщали о воскресном митинге. Мы потешались над мыслью о том, что дурбанской полиции безопасности может быть только из сообщений прессы стало известно, что мы нанесли визит в их город. Мы угадали в большей степени, чем сами предполагали. Позднее стало известно, что полиция в то же самое утро везла Гебузу в Йоханнесбург для продолжения допросов. Они не знали о нашей деятельности в субботу и воскресенье: когда они арестовали Гебузу в четверг, то первым делом потребовали, чтобы он сообщил им о нашем местопребывании.

Они арестовали Гебузу не в «Кнолле». Он заехал туда рано утром, чтобы повидать тех, кто там жил. В тот момент казалось, что всё нормально, но дом уже был под наблюдением. За Гебузой было отправлено «сопровождение» и через несколько километров его вынудили остановиться на обочине дороги. Гебузу вытащили из машины, прижали к земле, приставили пистолеты к голове и начали требовать: «Где Мак? Где Ронни?».

Гебузу удивили эти настойчивые требования. Дурбанская полиция безопасности, узнав о нашем предыдущем пребывании в стране от арестованных Чарльза и Мбусо, очевидно не знала, что мы больше не находимся на нелегальном положении.

— Но ведь они получили неприкосновенность, — запротестовал Гебуза.

Ничего этого я не знал в то утро, когда нажал на педаль газа и мы отправились в Йоханнесбург. Мак и я ехали молча, каждый думая о той неопределённости, в которой мы оказались. У меня было чувство, что несмотря на полную заправку бензином, мы по-прежнему ехали на пустом баке.



Когда дела начинают идти плохо, вы ни в коем случае не должны показывать окружающим, что волнуетесь. На следующий день после возвращения в Йоханнесбург я уже работал, как обычно, в штаб-квартире АНК, а Мак участвовал вместе с Джо Слово в пресс-конференции, посвящённой подготавливаемому возобновлению деятельности партии.

На этот день было намечено много встреч. Сначала я участвовал в совещании в штаб-квартире АНК. Затем мне нужно было посетить товарищей в Центральной тюрьме Претории. Вечером нужно было выступать на митинге, посвящённом созданию йовилльского отделения АНК.

Мой пейджер начал подавать сигналы во время утреннего со вещания аппарата АНК. Пока председательствующий осуждающе смотрел на меня, я краем глаза посмотрел на сообщение, которого гласило: «Розенкранц вернулся». Здесь же был кодированный номер телефона.

Это послание означало, что у меня будет ещё более хаотичный день, чем я предполагал. Я с нетерпением ожидал этого послания, так как «Розенкранц» — шутливое обозначение двух симпатичных женщин с кодовыми именами «Роза» и «Келли», которым надо было как можно быстрее уехать из страны. Эти две молодые женщины были нашими сторонницами-иностранками и они предоставляли мне убежище в Дурбане. После моего отъезда в Лондон в июне мы решили больше не держать этот конспиративный дом и отпустить их домой, в Северную Америку, если они захотят уехать. Они спросили меня, можно ли им сначала проехаться по стране и принять решение после этого. Я согласился и объяснил, как связаться со мной. После арестов в Дурбане я переживал за их безопасность. Один из арестованных товарищей знал их, хотя и не знал их настоящих имён. Я попросил разрешения покинуть совещание — председательствующий отнёсся ещё более неодобрительно к моему странному поведению — и поспешил выйти из здания АНК в поисках непрослушиваемого телефона.

«Хэллоооу, — жизнерадостно ответила Роза из своей квартиры в Хилбрау. — Я думаю, что это наш дружок Джене-поющий ковбой». Она обожала розыгрыши. «Джене» было одним из моих кодовых имен, а шутка о поющем ковбое происходила из того, что я обожал популярную в 40-е годы песню Дене Отри «Не отгораживай меня». Я немедленно договорился о встрече с ней в тихом кафе.

Роза сидела за столом. Её голова с коротко остриженными волосами была склонена над романом. Несмотря на холод, она была одета в красную майку с короткими рукавами, голубую юбку из джинсовой ткани и в сандалеты без каблука.

— Тебе здесь не холодно? — спросил я, садясь за её стол.

— Но ведь на улице солнце, — ответила она.

— Как Келли? — спросил я. — Поездка была интересной?

— О, да, конечно. Мы чудесно провели время. С Келли всё в порядке. Она в прачечной-автомате. Скажи мне, почему ты ни когда раньше не направлял нас в Дракенсберг?

Роза было человеком, лёгким на подъем, и её страсть к вылазкам на природу была очень полезной для нас. Я вовлёк её в нашу деятельность в Лондоне и она работала на нас несколько лет, поставляя разведывательную информацию о пограничных районах. То, что она не могла сфотографировать, её спутница, Келли, которая была талантливой художницей, зарисовывала. Мы сделали тайник за задним сидением их машины и, как Роза выражалась, для них «было пустяком» ввозить оружие из соседних стран. Когда я обосновался в Лусаке, я обычно периодически встречался с ними в Ботсване или Свазиленде, чтобы услышать их сообщения и поставить задачи. Сейчас же я чувствовал, что полиция подбирается к ним, и с большим сожалением должен был отправить их.

Я вкратце рассказал ей об арестах в Дурбане, что, возможно, именно сейчас полиция идёт по их следам и что я хочу, чтобы они покинули страну в этот же вечер.

— Минутку, — сказала Роза, в голосе которой зазвучала нота презрения к опасности, — а почему арест г-на Адониса должен представлять опасность для нас?

Она давала клички каждому, предпочитая пользоваться ими вместо кодовых имен, а «Адонисом» был арестованный товарищ, который был очень красив.

— Хорошо, Роза, — сказал я, понимая, что мне нужно проявлять терпение, несмотря на чрезвычайные обстоятельства и на тот факт, что через час мне нужно было быть в Центральной тюрьме Претории. — Да, действительно, он не знает ваших на стоящих имен, а вы можете быть гражданами Канады или США. И он, конечно, не предрасположен выдавать вас или кого-то ещё. Но, как я уже вам говорил, никогда нельзя исходить из того, что человека, попавшего в тюрьму, не заставят говорить или он не будет в той или иной форме сотрудничать с полицией. Роза хотела прервать меня, но я сделал жест, чтобы остановить её:

— Подожди минуточку. Я подхожу к сути вопроса: наш друг Адонис знает, что вы уехали из дома в Дурбане. Если он будет вынужден что-то рассказать полиции — может быть для того, чтобы утаить более важную информацию — он может решить сообщить им этот адрес. Как только они доберутся до того дома, они, возможно, зацепятся за ваш след.

— Как! — запротестовала она. — Там же ничего не осталось.

— Ваша машина, — ответил я. — Хозяйка дома, соседи... нужно исходить из того, что любой из них может вспомнить номер машины, что приведёт к...

— Что приведёт к Грейс, — прервала она меня с торжеством. — Хааа. Ты забыл о Грейс. У-у-упи-и. Мы чисты.

— Извини, Роза. Я не забыл о Грейс...

Грейс, ещё одна американка, работала с ней за пару лет до этого, перед Келли, и машина была куплена на её имя. Они жили тогда в Йоханнесбурге.

Я сказал:

— Грейс использовала твой йоханнесбургский адрес, когда регистрировала машину. И, если тебе нужно напоминать об этом, хотя тот дом и был снят на её имя, но вы были в дружеских отношениях с вашими соседями, которые знали...

Здесь я остановился, чтобы усилить драматический эффект, потому что это было яблоком раздора между нами, и сейчас она должна была заплатить за это:

— Которые знали, — продолжил я, — что вы поступили в университет на театральные курсы.

Я остановился, чтобы дать ей должным образом усвоить смысл сказанного.

— Да, понятно, — коротко сказала она. — Они проверят в списках университета и обнаружат, что маленькая пожилая Роза на самом деле — «Мисс Мира». Итак, как ты думаешь, сколько времени им понадобится, чтобы вычислить моё настоящее имя? — спросила она с элементом тревоги, появившимся в голосе.

— Адонис был арестован в прошлый четверг — пять дней на зад, — ответил я. — У них была куча других вопросов, требовавших срочного внимания. Я не думаю, что ваш след был для них первоочередным — при всём его значении. Но мы не можем рисковать. Давай предположим, что в пятницу они доберутся до дурбанского дома. Если им повезёт, они немедленно найдут владельца — ты помнишь, как трудно было найти этого постоянно переезжающего человека. И если им по-прежнему будет везти, то он вспомнит номер машины. Но если даже это будет не он, то какой-нибудь ушлый сосед с хорошей памятью выложит всё на блюдечке, потому что, ты же понимаешь, у нас нет монополии на удачу. Теперь я чувствовал вдохновение и продолжал:

— Следующий шаг. Их компьютер должным образом выдает имя Грейс и ваш адрес в Йоханнесбурге. Это может произойти в конце дня в пятницу, но затем дела пойдут медленнее. Служба безопасности из Дурбана должна будет обратиться к коллегам в Йоханнесбурге, чтобы они продолжили это дело. Здесь пойдут задержки, так как начальство в Дурбане должно решить, что делать дальше. Это требует времени: сначала должны поступить доклады от тех, кто допрашивал, к руководителям операции, которые взвешивают и просеивают всю информацию и должны принимать различные сложные решения. Возможно, они захотят послать в Йоханнесбург своих специалистов, или, может быть, они отдадут предпочтение скорости и запросят руководство в Йоханнесбурге, чтобы те направили кого-то обследовать ваше прежнее место жительства. Возможно, они сначала обратятся в агентство по недвижимости, чтобы исследовать документы. Они обнаружат, что Грейс уехала оттуда восемнадцать месяцев назад. Они сосредоточатся на её поисках. Они будут проверять, осталась ли она в стране, и если да, то когда и как она выехала. Они будут также интересоваться новыми жильцами. Они не будут вламываться в дом, поскольку там могут быть наши люди, которые просто сменили Грейс. Поэтому в выходные дни они будут вести наблюдение за домом, начнут прослушивать телефон, осторожно опрашивать соседей, делать невинные подходы к самому дому.

— Да, — сказал я, кивая головой и больше разговаривая с собой, чем с ней, поскольку всё больше убеждался в правильности своих расчётов. — Да... это займет у них все выходные и даже часть понедельника, самое раннее. Если они решат, что это дело срочное и нужно действовать энергично, они решат навестить обитателей дома и задать им прямые вопросы. Это может произойти в понедельник вечером, когда люди возвращаются с работы или, возможно, сегодня утром, до того как жильцы включатся в ежедневную рутину.

Роза смотрела широко раскрытыми глазами.

— Сегодня утром? Ты действительно говоришь об утре этого дня? Вот это да!

Она собралась и села прямо, а не облокотившись на стол, как я застал её, когда пришёл. Теперь она смотрела прямо на меня и живо впитывала мои оценки.

— Хорошо, давай прямо. Полицейским везёт и они прослеживают меня до Йоханнесбурга. Они начинают задавать людям вопросы. Они начинают с хозяйки. Там бесполезно. Она была постоянно «закрыта на обед» — никогда не знала, какое сейчас время дня.

Затем она прикинула, какие шансы у полиции узнать что-то у соседей:

— Самая большая компания бомжей, которую можно себе только представить. Один или двое были в каком-то смысле мо ими приятелями. Они не из тех, кто будет с удовольствием говорить обо мне с незнакомцами.

Я стал проявлять нетерпение, и она сдалась:

— Хорошо, будем считать, что удача по-прежнему на стороне Гестапо и один из соседей действительно ляпнет, что я училась в университете. И им не понадобиться угрожать ему вырвать ногти, потому что одного устрашающего взгляда достаточно, чтобы его артикуляционный аппарат произнёс слова — «театральное отделение». Обычный запрос — и выпрыгивает моё настоящее имя.

Она обеими руками обхватила свою шею и взмолилась:

— Джене, скажи мне всё прямо. Сколько у нас времени? Я понял, как мне будет не хватать её чувства юмора:

— Исходя из нашего сценария, полиция могла начать рас спрашивать жильцов в йоханнесбургском доме не ранее вчераш него вечера. А скорее всего, только сейчас. Им должно повезти так, как требуется, чтобы наткнуться на золотую жилу, но если это произойдёт, то они смогут начать наводить справки в уни верситете сегодня во второй половине дня. Это означает, подру га, что чем раньше вы уедете, тем лучше.

Когда Роза согласилась, что «осторожность — это самая важная часть храбрости», мы провели ещё несколько минут, обсуждая дальнейшие действия, и настраивая её на необходимый образ мыслей. Как только я добился того, что она увидела опасность задержки, мне нужно было внушить ей — и через неё Келли — чувство уверенности. Наша гипотеза основывалась на том, что полиции нужно будет выбить у Адониса показания, которые наведут их на путь к моему конспиративному дому в Дурбане, сделать разработку зацепки за Грейс первоочередной и выйти на настоящее имя Розы через серию быстрых и удачных находок. Было возможно, но не вполне реально, что они смогут в этот же день выйти на театральное отделение университета с описанием молодой женщины чуть старше тридцати лет, говорящей с американским акцентом, настоящее имя которой они не знают, поскольку она скрывала его от своих соседей, чей адрес был фиктивным, но которая, как полагают, поступила на это отделение в феврале 1989 года.

— Я думаю, что даже если они сработают профессионально, у нас по-прежнему есть пара дней в запасе. Но у нас нет времени, чтобы расслабляться, — сказал я деловым тоном. — Забронируй места на первый же вечерний самолёт. Убери машину с улицы. Я позже отправлю её в какое-нибудь безопасное место. Будьте готовы к пяти часам вечера. Я отвезу вас обеих в аэропорт. Иди собирать свои вещи, Розенкранц!

К полудню я был около ворот Центральной тюрьмы Претории. Питер Харрис — юрист, специализирующийся в области прав человека, ждал меня. Мы поприветствовали друг друга и он выразил надежду, что нас скоро впустят. Через пять минут он потерял терпение и через переговорное устройство сумел выйти на кого-то из тюремного начальства.

Он пожаловался на задержку. Изнутри начали приносить извинения, что меня удивило, и с шипением в гидравлической системе огромные ворота начали нехотя открываться. Мы вошли в приёмное помещение. Один из надзирателей, управлявший дверью, нажал на рычаг и она со шипением закрылась за нами. Питер объяснил, что эта хитроумная система и другие меры безопасности появились после побега Алекса Мумбариса, Тима Дженкина и Стефена Ли в 1979 году.

Перед тем, как идти дальше, мы сдали свои документы. Питер объяснил, кто мы такие и с какой целью пришли. Нас пропустили через рамку детектора металла, чтобы проверить, не несём ли мы тайно оружие. Затем нам сказали подождать.

У меня появился комок в горле при мысли о том, что если бы я не ушёл за границу в 1963 году, то это место было бы моим домом на двадцать лет. Хотя я думал о прошлом, другая часть моего мозга содрогалась от мысли о том, что у меня ещё есть возможность попасть сюда.

Нам сказали, что заключённый, которого мы хотели увидеть, ждёт нас. Снова гидравлическое шипение и мы пошли по натёртому полу перехода, через зарешёченные двери и затем вошли в комнату.

Там, одетый в оливково-зелёную форму, стоял Дамьен Де Ланге, отбывавший 25-летний срок. Мы бросились в объятия друг другу. Он выглядел подтянутым и здоровым, и я сказал ему, что в этой форме ему завидовали бы товарищи в лагерях. Дамьен широко улыбнулся. Он знал, что оливковую форму носят кубинцы и что именно эта форма являлась предметом зависти бойцов МК от Анголы до Танзании. Нам сказали, что у нас 45 минут на встречу, которая, к моему удивлению была «контактной» (прим. — позволявшей прямой контакт людей, без разделительных перегородок).

Это было первое «контактное» посещение, которое было разрешено Дамьену за последние два года. Я поздравил его с женитьбой на Сюзанне, которую я также надеялся увидеть в соседней «женской секции». Он показал мне своё обручальное кольцо и сказал, что получил поздравительную открытку от Элеоноры.

Сержант из тюремной службы наблюдал за нашей встречей. Я высказал впечатление, что отношение со стороны официальных лиц было неплохим. Дамьен быстро всё понял и засмеялся: «Сейчас эти ребята ведут себя наилучшим образом, потому что... это новая Южная Африка», сказал он, имитируя Де Клерка.

Он и другие заключённые, которых мне удалось повидать в этот день, больше всего хотели знать, что процесс переговоров будет означать с точки зрения их приговоров. Я встретился ещё с Яном Робертсоном, осуждённым вместе с Дамьеном, а также с двумя заключёнными, которые находились в камере смертников. Это были Мтетели Мнкубе и Зонди Нондула. Они были приговорены к смерти за операцию на границе, в ходе которой погибли полицейские. Мы разговаривали через внутреннюю переговорную систему и через стеклянную перегородку могли видеть друг друга.

Я сообщил им, что руководство настаивало на том, чтобы их освободили, как часть предварительных условий для полноценных переговоров. Я пообещал им, что если необходимо, мы начнем массовые действия, чтобы добиться выполнения этого требования. Хотя мне хотелось оставить их с чувством надежды, я был осторожен, чтобы не вызвать излишних ожиданий в отношении возможности скорого освобождения. Я призвал их сосредоточиться на учёбе. Правительство явно будет тянуть время «используя вас, политзаключённых, в качестве заложников для обмена на уступки с нашей стороны, которые нам было бы трудно сделать».

Кульминацией визита была встреча с Сюзанной. Мы сидели за маленьким столом, после того, как я сердечно обнял её не только от себя, но и от имени моей жены и сыновей, которые её хорошо знали. Всё это происходило в присутствии надзирательницы.

Меня удивило, что она выглядела просто блестяще. Она была одета в хорошо сшитые бежевые брюки и зимний свитер, одетый поверх рубашки. Её волосы, ярко-рыжего цвета, были уложены. На ногтях был маникюр.

— Они относятся к нам неплохо, — ответила она жизнерадостно. — И в самом деле, они предпочитают, чтобы мы выглядели хорошо, делали перманент, отращивали ногти, даже советуют, чтобы мы натирали ноги кремом, как делают сами.

Она засмеялась. Надзирательница пыталась выглядеть безразличной, но это, конечно, была уже не консервативная африканерка с каменным лицом, как в прошлые годы.

— Они думают, что если мы будем выглядеть нарядно, то перестанем быть коммунистами. Но я намерена превратить вот эту в сторонницу марксизма-ленинизма, — сказала она шутливо, показывая пальцем на надзирательницу.

Перед тем, как я ушёл, Сюзанна сумела передать мне информацию, от которой у меня волосы на голове стали дыбом.

— Ты помнишь эту твою приятельницу-хиппи? — спросила она меня, не меняя тона голоса. — Ну, ты помнишь, эту, трансатлантическую.

Она имела в виду Розу, хотя абсолютно не могла предположить, что я встречался с ней этим утром.

— Да, конечно, — ответил я, навострив уши. — Она была бы счастлива быть на твоей свадьбе.

— Ты знаешь, Слаг однажды видел её, — продолжала она, и я понял, что она могла иметь в виду только Хью Лагга, её партнёра, который её предал. — Он сделал прекрасный рисунок, — продолжала она, — очень похожий на неё, для «бобби» (полиции). Я знаю, потому что бобби показал его нам и спросил, знаем ли мы, кто это. Но, конечно, никто из нас ничего не знал.

С мыслями, вращающимися с бешеной скоростью, я обнял её на прощание, расстался с Питером и помчался в Йоханнесбург. Уже было больше четырёх часов. Роза однажды доставляла оружие Дамьену, а Лагг, который был художником, мог заметить её.

Роза и Келли уже собрались и были готовы ехать. Обе выглядели расстроенными. У Келли был подарок для меня — рисунок поющего и играющего на гитаре ковбоя, сидящего на коне. В нём было забавное сходство со мной, вплоть до кустистых бровей. Роза перетаскивала багаж и ворча подталкивала нас к двери: «Джене, ты убиваешь меня. Самолёт вылетает меньше, чем через час».

Во время поездки в аэропорт я рассказал и о моём визите в тюрьму, и о портрете Розы, сделанном Лаггом, но сказал, что это вряд ли может изменить наши планы. Это просто означало, что если их поймают, то они окажутся в более тяжёлом положении.

Мы резко, с визгом тормозов остановились около зала вылетов за границу аэропорта Ян Сматс. Нельзя было терять ни секунды. Носильщик поставил вещи на тележку и они ринулись на регистрацию. Полицейский, регулировавший движение, махнул мне, чтобы я отогнал машину на стоянку, поэтому я помчался на регистрацию только через пять минут. Мне нужно было убедиться в том, что они улетели без помех. Внутри аэропорта было много пассажиров. К многочисленным стойкам регистрации выстроились очереди. Но к моему удивлению, нигде не было признаков Розы и Келли. Я не мог поверить своим глазам. Я опять осмотрелся, на этот раз более тщательно, медленно проведя глазами по залу, затем перешёл с одного места на другое, поскольку их могли заслонять от меня группы пассажиров или кучи багажа. Затем я побежал к тому месту в конце зала, откуда можно было видеть, как пассажиры проходят паспортный контроль. Но нигде не было даже их признаков. Я вновь вернулся к тому месту, где высадил их из машины. Если они опоздали на регистрацию — а мы приехали буквально в последнюю секунду перед её окончанием — то они должны были бы ждать меня там. Затем появился носильщик, который, как мне показалось, отвозил их багаж. Но от него я ничего не добился.

Осенённый новой идеей, я вернулся в зал вылетов. Если Роза и Келли сели на самолёт, то я мог узнать об этом на регистрации. К этому времени возле дюжины стоек было всего несколько пассажиров. Я обратился к одному из клерков на центральной компьютерной стойке, сказал ему, что я опоздал и хотел бы знать, улетели ли две мои племянницы.

Он постучал по клавишам компьютера, просмотрел список пассажиров этого рейса, нахмурился и повторил эту операцию снова. Затем он сказал, что «таких пассажиров» на рейсе, который я назвал ему, не было. От этого известия кровь застыла у меня в жилах.

Внезапно я всё понял: Роза — хитрая бесовка, по-видимому, при покупке билетов сознательно изменила написание их фамилий. Как, например, если бы вместо фамилии «Шерман» купить билет на фамилию «Герман». Поэтому если бы власти искали в списке пассажиров «Шерман», то они прошли бы мимо «Герман». Обычно при регистрации паспорт сравнивается с билетом. Лёгкое изменение фамилии не должно было создать большой проблемы, особенно если была очередь.

Я объяснил, что «мои племянницы» заказывали билеты по телефону и поэтому, возможно, их фамилии были записаны неправильно. Я предложил несколько вариантов их фамилий, которые можно было бы поискать в компьютере. Он сделал, как я его попросил, и вновь уставился на экран компьютера. Потом он посмотрел на меня и сказал:

— Там есть что-то похожее. Но мне нужно выяснить на пятой стойке. Оператор там, вероятно, сможет подтвердить. Сколько им лет?

— О, они чуть старше тридцати. Брюнетка с короткими волосами и блондинка с волосами до плеч.

Я повернулся, чтобы идти за ним, и резко остановился. Около пятой стойки был человек из полиции безопасности, с которым я противоборствовал в Лондоне и Свазиленде — Крейг Уильямсон. Говорили, что он ушёл из полиции. А теперь он стоял здесь, по-прежнему краснолицый и тучный, разговаривая с группой людей, у которых на лицах буквально было написано: «Особый отдел». Оператор компьютера пытался привлечь моё внимание.

Я опасался, что Уильямсон мог посмотреть в мою сторону, хотя я и был в фальшивых очках и в кепке, надвинутой на глаза.

Я скользнул за колонну, полностью утратив интерес к компьютеру и убеждённый в том, что Роза и Келли задержаны и что Уильямсон приехал допрашивать их. Создавалось впечатление, что полиция действовала гораздо быстрее и умнее, чем я предполагал.

Но после того, как мне удалось успокоить сильное сердцебиение, я заметил, что Уильямсон нёс на плече сумку, а в руках у него был портфель. По крайней мере один из его спутников тоже был с сумкой. На весах стойки регистрации находилось несколько чемоданов. Спутник Уильямсона с дорожной сумкой был седовласым человеком с респектабельной внешностью и в очках. Мне показалось, что я его уже видел. Порывшись в памяти, я вспомнил газетную фотографию бригадного генерала Эразмуса, возглавлявшего полицию безопасности Йоханнесбурга. Он был снят с Оливией Форсайт после её побега из Луанды. Пока я размышлял, Эразмус неторопливо прошёл мимо меня к телефону-автомату.

Я пошёл за ним и взял трубку в соседней кабинке. Но ему не удалось дозвониться, поэтому я ничего не услышал. Он скоро вновь присоединился к Уильямсону. К моему облегчению, они попрощались с провожающими, и пошли на самолёт, вылетавший в Лондон. У меня снова возникла надежда. Создавалось впечатление, что их присутствие здесь было чистой случайностью. Я надеялся, что просто проморгал вылет Розы и Келли.

Я пошёл назад к машине, надеясь, что не очень сильно опоздаю на митинг йовилльского отделения. Он должен был состояться в школе «Барнато-парк» в Береа, поскольку в Йовилле подходящего места не нашлось. На митинге было много народа.

Я начал свое выступление, сказав: «Сегодня был очень необычный для меня день. Я был в двух местах, от которых всегда старался держаться подальше. И тем не менее, ощущение осталось самое приятное. Во-первых, сегодня утром я посетил товарищей в Центральной тюрьме Претории. Они не пали духом и мы обязаны позаботиться о том, чтобы добиться их освобождения как можно раньше. А во-вторых, моя сестра училась вот в этой школе. В те годы это была школа только для девочек и только для белых девочек. Такой сторонник мужского превосходства, каким я был в те времена, пришел бы в ужас от мысли о том, что в один прекрасный день он будет здесь выступать. Должен сказать, что я испытываю сейчас удовольствие...»

После того, как я закончил своё выступление, было задано несколько вопросов, затем мы перешли к обсуждению конкретных дел. Встреча закончилась в одиннадцать часов вечера. Всё это время я надеялся получить на свой пейджер сообщение от Розы и Келли. Мы договорились, что как только они благополучно доберутся до места назначения, а это было всего в часе лёта от Йоханнесбурга, они пошлют сообщение на мой пейджер. Всего-то и нужен был международный телефонный звонок оператору пейджинговой компании. Но небольшой прибор на поясе у меня молчал.

Когда в этот вечер я добрался до кровати, я чувствовал себя истощённым. Мои друзья должны были добраться до места около 7.15 вечера. Если бы им удалось найти телефон в аэропорту, то можно было ожидать звонка примерно в это же время. К 8 часам они должны были разместиться в гостинице. К 9 часам вполне можно было ожидать, что они выйдут на меня. Но уже была полночь. Несмотря на отъезд Крейга Уильямсона, меня снова начала тревожить мысль, что они были схвачены в аэропорту Ян Сматс. Меня мучило видение их в отдельных камерах, подвергающихся допросу под резким светом ламп злобными костоломами с садистскими наклонностями. Я ворочался и переворачивался всю ночь и, как показалось, задремал только к утру.

Меня разбудили сигналы пейджера. Я мгновенно включил свет. Было около 6.30 и сообщение гласило: «Розенкранц доехала благополучно». Там же был кодированный номер телефона и номер комнаты. Скоро знакомый голос ворковал по телефону: «Это, должно быть, Джене, поющий ковбой...»

Роза быстро объяснила, что их протащили через регистрацию и паспортный контроль меньше, чем за пять минут.

— Мы пытались задержаться, но они сказали, что в этом случае мы не попадём на самолёт.

Она извинилась за то, что не позвонила предыдущим вечером, но, по-видимому, были повреждения на линии.

— Розенкранц, — сказал я, — когда-нибудь, (надеюсь, что скоро, когда всё придет в норму) вы, ребята, должны вернуться.

К сожалению, ей не довелось вернуться. В своей родной Америке у неё обнаружилась неизлечимая болезнь и через несколько лет она умерла. Незадолго до кончины Нельсон Мандела, президент демократической Южной Африки, прислал ей специальное послание с благодарностью за её отвагу и вклад в дело освобождения страны.

Роза — это было кодовое имя Хоуп Эдинбург, вдовы южноафриканского журналиста Чарльза Блумберга, работавшего моим оперативным разведывательным сотрудником вплоть до смерти в Лондоне в 1986 году. После Хоуп осталась её дочь Эмуна.



Утром 18-го июля я снова поехал в аэропорт Ян Сматс. На этот раз я ехал в составе кортежа, в котором было всё руководство АНК. Впереди кортежа ехали два мотоциклиста-полицейских. Мы ехали встречать Нельсона Манделу, который возвращался со своей женой Винни из поездки в США. Это был особый случай, ибо в этот день Манделе исполнялось 72 года.

Я видел Манделу первый (и последний) раз на подпольной встрече в 1962 году, незадолго до его ареста. Он стал стройнее, поседел, его лицо было покрыто морщинами. Но он выглядел поразительно крепким и здоровым. Он был уже не таким молчаливым, как в бытность 40-летним руководителем нашей партизанской армии, когда в те годы его называли «Чёрным Пимпернелем».

Я даже не успел подумать, вспомнит ли он меня, как моя рука очутилась в его твёрдом рукопожатии и он уже произносил: «Как поживаешь, парень? Говорят, что ты по-прежнему военный. Но ты прибавил в весе. Тебе нужно будет бегать трусцой вместе со мной».

Я был удивлён также тем, что Винни помнит меня. Мы обнялись. Когда я выразил удивление, она засмеялась, сверкая глазами, и сказала: «Чёрт побери, мы все эти годы следили за тем, что вы, ребята, выделывали. Это придавало нам силы».

Следующая неделя прошла быстро. Подготовка к возобновлению деятельности Коммунистической партии поглощало большую часть моего времени. Затем в течение трёх дней шло заседание руководства АНК под председательством Манделы. На нём вырабатывался наш подход к следующему раунду переговоров с правительством, который должен был состояться в Претории 6 августа. На этом заседании мы приняли историческое решение приостановить вооружённую борьбу, чтобы продемонстрировать правительству нашу готовность к политическому урегулированию. Обязанность сформулировать эту резолюцию выпала на Табо Мбеки, Джо Слово, Мака Махараджа и на меня.

Мы внимательно следили за ситуацией в Дурбане, где был задержан ещё и Билли Нэйр. Мы с Маком не исключали возможности того, что нас тоже «повяжут».

Затем мы узнали, что министр иностранных дел Пик Бота информировал представителей дипломатического корпуса о раскрытии так называемого «Красного заговора», направленного на то, чтобы вызвать вооружённое восстание и сорвать переговоры. Поэтому я никоим образом не был удивлён, когда они нанесли удар, арестовав в среду, 25 июля, Мака Махараджа. Как только на мой пейджер пришло это сообщение, я понял, что если бы в тот день я был в здании АНК, то меня наверняка арестовали бы по пути с работы.

Я сделал полный круг вокруг просторно раскинувшегося «большого» Йоханнесбурга и съехал с автострады около статуи золотодобытчика в Истгейте. Прошёл час после того, как я получил сообщение об аресте Мака и я ехал к дому моих друзей. Их дети уже должны были спать.

Я медленно проехал мимо их дома, расположенного в тенистом пригородном районе. В белых пригородных районах, как и в центре Йоханнесбурга, улицы пустели с наступлением сумерек. Дома были превращены в крепости с высокими стенами, с натянутой сверху режущей проволокой, с дверьми, снабжёнными переговорными устройствами и надписями, предупреждающими возможных взломщиков об опасности, поскольку территорию охраняли злые собаки и фирмы, обеспечивающие вооружённую охрану (стоит только нажать кнопку). Полувоенные надписи типа «Вооружённый ответ», «Первая сила» или «Часовой Сандтона» стали столь же обычным явлением, как плавательные бассейны и джакузи.

Я объехал вокруг квартала и проехал мимо дома во второй раз. Напротив входной двери не было ни машин, ни каких-либо незнакомцев поблизости. Я поставил машину за углом и проскользнул к дому.

В отличие от других домов по соседству, у этого дома не было никаких признаков воинственности за исключением взволнованного лая собаки, когда я подошёл к входной двери и позвонил. Дверь открылась и маленький терьер начал требовать, чтобы с ним поиграли. Его хозяин дружески поприветствовал меня.

— Ты один? — спросил я.

— Да, только мы с Сарой.

Я прошёл за ним на кухню, где его жена занималась приготовлением ужина.

— Ты поел? — спросила она. — Этого хватит на всех. Скоро будет готово.

Мы трое сели и мой друг, острый на язык писатель Эррол разлил выпивку. Он передал мне стакан с неразбавленным шотландским виски, который я опорожнил одним залпом. «Это как раз то, что мне нужно, — объявил я. — Я бы повторил». Эррол присвистнул, а Сара подняла брови, когда я добавил: «Мак арестован».

Я рассказал о последних событиях. Они начали работать со мной ещё до того, как поженились, когда учились в Англии. Они помогали мне, когда я проник в страну для участия в операции «Вула». Я часто останавливался у них, ночуя в отдельной комнате. Они даже назвали свою собаку в мою честь, поскольку у неё тоже были кустистые брови. Она отзывалась на кличку «Макс». Это было кодовое имя, под которым они меня знали в Лондоне.

И у Эррола, и у Сары было хорошее чутье на политические вопросы. У них не было репутации «левых» и были отличные связи с прессой, дипломатическим корпусом и «просвещённой» частью правящей Национальной партии — крылом «йаппи», как их называл Эррол. Я часто полагался на мудрые оценки Эррола и Сары, чтобы разобраться в запутанной и быстро меняющейся ситуации. Это было очень важно, учитывая то, что я провёл много лет в изгнании. Они очень сильно помогли мне приспособиться к изменившимся условиям.

Проблема, которую мне нужно было решить немедленно, заключалась в том, следовало ли мне выполнить данное мной обещание выступить на следующий день на обеде в Ассоциации иностранных корреспондентов. Мы обсудили опасности, которые могли возникнуть, и, с другой стороны, огромный выигрыш для нашего движения, если бы мне удалось публично заявить о нашей оценке происходящего.

— Все эти международные клячи будут есть из твоих рук толь ко потому, что ты рискнёшь показаться на их обеде, — предположил Эррол, широко улыбаясь.

— Завтра все провода будут гудеть от сообщений об аресте Мака, — продолжал он. — После выступления Пика Боты перед дипломатами, которое, как мы сейчас видим, было направлено на то, чтобы прикрыть тылы режима перед этим идиотским поступком, Де Клерк и компания начнут пропагандистское наступление, чтобы оклеветать партию и ослабить позиции АНК на переговорах.

Сара, которая внимательно слушала, подняла палец, тоже широко улыбаясь:

— Ты обыграешь их, — засмеялась она, — тем, что дашь свою версию событий раньше, чем они. Помни правило: именно первая интерпретация новостей производит наибольшее впечатление.

Казалось, что практически все иностранные журналисты Йоханнесбурга собрались к часу дня на следующий день, в четверг, 26 июля, в «Кухне Майка» — дорогом ресторане, переделанном из элегантной старой виллы в пригороде Парктаун. Эррол высадил меня на соседней улице и я не торопясь пошёл туда, одетый слегка небрежно и пытаясь выглядеть как можно спокойнее.

Меня приветствовал Джон Баттерсби — председатель Ассоциации и корреспондент газеты «Крисчиан Сайенс Монитор», издающейся в Филадельфии. Он поблагодарил меня за то, что я выполнил свое обещание. При этом он выглядел более встревоженным, чем я. Он провёл меня по дорожке сада к ресторану, который был набит посетителями. Мы вошли в обеденный зал, наполненный журналистами. Более пятидесяти пар глаз повернулось ко мне.

— Мы благодарны Ронни Касрилсу за то, что он пришёл, — начал Джон, представляя меня. — Вряд ли нужно подчёркивать, что это едва ли будет одним из наших обычных обедов. С учётом того, что Мак Махарадж был арестован вчера вечером, и слухов о так называемом «Красном заговоре», Ассоциация не хотела бы задерживать Ронни слишком долго.

Перед тем, как я начал говорить, Джон спросил меня, не хотел бы я выпить. Я заказал большую порцию виски.

После волнений предыдущих двух недель я почувствовал большое удовольствие от возможности нанести ответный удар по правительству и, особенно, по полиции безопасности. Поскольку отчеты о моём выступлении в «Кухне Майка» появились в многих средствах массовой информации, включая международные телекомпании, я считаю возможным дать слово журналистам. Статья Шона Джонсона в йоханнесбургской газете «Уикли мейл» за 27 июля даёт представление о случившемся.

В статье, сопровождаемой моей фотографией с подписью «Красный Пимпернель» и под броским заголовком «Беглец Ронни Касрилс бросает вызов утверждениям правительства о заговоре» и «Супермозг «красного заговора» выходит из укрытия для беседы ...и порции виски» Шон писал:

«Мне лучше стоять рядом с окном», — сказал Ронни Касрилс, человек, которого в этот момент полиция, несомненно, ищет особенно активно и который вчера смело появился из «подполья», чтобы встретиться с журналистами.

Хотя полиция, по-видимому, сидит у него на хвосте, один из ведущих членов Исполкома АНК, бывший руководитель разведки и член Коммунистической партии ... решил («авантюристически», по его собственному признанию) выйти из подполья и публично осудить сделанное правительством на этой неделе заявление о «Красном заговоре».

Это была, несомненно, самая необычная сцена из всех, когда-либо происходивших на «Кухне Майка»... Касрилс поразил журналистов, выполнив давнее обещание выступить перед Ассоциацией иностранных корреспондентов: он появился в ресторане, несмотря на активные разговоры о том, что он — следующий в полицейском списке.

Касрилс, явно напряжённый, но улыбающийся и отпускающий шутки, войдя в зал ресторана, попросил двойную порцию виски («не топите виски в воде») и извинился за то, что не может сесть и неторопливо пообедать. «Я надеялся, что смогу побыть здесь достаточно времени, чтобы отведать вегетарианскую котлету... но сейчас, как мне кажется, мне будет лучше убраться отсюда через несколько минут».

Касрилс сказал, что полиция предполагала схватить его одновременно с Маком, но «мне слегка повезло, точно так же, как и в 1963 году, когда мне удалось избежать ареста».

Когда ему задали вопрос, не собирается ли он покинуть страну, чтобы избежать ареста, кажущегося неизбежным, Касрилс сказал, что он провёл в изгнании уже слишком много времени. «На этот раз я не хочу уезжать. Мне очень нравится здесь... если меня арестуют, ничего страшного — на нашей совести нет ничего такого, чего нужно было бы стыдиться».

Он сказал: «Я буду делать всё для того, чтобы не быть пойманным и продолжать высказывать свою точку зрения. Вот почему я принял решение прийти сюда...». Когда время быстрых вопросов и ответов заканчивалось, Касрилс ещё раз извинился за то, что он должен срочно уйти и заявил, что он надеется на новую встречу с журналистами «следующий раз. Я не думаю, что эта глупость будет продолжаться слишком долго».

Когда он шёл к своей машине, в саду ресторана его вновь окружили репортёры. Женщина средних лет, обедавшая с ребёнком в саду под зонтиком, подошла к собравшейся толпе, чтобы узнать, что происходит.

«С кем это они говорят?», — спросил ребёнок. Женщина обратилась с этим вопросом к одному из журналистов и вернулась к ребёнку с выражением ужаса на лице. «Это коммунист», — сказала она. С этим Касрилс исчез.

Шон Джонсон опубликовал и ещё один отчет под заголовком «Сказка о коммунистическом заговоре... Это худший образец старомодной антикоммунистической мании», — утверждает Касрилс». Он был посвящён содержанию беседы с журналистами. В концентрированном виде в заметке говорилось: «Один из ведущих лидеров АНК вчера подтвердил, что «Умконто ве Сизве» продолжало переправлять бойцов и оружие в Южную Африку, но полностью отверг утверждения, что это противоречит духу мирного процесса. Касрилс добавил, что обвинения правительства в подготовке «плана восстания, вдохновляемого коммунистами», является «худшим образцом антикоммунистической мании».

В течение большей части обеда высоко над нашими головами кружил вертолёт без опознавательных знаков. Затем он полетел за «Мерседесом», предоставленным мне Ассоциацией, чтобы отвезти меня обратно. Но под прикрытием деревьев в саду ресторана мне удалось, однако, пересесть в другую машину и я исчез.



В субботу, 29 июля, Южноафриканская Коммунистическая партия, созданная 30 июля 1921 года и запрещённая в 1950 году, на массовом митинге, проходившем на футбольном стадионе неподалеку от Соуэто, объявила о возобновлении своей деятельности.

Я был членом партии с 1961 года. Поэтому я был твёрдо намерен не пропустить это событие. Кроме того, я считал, что появившись там, я бы подтвердил партийные традиции стойкости перед лицом репрессий.

В течение всей своей истории наша партия боролась за интересы рабочего класса и добивалась демократических прав для всех людей. Что бы наши оппоненты ни говорили о коммунизме и о партии, я был убеждён, что мы опирались на огромную поддержку.

К значению самого этого исторического события добавлялся драматизм усиливающегося скандала вокруг так называемого «Красного заговора». Полиция безопасности допускала «утечки» в прессу информации о своих успехах по операции «Вула», включая осведомлённость о проникновении в страну бойцов МК, о незаконном ввозе оружия и о существовании многочисленных «конспиративных домов», о получении ими компьютерных рас- печаток и утверждения о существовании «лондонской террористической связки», которая, как заявлялось, «причинит немало неприятностей как Маргарет Тэтчер, так и Нельсону Манделе».

Поскольку это больше соответствовало их целям, они пытались создать впечатление, что «Вула» была операцией Коммунистической партии, а не АНК.

Они неуклюже пытались привязать операцию «Вула» к конференции ЮАКП, в которой мы с Маком участвовали в конце мая, перед тем, как тайно покинуть Южную Африку. Она получила название «Тонгаатской конференции» по названию небольшого городка на побережье в провинции Наталь, где она проводилась. Основной темой дискуссии был вопрос о снятии запрета на партию и о деятельности партии после её выхода из подполья. Там присутствовало примерно двадцать человек, в том числе активисты подполья и наши основные сторонники из массовых общественных организаций.

В прессе доминировали утверждения полиции о том, что Джо Слово, который якобы был на встрече в Тонгаате, заявил, что ЮАКП не будет связана соглашением о прекращении огня. Затем, накануне партийного митинга, Де Клерк потребовал, чтобы Слово был удалён из состава делегации АНК, которая должна была встретиться с правительством на следующей неделе. Полиция безопасности делала глупую ошибку, а Де Клерк делал ошибку, веря утверждениям полиции.

— Слово и близко не было около Тонгаата, — сказал я Эрролу и Саре. — Он уже вернулся в Лусаку и сможет доказать это.

Полиция, по-видимому, получила полный протокол встречи в Тонгаате. В списке участников они наткнулись на имя «Джо».

— Хотите знать, кто такой «Джо?» — спросил я своих друзей. — Это Гебуза. «Джо» — его кодовое имя.

Да, это был Гебуза, «товарищ Джо», и в протоколе встречи была записана его точка зрения о том, что прекращение огня не относится к тем людям, которые должны защищаться. Он, в особенности, имел в виду людей в Натале, многие из которых даже не были сторонниками АНК, но подвергались нападениям воинствующих деятелей «Инкаты» только за то, что они отказывались подтверждать их лояльность Бутелези.

Хотя полиция продемонстрировала свою эффективность арестом дурбанской группы, но они пришли к невероятным выводам.

— Они наткнулись на имя «Джо», — говорил я, — и хлоп, на панели загорается фамилия Слово.

— Тебе нужно встретиться со Слово и передать ему содержание нашего разговора, — сказал я Эрролу. — Это поможет ему во время выступления на митинге опровергнуть утверждения полиции. И скажи ему, что я собираюсь присутствовать.

Шум вокруг «британского следа» был поднят одной из йоханнесбургских воскресных газет утром того дня, когда должен был состояться митинг. Газета утверждала, что документы, захваченные в Дурбане, свидетельствовали о том, что гостеприимство британского правительства было использовано как прикрытие для подготовки в Лондоне членов ЮАКП и АНК «к актам насилия». Это дало мне ключ к пониманию того, зачем Крейг Уильямсон и бригадный генерал Эразмус садились на прошлой неделе на самолёт, вылетающий в Лондон.

В статье далее сообщалось: «Наблюдатели утверждают, что если бы г-жа Тэтчер была убеждена в подлинности документов и рассматривала утверждения полиции как достаточно серьёзные, г-н Мандела должен был бы осудить заговор или, возможно, столкнуться с изгнанием его организации из одного из её наиболее важных международных опорных пунктов».

Несмотря на зловещие утверждения о «террористической базе» на британской почве, г-жа Тэтчер никак не откликнулась. Британское правительство заняло более трезвую позицию в отношении этих событий. Действительно, в ходе операции «Вула» была создана компьютеризированная телефонная связь между Южной Африкой, Лондоном, Амстердамом и Лусакой, использующая систему кодов, однако это не противоречило британским законам. Я прошёл обучение в Лондоне по использованию нашей компьютерной системы по ускоренной программе под руководством Тима Дженкина. В порядке практики я участвовал в приёме и отправлении кодированных посланий из Южной Африки и Замбии через телефонную систему в Соединённом Королевстве.

Южноафриканская пресса, за небольшим исключением, клюнула на дезинформацию. Демонстрируя все признаки коллективной потери памяти, они обсуждали правительственные разоблачения так, как будто в стране никогда не шла освободительная борьба. Они отказывались понимать, что операция «Вула» началась более двух лет назад. Исходя из того, что переговоры только начались, АНК ясно заявил, что подпольные структуры не будут свёрнуты в течение некоторого времени.

Тот факт, что Махарадж, Гебуза, я и другие тайно прибыли в страну до, а не после отмены запрета на нашу организацию, не мог при честном анализе рассматриваться, как враждебное намерение. Готовясь к приостановке вооружённой борьбы, АНК чётко разъяснил, что она будет прекращена только после принятия новой конституции.

К тому времени, когда в тот холодный зимний день я без лишнего шума появился на футбольном стадионе около Соуэто, там собралась ликующая толпа примерно в 50 тысяч человек. Я приехал в гриме и поспешил в раздевалку, чтобы привести себя в состояние, соответствующее случаю. Я появился из туннеля, по которому игроки выходят на поле, в красной партийной рубашке с короткими рукавами, украшенной серпом и молотом и надписью «Укрепляй партию» на груди, и с шарфом цветов АНК (чёрный, зелёный и золотистый) поверх кожаной куртки, защищающей от ледяного ветра. Холодная погода не охладила ликующего настроения толпы, часть которой взорвалась приветствиями, когда они узнали меня в тот момент, когда я пересекал выжженное солнцем поле, направляясь к сцене, на которой собралось руководство.

Я обменялся рукопожатиями с Манделой, Слово и Сисулу, сидящими в первом ряду на большой платформе. Они были удивлены, но одновременно обрадованы моим появлением. Я сел рядом с другими товарищами. В это время хор, которому подпевали все присутствующие, начал исполнять «Интернационал».

Огромное число собравшихся — мужчин и женщин, молодых и старых, чёрных и белых, но прежде всего представителей африканского рабочего класса (среди них была большая группа шахтёров в касках) — приветствовали партию на её первом за сорок лет массовом митинге прочувственными словами:


Шерил Каролус, энергичная молодая руководительница из Западной Капской провинции, начала представлять членов партийного руководства. Сцена позади меня была украшена огромными флагами АНК, ЮАКП и КОСАТУ (профсоюзного объединения) — это были полотнища чёрного, зелёного, золотистого и красного цветов. Когда наступила моя очередь подняться и приветствовать толпу, Шерил представила меня, сказав: «Да, даже я не ожидала увидеть следующего товарища сегодня здесь с нами. Поскольку полиция никогда не могла поймать его, пресса называет его «Красным Пимпернелем!».

Нельсон Мандела поднялся, чтобы обратиться к огромной аудитории, над которой реяли бесчисленные знамена партии, АНК, профсоюзов, общинных и студенческих организаций из всех уголков страны. В своей жёсткой речи он воздал должное ЮАКП, которая была «надёжным другом, уважавшим независимость и политическую линию АНК».

Отвергая как «оскорбление» утверждения о «Красном заговоре», лидер АНК призвал правительство не создавать новых преград на пути к переговорам через раздувание «антикоммунистической истерии». К удовольствию толпы он ясно дал понять, что АНК не поддастся требованию правительства отстранить Слово от участия в следующем раунде переговоров. Ссылаясь на историю антикоммунистических кампаний в других странах мира, Мандела заявил, что те в правительстве, кто считает себя демократами, должны помнить уроки истории: «Запрет Коммунистической партии в 1950 году был лишь прелюдией к подавлению в нашей стране всей демократической оппозиции».

Обращаясь к вопросу о союзе ЮАКП и АНК, Нельсон Мандела заявил, что его опыт свидетельствует о том, что «ЮАКП никогда не пыталась навязать свои взгляды АНК» и добавил: «АНК рассматривает ЮАКП как надёжного друга и будет бороться за её право жить и действовать».

Под крики «Вива ЮАКП!» и «Вперёд к социализму» генеральный секретарь ЮАКП Джо Слово, одетый в отличный серый костюм, из-под которого, однако, многозначительно выглядывали красные носки, поднялся для выступления.

Воздав в эмоциональной манере должное заслугам ЮАКП и той роли, которую партия играла в течение 69 лет борьбы, Слово продолжил выступление, не оставив камня на камне от утверждений правительства о «Красном заговоре».

— Мы знаем, что стоит за отравляющим атмосферу наступлением против нас ... потому что у мирного процесса много врагов и некоторые из них находятся в ближайшем окружении самого Де Клерка. Они держат его на диете чудовищной лжи и клеветы на нашу партию. Они пытаются вбить клин между ЮАКП и АНК. Они, несомненно, больше заинтересованы в антикоммунистических интригах, нежели в создании условий для мира, — сказал он. — Все обвинения держатся «на трёх неправдах.

— Ложь номер один содержится в утверждении, что я участвовал во встрече в Тонгаате 19 и 20 мая. Отметки их собственного пограничного контроля покажут им, что я вылетел из Южной Африки в Лусаку 14 мая и вернулся 21 мая.

Ложь номер два заключается в том, что я якобы заявил на встрече в Тонгаате, что ЮАКП не будет связана соглашением о прекращении огня, достигнутым между АНК и правительством. Я никогда не говорил ничего подобного, ни на какой встрече, где бы то ни было.

Ложь номер три заключается в том, что операция под кодовым названием «Вула» якобы была операцией ЮАКП по созданию подпольных структур как часть заговора, нацеленного на срыв переговоров о мире. Они прекрасно знают, что это была операция АНК, начавшаяся в 1987 году и что на встрече в Тонгаате не упоминалось о доставке оружия. Это зафиксировано в протоколе встречи.

Утверждения правительства о коммунистическом заговоре являются попыткой замарать нашу партию. Именно они вынудили нас действовать скрытно и в подполье. Даже сейчас они пытаются заставить нас вернуться в погреба и подвалы.

Когда Слово закончил эту важную историческую речь, высоко в небе над стадионом начали собираться тяжёлые дождевые облака, а полицейский вертолёт уже в который раз совершал круг над нами. Я начал с лёгким волнением размышлять о том, удастся ли мне вернуться в безопасность этих «подвалов». Пробраться на стадион незамеченным было одно дело, а выбраться отсюда — совершенно другое.

У всех на виду я присоединился к другим лидерам и гостям, рассаживавшимся в дюжину машин, которые должны были отвезти их в расположенный неподалеку дом Манделы. Я сел в одну машину с Ахмедом Катрадой. Через несколько минут после того, как она отъехала от стадиона, полицейские машины заставили водителя Катрады остановиться. Они обыскали машину и багажник и после этого доложили по рации: «этого гада здесь нет».

В это время я был в другой машине, которая уносила меня в противоположном направлении. Машина Катрады на мгновение остановилась в туннеле на выезде со стадиона, я выпрыгнул и перебежал в раздевалку для футболистов, где надвинул на голову кепку и приклеил фальшивые усы. Конечно, я терял возможность принять участие в праздновании в доме Манделы, но поехать туда было бы слишком рискованно.

По сообщению одного из журналистов, «Инциденты (на «Кухне Майка» и партийный митинг) укрепили ту репутацию, которую проникавшие в страну бойцы создавали для Касрилса среди активистов в чёрных посёлках. Охота за ним продолжается, хотя полиция неоднократно утверждала, что ордер на арест Касрилса не выдавался. Ирония этой ситуации дошла до местных журналистов только через неделю, когда они поняли, что за те тридцать лет, которые прошли с момента вступления Касрилса в «Умконто», полиции никогда не нужен был ордер для ареста какого-либо политического активиста».



«Даже сейчас они пытаются заставить нас вернуться в подполье», — заявил Джо Слово на митинге ЮАКП. Я опять был в тени, но находиться «в бегах» в 1990 году было гораздо проще, чем раньше. Многие люди, воодушевлённые происходящими изменениями, были готовы оказать поддержку таким беглецам как я. На следующее утро после торжественного возобновления деятельности партии я сидел, читая сообщения печати об этом событии, на залитой солнцем лужайке. Это даже отдалённо не напоминало перестроенную конюшню в Клуфе в 1963 году, которая гораздо больше отвечала высказыванию Слово.

Конечно, нельзя было сказать, что опасность и напряжение исчезли. Реальность борьбы напоминала о себе через описание Мака Махараджа, неожиданно получившего разрешение на участие в похоронах родственника — в наручниках, окружённого офицерами полиции безопасности. На фотографиях он выглядел мрачным, но не сломленным. Это было странное время. В старые времена ему никогда бы не разрешили участвовать в похоронах. Но больше всего меня беспокоил арест моего старого друга Билли Нэйра, потому что опять он был в тюрьме, а я избежал ареста. Единственным утешением было то, что правительству необходимо было начать переговоры, поэтому они не могли держать наших людей под стражей дольше, чем несколько месяцев.

Некоторые из моих коллег в руководстве АНК предлагали, чтобы я в целях безопасности вернулся на несколько месяцев в Лусаку. Но Мандела, Сисулу и Слово передали мне, чтобы я просто на некоторое время «ушёл на дно».

В любом случае мне нужно было сосредоточиться на нескольких задачах. Они включали в себя установление связи с такими же «беглецами» как я, помощь им в подборе надёжных укрытий и в предоставлении средств для выживания. Снятие запрета на АНК и ЮАКП не означало, что подпольные структуры были распущены. Они по-прежнему нуждались в управлении. Сеть наших связей была широкой и надёжной, и я мог передвигаться по стране. Я редко оставался в одном месте более, чем на неделю. Дома, в которых приходилось жить, менялись от вилл в богатых пригородах до домиков в чёрных посёлках и сельских хижин.

Поскольку я передвигался только после наступления темноты, то днём у меня было много времени, чтобы расслабиться. Было приятно погреться в лучах зимнего солнца на лужайке позади дома, читая утренние газеты и слушая последние известия по радио. Я использовал это время продуктивно, готовя записки по различным вопросам для руководства или статьи для политических журналов, да и просто читая то, что раньше не было времени прочитать.

Я начал писать письма в газеты, вместо адреса подписывая «без определённого места жительства» или давая интервью по телефону в тех случаях, когда кто-то в подполье нуждался в защите. В то время редактором одной из наиболее серьёзных газет, «Бизнес Дэй», был Кен Оуэн. Он вёл очень агрессивную колонку и стоял на позициях правого либерализма. Он нападал на АНК и Коммунистическую партию с той же яростью, с какой он критиковал правящую Национальную партию. По моему мнению, в том, как Кен Оуэн вёл полемику, была всё та же слепая непримиримость, в которой можно было зачастую обвинить догматиков левого крыла, — относилось ли это к коммунизму или, например, к правлению большинства в то время, как Южная Африка нуждалась в открытом обществе. Мне нравилось, однако, что он был готов к спору и у него было чувство юмора. Я искал возможности скрестить с ним шпаги и почувствовал, что возникла подходящая ситуация, когда один из читателей обвинил средства массовой информации в том, что они были «абсолютно ненадёжными в изложении ключевых вопросов, затрагивающих интересы чёрных».

В качестве основного примера приводился так называемый «Красный заговор». Оуэн поместил под письмом читателя комментарий, в котором он заявил: «Мы не считаем, что эта критика относится к «Бизнес Дэй», которая сообщала об этом деле в сбалансированной и ответственной форме. Мы приглашаем сомневающихся проанализировать наши материалы».

Я ответил на это приглашение и написал письмо, которое было опубликовано под заголовком: «Колонка редактора совершенно ненадёжна». Поздравив газету за редакционную статью, в которой (после нескольких дней раздумья) было признано, что органы безопасности намеренно «сфальсифицировали информацию» в отношении так называемого «Красного заговора», я поддержал утверждения читателя:

«В колонке Кена Оуэна содержится ужасающее заявление, которое нельзя считать ни сбалансированным, ни ответственным, и которое показывает, что автор страдает от «паранойи Красного заговора» в наиболее крайней и опасной форме. Он пишет, что возобновление деятельности ЮАКП облегчит распознание коммунистов, и продолжает: «Теперь мы знаем, что змея существует, и у нас есть точка отсчёта, чтобы измерить её длину. Мы прослеживаем связи, которые исходят от ЮАКП и тянутся к другим политическим организациям, к благотворительным группам, к организациям, борющимся за права человека, к профсоюзам и к юристам, к средствам массовой информации и к религиозным лоббистским группам, то есть ко всем ветвям гражданского общества.» Это одна из самых чудовищных рекомендаций к развёртыванию антикоммунистической охоты за ведьмами, которые когда-либо появлялись на бумаге, и это отбрасывает нас к тем временам, когда умерший и не оплакиваемый сенатор Джо Маккарти с его слушаниями об антиамериканской деятельности держал в страхе Америку. От разрушительных последствий этого США ещё не оправились до сегодняшнего дня.

Заявление Кена Оуэна тем более поразительно, поскольку оно исходит от человека, который якобы защищает индивидуальные права человека, демократические свободы и открытое общество... Ваш читатель в конечном счёте совершенно прав. «Бизнес Дэй» или, по крайней мере, колонка Кена Оуэна совершенно ненадёжны в изложении ключевых вопросов, затрагивающих чёрное население».

Ещё один противоречивый автор, который показал, что у него есть чувство юмора, был Джонни Джонсон из «Ситизен». Это была печально известная правая газета, и она часто публиковала целенаправленные «утечки» информации из сил безопасности. По сообщению газеты, я якобы находился в штаб-квартире КО-САТУ — профсоюзного движения, во время полицейского налёта на неё в предыдущий день. В этом сообщении было опубликовано обстоятельное (и ошибочное) описание моей внешности. Я подумал, что неплохо было бы посмеяться над ними:

«Вашего бесстрашного репортёра можно поздравить с тем, что он «узрел» меня во время полицейского рейда на штаб-квартиру КОСАТУ... Печально для полиции, что она не успела отреагировать на его предупреждение, но в утешение, судя по вашему сообщению, она получила видеозапись, где я запечатлен среди зрителей ... а это, как я понимаю, уже что-то...

В вашем сообщении есть только маленькая ошибочка, которую я хотел бы исправить... В указанный день я не был одет в ярко-зелёную рубашку с отложным воротничком, которая описывается в статье. На деле на мне была жёлтая рубашка со стоячим воротничком. Не был я одет и в халат, покрытый заплатками из яркого материала. На мне был зелёный тренировочный костюм и чёрная повязка на голове, и того же цвета кроссовки «Адидас» (Да! Комбинация цветов АНК).

Что касается упоминания обо мне как о «миниатюрном», то наш репортёр путает меня с моим отцом, который, действительно, был лёгкого телосложения. Поскольку во мне больше 80 килограммов (я избегаю называть точный вес, поскольку не хочу облегчать жизнь полиции), я надеюсь, вы согласитесь со мной в том, что использованный описательный термин является слегка неверным.

Наконец, я отнюдь не «ушёл бочком и исчез за углом», когда заметил, что репортёр «Ситизен» рассматривает меня. Это было невозможно, ибо случилось так, что во время рейда я обедал в кошерном ресторане в Дорфонтейне и отведывал маринованную сельдь с варёным картофелем...»

Более зловещим обстоятельством было то, что в конце августа 1990 года правительство отозвало временное освобождение от преследования, выданное в начале года Маку Махараджу, Крису Хани и мне, тогда как оно было продлено остальным нашим коллегам в руководстве АНК. В то время, когда источники в органах безопасности и часть прессы пыталась изобразить нас как «ястребов», пытающихся «подорвать мирное урегулирование», АНК обвинил правительство в «создании неприемлемого климата».

Через прессу я выразил сомнение в искренности Де Клерка и проанализировал его намерения. Я сказал, что «его освобождение от преследований не стоит и двух пенсов» и добавил, что «Мак Махарадж имел освобождение от преследований и был арестован. Это было грубым нарушением договорённостей. Мне было выдано освобождение, но за мной охотятся. Освобождение от преследования Криса Хани отозвано, поскольку им не нравится то, что он говорит. Де Клерк использует освобождение от преследования как шантажист использует угрозы».

Отмена гарантий безопасности для Мака имела только академический интерес, поскольку он уже был в заключении. Хани в это время был в Транскее и пока он оставался там, он был в безопасности, поскольку Транскей имел статус «независимого» бантустана. Я тайно побывал там, чтобы проконсультироваться с Крисом, и мы решили, что мне следует оставаться в районе Йоханнесбурга, чтобы быть ближе к руководству. Как и Махарадж, мы поддерживали процесс переговоров и отвергали утверждение о том, что Движение было расколото на «ястребов» и «голубей». Подтверждением этому был тот факт, что в состав подкомитета, который готовил резолюцию о приостановке вооружённой борьбы, принятой Национальным исполкомом незадолго до ареста Мака, входили Махарадж, Слово, Табо Мбеки и я.

Под давлением Манделы, требовавшего освобождения заключённых, в конце октября 1990 года власти решили выдвинуть обвинения против Махараджа, Билли Нэйра, Сипиве Ньянды («Гебузы») и шести других в «попытке силой свергнуть правительство». Залог, сопровождаемый другими жёсткими условиями, был определен в триста тысяч рандов. Некоторые из заключённых подверглись жестоким истязаниям. Полагали, что Чарльз Ндаба и Мбусо Тшабалала были убиты, скорее всего, во время допросов вскоре после их ареста. Они исчезли без следа.

Не прошло и двух недель с этого поворота в саге об операции «Вула», как полиция сделала в ноябре драматическое заявление о том, что она разыскивает меня и моих помощников, что мы «вооружены и опасны» и что за наши головы назначена некая денежная награда.

Наши фотографии показывали по телевидению, они появились во всех основных газетах. Вместе со мной разыскивались Джанета Лав и Чарльз Ндаба. АНК официально заявил, что предупреждение полиции было равносильно призыву убить нас на месте. И в самом деле, несколько бойцов МК, возвратившихся в страну, были убиты при загадочных обстоятельствах. Поэтому к попытке изобразить нас преступниками нельзя было относиться легкомысленно. АНК характеризовал нас «как высокодисциплинированных членов организации», которые заявили о своей поддержке мирного процесса. На фотографии Джанеты Лав можно было видеть молодую привлекательную женщину с оттенком проказливости в улыбке. Было странно, что полиция ждала четыре месяца после ареста Махараджа, прежде чем вывесить плакаты «Разыскиваются» в отношении Джанеты и меня.

Вскоре я встретился с Джанетой. Мы оба пришли к выводу, что включение Чарльза в список разыскиваемых было зловещим замыслом. У нас создавалось впечатление, что заявление полиции было, среди всего прочего, дымовой завесой для того, чтобы освободить полицию от ответственности за его исчезновение. Они пытались отмыть свои руки за него и за Мбусо на основании утверждений, что наши товарищи не были под арестом.

Как бы то ни было, Джанета и я были вынуждены вести подпольную жизнь с ярлыком «вооружен и опасен» над нашими головами в течение ещё восьми месяцев.

К марту 1991 года дело о «Красном заговоре», раздувавшееся правительством, развалилось, принеся результаты, противоположные намеченным. Все обвинения были сняты, Мак и другие были освобождены. Однако сохранялось молчание по поводу тех, кто был в подполье, вроде меня, и о наградах за наши головы. Затем в июне, непосредственно перед первой с 1959 года Национальной конференцией АНК внутри страны, те участники операции «Вула», которые находились «в бегах», были освобождены от преследования.

На пресс-конференции в доме Нельсона Манделы около дюжины скрывавшихся оперативников появились на публике вместе с Маком, Сипиве и другими, находившимися под арестом. Приветствуя прекращение преследования нас, Мандела заявил на пресс-конференции:

«Все те, кто связан с операцией «Вула» и подпольем в целом, действовали по инструкциям АНК. Они продемонстрировали образцовые качества, не впадая в панику из-за арестов и непрерывного преследования полицией. Они сохраняли хладнокровие, дисциплину и оставались на своих постах. Сегодня я рад появившейся возможности представить их общественности и приветствую их возвращение в открытые, легальные структуры АНК».

Для тех из нас, кого правительство пыталось изобразить как «вооружённых и опасных», это было важное заявление. Мандела продолжил свое выступление, выразив глубокую обеспокоенность судьбой Мбусо Тшабалалы и Чарльза Ндабы, требуя полного и удовлетворяющего нас ответа от правительства. До сегодняшнего дня о них ничего не было слышно.

Мандела использовал эту возможность, чтобы ещё раз подчеркнуть, что операция «Вула» была направлена на перемещение находившегося за рубежом руководства организации внутрь страны и она началась задолго до снятия запрета на АНК. Это отнюдь не был заговор ЮАКП, направленный на захват власти насильственным путем. Он добавил, что этот проект отнюдь не противоречил поискам мирного урегулирования.

Пресса очень хотела взять интервью у меня, особенно в отношении смешных ситуаций, возникавших в течение года «в бегах» в качестве «Красного Пимпернелля». Лондонская газета «Таймс» сообщила, что я «избегал ареста уверенно и с применением разнообразных средств маскировки». Популярная черная газета отметила, что я «привнёс оттенок романтического авантюризма в свои проделки». Была, однако, в моём безрассудстве и более серьёзная сторона, поскольку своими появлениями на публике и заявлениями, я, как мне кажется, показывал, что можно обыграть силы безопасности. Как отметила лондонская газета «Обзервер», «он любил натягивать нос полиции». Был случай, когда я коротал время на шоссе в обществе двух полицейских-регулировщиков движения, ожидая машину техпомощи, которая должна была отбуксировать мой неисправный автомобиль. В нескольких случаях полиция перекрывала движение, чтобы пропустить на специальную парковку мою машину, на стекле которой красовалась наклейка «Особо важная персона», (я сам был одет как болельщик футбола или регби). Я был ближе всего к провалу, когда в одном из домов, где я укрывался, появились полицейские, разыскивавшие украденную машину. Я поставил чайник, разъяснил им, что они ошиблись адресом, и они удалились, выпив со мной по чашке чая.

После почти года игры в прятки с полицией и шести месяцев подпольной деятельности до этого было приятно «выйти из тени» с надеждой на восстановление нормальной жизни внутри Южной Африки. С 1963 года я не имел определённого места жительства в стране, в которой я родился. Теперь у меня появилась возможность подумать о том, чтобы нам с Элеонорой вновь обзавестись домом в Южной Африке.

У меня не было иллюзий в отношении «нормальности» жизни в Южной Африке. Бойцы МК возвращались домой из изгнания не по ковровой дорожке, с неясными перспективами, без жилья и работы. Они должны были полагаться на АНК в том, что он решит их проблемы. Поездки по стране открыли для меня, в какой нищете и убожестве жили миллионы людей. Я написал Элеоноре о том, как стоя на холме неподалеку от Дурбана и вглядываясь в трущобы района Инанда, я подумал, что это было похоже на «круги ада Данте». Женщины с трудом поднимались вверх по холму из наполненной дымом низины, чтобы набрать воды из кранов в соседнем районе.

Вокруг городов были расположены обшарпанные посёлки, не имевшие почти никаких удобств. В лачугах тех, кто поселился здесь незаконно, обитали миллионы голодных и безработных людей. Неудивительно, что здесь бурно развивалась преступность, росло число вожаков воинственных группировок, а силы безопасности использовали эту ситуацию, чтобы дестабилизировать общины чёрных южноафриканцев, направляя волны насилия против АНК и его сторонников.

Пик Бота хвастался, что южноафриканские чёрные жили гораздо лучше, чем африканцы на всем остальном континенте. Это, возможно, относилось к 25% из 32 миллионов человек чёрного населения страны, которые имели хоть какую-нибудь работу. Что касается остальных, то я видел в Южной Африке худшие условия лишений, перенаселённости домов и нехватки коммунальных удобств, нежели в Хараре, Мапуту или Лусаке. Но в тех более бедных странах люди, по крайней мере, имели достоинство быть свободными. Я ясно высказался в одном из интервью, что если бы Де Клерк хотел завоевать доверие людей, то ему надо было вести дело к принятию подлинно демократической конституции, которая предоставляла бы политические права чёрным, а не была бы направлена на увековечение белого господства в какой-то новой форме.

На Национальной конференции АНК в июле 1991 года я был избран в состав Национального исполнительного комитета, а на съезде ЮАКП в декабре я был выбран в Центральный комитет. Я испытывал чувство удовлетворения от такой публичной поддержки тысяч делегатов, которые участвовали в этих двух исторических мероприятиях.

Времена, несомненно, менялись. На конференции АНК фотограф заснял меня между дипломатами из Великобритании и СССР. С советской стороны были Владимир Шубин — давний друг, и Алексей Макаров, который был нашим переводчиком в военном училище в Одессе. Кто-то из моих товарищей, усмотрев, что мы позируем для фотографии, заметил:

— Я вижу, чтобы поймать тебя, потребовались совместные усилия КГБ и Эм-Ай-6.

— Вовсе нет, — ответил я. — Это я вербую их.

Позже я получил в подарок от Энтони Роуэла — одного из британских дипломатов — книгу баронессы Орси «Розовый Пимпернель». Это было очень приятно.

После того, как освободительная борьба и международное давление вынудили правительство Де Клерка освободить Манделу и других политических заключённых, отменить запрет на политические организации и начать переговоры, правительство начало вести хорошо продуманную двойную игру.

С одной стороны, шла затяжка переговоров, поскольку правящая партия пыталась навязать политическое решение на её условиях. С другой стороны, по мнению Движения, стратегия правительства была направлены на подрыв влияния АНК через насилие против его сторонников. Правительство надеялось деморализовать тех, кто нас поддерживал, пытаясь показать, что АНК неспособен защитить своих сторонников.

Насилие со стороны правительства осуществлялось руками других сил. Среди них была руководимая Бутелези «Инката» и жестокая армия бантустана Бопутатсвана, возглавлявшегося Мангопе.

Кроме того, были и невидимые силы. Апартеид породил огромное число тёмных элементов, чёрных и белых, сторонников правых сил и обыкновенных преступников, выращенных дома и приехавших из-за рубежа, которые готовы были действовать или в качестве наемников, или просто из ненависти. Армия и полиция были большими мастерами организации противозаконных действий. Они имели многолетний опыт подрывной деятельности против «прифронтовых» государств, похищений и убийств своих противников и предоставления тайной помощи «своим» повстанцам типа УНИТА и РЕНАМО.

Существовали документальные свидетельства того, что они начали обучать, вооружать и финансировать членов «Инкаты» ещё в 1986 году. Скандал «Инкатагейт» вскрыл прямое финансирование митингов «Инкаты» полицией, чтобы укрепить её поддержку. По данным Комиссии по правам человека, с июля 1990 по июль 1993 года сторонники «Инкаты» несли ответственность за 70% случаев политического насилия в Витватерсранде. Почти 10 тысяч человек погибло в течение трёх лет после отмены запрета на АНК в феврале 1990 года. С 1985 года, когда «Инката» начала попытки не допустить на территории Наталя усиления влияния Объединенного демократического фронта, связанного с АНК, общее число погибших составило 18 тысяч человек.

Бессмысленные террористические нападения на пассажиров пригородных поездов с применением автоматического оружия, ножей и копий, похожие на аналогичные акции в начале деятельности РЕНАМО в Мозамбике, приводили к гибели и увечьям сотен людей.

В 1989 году были раскрыты операции «Бюро гражданского сотрудничества» (БГС), управляемого военными. БГС нанимало тёмных личностей, которые занимались запугиванием и убийством многих активистов антиапартеидного движения внутри Южной Африки и за её пределами ещё со времён «тотальной стратегии».

На самом деле против сторонников АНК велась необъявленная война низкой интенсивности. Расчёт был на то, что если АНК окажется не в состоянии справиться с насилием, то это приведёт к потере его престижа, как освободительного движения, что позволит так называемым центристским силам под руководством обаятельного Де Клерка получить перевес. Это была доктрина, которая позволяла авторитарному правящему классу осуществлять реформы без утраты власти. Эта стратегия в разной мере срабатывала в других частях света, особенно в Латинской Америке и в некоторых районах Азии.

Эта стратегия была направлена также на то, чтобы развалить Движение, притянуть к себе так называемые умеренные элементы и изолировать наиболее активных членов АНК и коммунистов. Наши массовые действия представлялись как порождение разочарованных романтиков и революционеров, которые были настроены на срыв переговоров. Джо Слово и Мак Махарадж опровергли эту теорию, став ключевыми участниками переговоров. Крис Хани и я ясно дали понять, что выступаем за урегулирование посредством переговоров.

Случилось так, что я участвовал в первом раунде многопартийных переговоров с января по май 1992 года в качестве представителя партии. Этот форум стал известен как КОДЕСА — Конференция за демократическую Южную Африку. Когда я появился там, один из ветеранов МК ещё с 60-х годов, обеспечивавший нашу безопасность, пошутил: «Довольно долгий путь: Одесса — КОДЕСА».

Было чрезвычайно любопытно встретиться лицом к лицу с нашими давними врагами. Я участвовал в работе комиссии, занимавшейся вопросами «выравнивания политического игрового поля». В правительственной команде был Нейл Барнард, который ещё был руководителем государственной Национальной разведывательной службы. Я знал, что он играл ключевую роль в изменении курса по направлению к реформам. Он начал зондировать точку зрения Манделы, сидевшего в тюрьме, ещё с 1986 года.

Мы познакомились друг с другом за чашкой кофе. Он дал понять, что из моих досье знал обо мне всё. Он показал мне руками, насколько толстым было моё дело. Я ответил тем же, показав только, что его досье у меня было толще, чем моё у него.

В этой же комиссии были два наиболее упорных представителя правительственной стороны: Коби Котце — министр юстиции и Хернус Криль — министр законности и порядка. Ни один из них не уступал ни на волосок, будь то вопросы освобождения остающихся в тюрьме политических заключённых (в случае с Котце) или вопросы ответственности полиции за насилие (в случае с Крилем).

Они напоминали мне моих учителей-африканеров. Прямолинейные и упрямые, но не без сухого юмора. Они не были дураками, знали, чего хотят, и твёрдо придерживались своей линии. Во время перерыва, который наступил после того, как наша делегация и наши союзники в какой-то мере проложили путь для дальнейшего успеха переговоров, я спросил их, знают ли они, что говорится о нашем сотрудничестве.

— Что правительство и коммунисты — союзники?

— Нет, — ответил я на африкаанс, — что правительство и «Вула» гоняют мяч вместе.

— «Вула»? — Они были сбиты с толку.

Я «отбарабанил» имена: Мак Махарадж был одним из двух руководителей объединенного административного аппарата; Джанета Лав была его помощницей; Правин Гордан был сопредседателем Комитета по управлению; Мо Шейк возглавлял делегацию Индийского национального конгресса в нашей комиссии.

Котце и Криль поняли юмор ситуации. Они представляли «Вулу» как операцию, направленную на срыв переговоров. Я встретил на переговорах своего старого руководителя Роули Аренстайна. Ему было уже ближе к семидесяти, он стал сторонником «Инкаты», но представлял одну из мелких индийских партий, вошедших в состав дискредитировавшего себя трёхпалатного парламента. Несмотря на политические разногласия, встреча с ним была волнующей.

Я не испытывал никаких сложностей, включаясь в процесс переговоров. Со времени создания МК нашей задачей было заставить правительство вступить в переговоры. Но нам нужно было быть осторожными, чтобы не попасть в ловушку. Природа правящих слоев не позволяет им отдавать власть добровольно. Ответом на их решимость управлять темпом преобразований и держать их внутри приемлемых для них границ является мобилизация народа. Мы должны вовлекать в этот процесс массовые силы и избегать изолированных от людей переговоров между элитами. Если на нашей стороне и были разногласия, то они были не между сторонниками переговоров и сторонниками восстания, как утверждала пресса. Эти разногласия были в вопросах правильного баланса между переговорами и мобилизацией масс и в вопросе об их синхронизации. Если мы не будем вовлекать массы в этот процесс, то мы не сможем сдвинуть баланс власти в пользу демократических сил.

Внутри нашего руководства не было фундаментальных противоречий. Именно по этой причине раскол в наших рядах, на который надеялись наши оппоненты, не состоялся.

Какими бы умными ни были наши противники, в нашей комиссии я наблюдал поразительные и опасные рецидивы их прошлого. Мы обидели Хернуса Криля, возложив основную часть ответственности за насилие в стране на полицию.

Его терпение истощилось, и он заявил, что намерен «снять перчатки» и разоблачить нас, сидящих здесь и претендующих на то, что у нас «лилейно-белые руки». Один из его полицейских генералов передал ему увесистую чёрную папку. Пока он перелистывал её, я размышлял, какое из моих «преступлений» он собирался разоблачить.

— 5 декабря 1991 года, — начал он тоном строгого учителя, — Коммунистическая партия провела собрание в одной из гости ниц в Хилбрау, в ходе которого был сделан ряд заявлений.

Я помнил это собрание.

— На этом собрании, — самодовольно продолжал Криль, — Уолтер Сисулу сказал, что за каждого человека, убитого в посёлках, должны умереть десять полицейских. Крис Хани сказал: «Если правительство откажется интегрировать МК в САДФ, то мы возобновим войну». А Джей Найду, секретарь КОСАТУ, сказал: «Когда мы получим власть, то мы запретим «Инкату».

Он закрыл свою папку и с триумфом посмотрел вокруг на делегатов от 19 организаций. Моя рука взлетела вверх и председатель разрешил мне говорить.

Я сообщил присутствующим, что мне нужно было поправить министра Криля. Да, действительно, в указанный день состоялось собрание. Чтобы быть более точным, оно прошло в гостинице «Парк Лейн» в Хилбрау. Это был коктейль для журналистов и гостей из-за рубежа, который организовала ЮАКП накануне её общенационального съезда. Хани выступал, но лишь с приветствием к собравшимся. Сисулу и Найду произнесли речь, но только на другой день, на открытии съезда, в совершенно другом месте.

Журналисты там присутствовали и могут подтвердить тот факт, что никто из упомянутых не делал заявлений, хотя бы отдалённо похожих на те, о которых утверждает Криль. «Ясно, что полицейский информатор в это время был или пьян, или намеренно лгал; скорее всего, и то, и другое одновременно».

Наиболее зловещим обстоятельством было то, что Криль, несомненно, поверил в эту информацию. Это была редкая возможность увидеть изнутри ту дезинформацию, которая в прошлом приводила к аресту, пыткам и даже к убийству какого-то человека.

Во время перерыва на кофе я дал Крилю несколько дружеских советов. Его заявление было клеветническим и могло повести к возбуждению уголовного дела со стороны Сисулу и других. После возобновления заседания он отозвал свои утверждения.

Первый раунд переговоров зашёл в тупик в конце мая 1992 года, когда правительство и его сторонники отказались от уступок по ключевым конституционным вопросам. Они отклонили пакет предложений АНК, основанных на идее выборной Конституционной Ассамблеи, для которой мы щедро согласились на неслыханное требование о большинстве в 70% голосов для принятия решений по положениям Конституции. Правительство создало тупик. Их требование означало неприемлемое право вето для меньшинства.

С началом многопартийных переговоров в 1993 году АНК проявил великодушие и государственную мудрость и выдвинул идею правительства национального единства на период в пять лет, которое могло бы быть создано после первых в истории страны выборов по принципу «один человек — один голос». Эти выборы были назначены на 27 апреля 1994 года. Зловеще было то, что ультраправое крыло африканерских сил атаковало и временно захватило (без сопротивления со стороны полиции) конференц-центр, где проходили переговоры. А связанные с Инкатой обитатели общежитий для рабочих-мигрантов устраивали в течение июля, после того, как была определена дата выборов, погромы и столкновения с жителями посёлков в Восточном Ранде. Погибло почти 600 человек.

Препятствия на пути были огромными. Союз консервативных и ультраправых сил, которые объединились вокруг «Инкаты», руководимой Бутелези, и африканерские твердолобые потребовали введения федерализма и кон федерализма для защиты их узких интересов.

К концу 1992 года опасность начала возрастать. Наши имена фигурировали в списках смерти и было несколько заговоров с целью убийства Хани и Слово. Командующий вооружёнными силами генерал Мееринг обвинил Криса Хани, Сипиве Ньянду и меня в передаче оружия в отряды самообороны, создававшиеся в посёлках. Документы, в которых ложно утверждалось, что Элеонора и я были связаны с ИРА, были переданы на слушания, посвященные обвинениям против сил безопасности.

Молодёжная бригада «Инкаты» приняла резолюцию, направленную против Криса, Мака, Сипиве и меня, возлагающую на нас ответственность за гибель членов «Инкаты» и называющей нас в качестве цели атак. Убийство Криса Хани потрясло страну до основания, и это было жестоким проявлением низости, до которой противники демократии готовы были опуститься. Не прошло и двух недель со дня смерти Криса, как от повторного обширного инсульта умер Оливер Тамбо.

Это были ужасные потери. Но это было также и время попыток соединить вместе кусочки разорванной жизни. Эбе и я посетили небольшой чёрный посёлок Мхлузи, расположенный около Миддлберга в восточном Трансваале. Нас сопровождал там Дженъюари Масилела, известный как Че О’Гара — комиссар из Ново-Катенге. Он с гордостью рассказал нам, что в течение ряда лет он и тридцать пять других молодых людей ушли из Мхлузи, чтобы вступить в МК. Восемь из них погибли в борьбе. Один из них, Рубен Мниси, известный как Дюк Масеко, был убит мятежниками в Панго в 1984 году.

Мы встретились с его матерью, которая до сих пор тяжело переживала. Она была обижена на то, что штаб-квартире АНК в Лусаке потребовалось так много времени, чтобы известить её о гибели Рубена. Она рассказала нам, как полицейские из Специального отдела пытались использовать отсутствие известий о нём. В течение ряда лет они преследовали семью, безуспешно пытались подкупить её и направить против АНК. Они утверждали, что АНК скрывал его смерть потому, что его убили мы.

Когда она говорила, страдания отражались на её лице. Но ей нужно было выговориться. Среди их соседей были сторонники «Инкаты», которые насмехались над семьёй за то, что они понапрасну поддерживали АНК. Они утверждали, что Рубен отдал жизнь ни за что. Она поблагодарила нас за то, что мы принесли ей правду о её сыне. Мы подтвердили то, что ей рассказали Дженъюари Масилела и другие товарищи из МК. На прощание она благословила нас.

Мы не смогли утешить родителей Тами Зулу. Один из командиров МК, который мне нравился и которого я уважал, был арестован службой безопасности АНК. Он тяжело заболел и умер через несколько дней после своего освобождения в конце 1989 года. Подозрение пало на него после того, как в его натальской сети произошло несколько провалов. Вскрытие показало, что в течение суток до его смерти он загадочно принял яд, который обычно применяли ударные группы Претории. Я не верю в то, что он был агентом полиции. Всё это, включая обстоятельства его смерти, остаётся загадкой.

Я приехал с Элеонорой к окраине Питермарицбурга, разыскивая Форт Напие. «Это за железнодорожной линией», подсказал нам прохожий. Это был обшарпанный «белый» район с рядами домов для людей с низкими доходами. Наконец мы нашли высокую, из красного кирпича, стену заведения. Позади неё величаво высились камедные деревья. Мы ехали, пока не добрались до входа. Элеонора погрузилась в молчание, она сжала руки в кулаки так, что они побелели.

Около ворот маялся без дела охранник. Массивные двери были открыты. Здания внутри выглядели обветшалыми. «Можно нам въехать? — спросили мы. — Пациенты тут ещё есть?». Скучный охранник разрешил нам въехать и сказал, что одно крыло ещё функционировало. Большинство пациентов были уже переведены в другие места.

Территория выглядела неухоженной, с запущенным садом. Здания из красного кирпича были построены в начале столетия. Водонапорная башня с наблюдательным постом наверху явно относилась к военному прошлому Форта Напие. Из окон одного из зданий несколько чёрных пациентов безразлично смотрели на нас. Мы ехали по дороге, разыскивая изолятор, в котором держали Элеонору и пациентку, которые плакала по её «сладкому бэби Иисусу». Как долго держали её здесь, одурманенную транквилизаторами?

— Остановись здесь, — скомандовала Элеонора.

Никто из нас не произносил лишних слов. Мы вместе обошли одноэтажное здание, более старое и обветшалое, чем остальные. Все окна была забраны тяжёлыми решётками, покрытыми сверху ещё и проволочными сетками. Увидеть что-либо внутри было невозможно. Это место выглядело так, будто оно было давно заброшено. Спереди здания была огромная деревянная дверь. Обойдя вокруг здания, Элеонора остановилась около небольшой двери.

Она невольно вздрогнула: «Вот здесь. Я вышла отсюда. Дверь была оставлена открытой только на одну минуту». Одна минута, тридцать лет назад. Но она чувствовала всё это так же остро, как если бы это случалось вчера.

Как много людей страдало в эти потерянные десятилетия в «изоляторе» полицейского государства, в которое была превращена Южная Африка? Мы вспомнили женщину, которая рисковала всем, открыв дверь для Элеоноры. Мы вспомнили Баблу Салуджи, который доставил нас до границы, а потом погиб в полицейских застенках. Мы вспомнили многих других наших товарищей, которые провели многие годы в тюрьме или погибли в борьбе. Насколько безопасно могли мы чувствовать себя сейчас? Скольким предстояло ещё погибнуть перед тем, как страна станет свободной?

Одиннадцать лет Элеонора была оторвана от своей дочери. Теперь мы ехали в Дурбан, чтобы она могла вновь встретиться со своими родителями. Бриджита, Гарт и наши внуки должны были быть там. Они жили в Кейптауне. Наши сыновья, Эндрю и Кристофер, тоже должны были приехать в Дурбан. Они летели из Великобритании, чтобы провести с нами Рождество. В первый раз за тридцать лет наша семья собиралась вместе.



В какой-то момент я бежал рядом с товарищами. В следующее мгновение солдаты без предупреждения открыли огонь. Я инстинктивно упал на землю.

Мы были в открытом поле, пробежав через прорыв в заборе и через дорогу. У нас не было ни оружия, ни укрытия. Как и мои товарищи, всё, что я мог сделать, это только вжаться телом в землю, опустить голову и надеяться на спасение как на чудо. Свистящие пули разрезали воздух над нашими головами. Казалось, всё это продолжалось бесконечно. Сколько людей погибало сейчас позади нас?

Как только прекратились первые залпы, Буши, мой телохранитель, который лежал в пяти метрах справа от меня, крикнул, что в него попали. Чувствуя только жжение в ране (боль придет позже), он подумал, что в него попала резиновая пуля. Но только я начал ползти к нему, стрельба возобновилась, такая же яростная и продолжительная, как и до этого, поэтому я замер там, где лежал. Зловещий гул реактивных гранат над головой, сопровождаемый четырьмя глухими разрывами, заставил меня с ужасом понять, что они используют и гранатомёты.

Огонь был невероятным. Солдаты должно быть сошли с ума. Когда они остановятся? Могу ли я помочь Буши? Стрельба продолжалась безостановочно.

Это было седьмого сентября 1992 года, и я был во главе огромной демонстрации, пытавшейся пройти до небольшого города Бишо — искусственно созданной столицы бантустана Сискей. «Хоумленд» Сискей представлял из себя засушливый анклав в восточной части Капской провинции, созданный Преторией; финансируемый Преторией; с армией, обученной и вооружённой Преторией. Им управлял бригадный генерал Упа Гкозо, претендовавший на роль «твёрдой руки» и захвативший власть в ходе военного переворота в 1990 году. Крошечный человечек, в несоразмерно большой фуражке, он представлял собой смешное зрелище. Но его безжалостное подавление любой оппозиции было, тем не менее, реальностью.

АНК и его союзники решили организовать мирный марш на Бишо, где мы собирались провести народную ассамблею и потребовать восстановления политических свобод на этой территории. Для этого мы под палящим солнцем шли целый час по дороге из близлежащего белого города Кинг-Уильямстауна на территории самой Южной Африки на север вверх по холму, чтобы дойти до номинальной границы между Южной Африкой и Сискеем. Более 80 тысяч человек, в основном из обнищавших деревень и «спальных» посёлков этого района, шли под нашими знаменами.

За полчаса до того, как началась стрельба, руководители демонстрации отправили меня посмотреть, что происходит впереди. С несколькими товарищами я поехал на машине вверх по холму, покрытому колючим кустарником и камедными деревьями. Границу обыкновенно обозначал простой столб с надписью «Граница Сискея» на обочине дороги. Как и случае с большинством бантустанов, здесь не было ни пограничных, ни паспортных формальностей. Но в этот день вдоль границы и поперёк дороги были растянуты кольца режущей проволоки, препятствующей движению на север. За проволокой дорогу блокировали бронетранспортёры южноафриканской армии, а за ними стояли шеренги полиции Сискея. В трёхстах метрах позади полицейских, около здания радиостанции стояла цепь солдат Сискея. Ещё больше их стояло справа вдоль гребня холма. Они охраняли административные здания, стоящие вдоль дороги с восточной стороны. Над головой гудели военные вертолёты Южной Африки и Сискея.

Кольца режущей проволоки были расположены так, чтобы направить участников демонстрации вдоль боковой дорожки на стадион примерно в ста метрах от дороги. Этот стадион, расположенный на границе, был местом проведения митинга по окончании такой же демонстрации ровно месяц назад. Только тогда не было режущей проволоки. В том случае дорога была перегорожена живым барьером из солдат и после нескольких часов переговоров демонстрантам было разрешено войти на стадион для проведения митинга.

Но режим террора в Сискее по-прежнему сохранялся. Широко распространённое насилие, запугивание и убийства людей, находящихся под властью Гкозо, сделало жизнь невыносимой. Решение регионального руководства АНК совершить марш на сам город Бишо, провести там 24-часовую народную ассамблею, потребовать свободы речи и объединения получило публичную поддержку национального руководства АНК. Перед тем, как туда прибыли Сирил Рамафоса, Стив Тшвете, Гертруд Шопе, президент КОСАТУ Джон Гомомо и многие другие лидеры, я был отправлен в этот регион, чтобы помочь в организации мероприятия. В течение нескольких дней до начала марша я вместе с Крисом Хани посещал обнищавшие деревни и посёлки, выслушивая жалобы людей, наблюдая за усилением их гнева, отмечая их призывы к действию, чтобы избавиться от Гкозо. Это были именно те сельские жители, с которыми мы плохо работали в годы вооружённой борьбы. Сейчас их готовность к борьбе производила сильное впечатление.

Пресса и телекамеры заняли позиции на дороге позади баррикады из режущей проволоки. Они стояли рядом с доктором Энтони Гильденхейсом и Джоном Халлом — ведущими деятелями национального Комитета за мирное согласие, который был создан в надежде остановить раскручивающуюся в стране спираль насилия. Они присутствовали, чтобы обеспечить мирный характер происходящего. Они знали, что нашей целью был Бишо, хотя надеялись, что мы ограничимся проведением нашего мероприятия на стадионе.

Я сказал им, что мы не можем гарантировать этого. Но подчеркнул, что у нас была мирная демонстрация, что мы не собирались использовать насилие против солдат. И я попросил их воздействовать на сискейских солдат, чтобы они не стреляли. Но Гильденхейс, Халл и группа их наблюдателей осталась около режущей проволоки, лицом к приближающейся демонстрации. Сискейские солдаты и офицеры, самыми старшими из которых были белые, прикомандированные в Сискей от САДФ, оставались за их спинами вне наблюдения.

Гильденхейс и Халл ждали Рамафосу, который шёл во главе демонстрации. Они хотели поговорить с ним. Я сказал им, что нашей целью было дойти до Бишо, и намекнул, что я не уверен, что у нас это получится, и что скоро Рамафоса подойдет к ним.

Распрощавшись с ними за пятнадцать минут до подхода головы колонны, мы поехали по дорожке, ведущей на стадион. Мы сразу заметили, что с северной стороны стадиона часть забора длиной примерно в десять метров была сломана. Мои спутники объяснили, что эта часть забора была разрушена во время массового наплыва участников предыдущего марша. В двухстах метрах за проломом стояли солдаты.

Разрыв в заборе открывал дорогу в Бишо. «Проход через разрыв» на жаргоне южноафриканского регби означало использование возможности для прорыва в обороне соперников. Создавалось впечатление, что нужно было двигаться этим путем.

Слева были открытые поля, казавшиеся неохраняемыми. Если бы мы повернулись на запад, в том направлении, то мы удалялись бы от солдат. Мы получили информацию о том, что некоторые относились к нам с симпатией. Остальные колебались. Создавалось впечатление, что они были размещены там, чтобы охранять радиостанцию. Не наступая в их направлении, обходя их по большому радиусу, мы могли бы избежать столкновения. Миновав их, мы изменили бы направление и двинулись бы на северо-восток в город.

Нам, тем не менее, показалось странным, что силы безопасности не починили или не заделали пролом в заборе. Было также странным, что благожелательно настроенные Гильденхейс и Халл не сказали мне о проломе и побуждали нас идти на стадион. Мы поразмышляли над тем, не сталкиваемся ли мы с тщательно разработанным планом сискейских сил заманить нас в ловушку. Мы слишком легко отвергли такую возможность.

Через много месяцев, в ходе переговорного процесса у меня была возможность поговорить с одним из старших офицеров САДФ. Судя по тому, что он сказал, Гельденхейс и Халл утаили от нас информацию о том, что сискейские войска были заранее размещены вдоль всей линии режущей проволоки. Их офицеры намеревались твёрдо дать нам понять, что любая попытка перейти границу будет пресечена силой оружия после соответствующего предупреждения. Но Комитет мира вмешался и предложил им отойти, чтобы мы могли использовать стадион: стадион с зияющим проломом в заборе.

По утверждению моих собеседников из САДФ, сискейские командиры, не имея времени починить забор, расположили солдат примерно в ста метрах к западу от пролома, спрятав их в окопах и за кустами. Мы не знали об их присутствии, хотя они лежали прямо на нашем предполагаемом пути движения налево.

Была ли это преднамеренная засада? Или это было, как стремился убедить меня источник из САДФ, путаница из-за недостатка времени, вызванная вмешательством гражданских из Комитета мира.

Когда мы поехали назад вниз по холму, перед нами раскрылась чудесная картина марша: мощная колонна людей шириной в 50-60 человек, извивающаяся вниз по дороге и непрерывно разбухающая. Это была плотная масса людей всех возрастов и обличий, из пригородных посёлков и деревень, большинство — одетые в кроссовки и цветастые, но изношенные майки с короткими рукавами.

Все они были в прекрасном настроении, полны решимости добраться до места назначения, но дисциплинированные и подчиняющиеся командам распорядителей, одетых в форму цвета хаки, которые управляли маршем. За прошедший год я участвовал в бесчисленном количестве демонстраций по всей Южной Африке. Между этими демонстрациями была разница в местных языках. Но общим для них была надежда, чувство юмора, настроение и выдвигаемые требования. Люди хотели положить конец нищете и страданиям. Они добивались основных человеческих прав и свобод. Они хотели прекращения белого господства и коррумпированной системы бантустанов. В таких районах, как Сискей, они добивались права на свободную политическую деятельность и прекращения насилия. Мы использовали мирные массовые действия, чтобы подкрепить за столом переговоров наши требования демократических перемен и создания климата свободной политической деятельности.

Невзирая на жару, люди пели и шутили, переходя от танца «той-той» к более медленным ритмам, подходящим для пожилых людей. В голове колонны, вместе с нашими лидерами за красными флагами ЮАКП и знамёнами АНК и КОСАТУ шли священники в церковном облачении. Священники вместе с другими «зачинщиками» демонстрации язвительно называли Гкозо «марионеткой», а Де Клерка — «хозяином марионеток». Они нараспев провозглашали: «Да здравствует Бог!», что сливалось с возгласами: «Да здравствует АНК!», «Долой Гкозо!», «Долой Де Клерка!». Но сильнее всего выразил настроение людей Стив Тшвете в своей речи в начале марша. «В этот день, — заявил он, — мы выгоним свинью из хлева».

Я доложил руководству о положении на границе. Было единогласно решено, что мы «используем» пролом в заборе. Сирил Рамафоса пойдёт с частью демонстрантов к барьеру из режущей проволоки и будет вести переговоры о том, чтобы нам дали возможность двигаться по дороге на Бишо. В это время основная колонна двинется на стадион и сразу же пойдёт через пролом в сторону города. Меня попросили возглавить эту колонну вместе с Крисом Хани и несколькими местными лидерами.

...Когда вторая вспышка огня затихла, Буши опять закричал, что ему нужна помощь. Те из нас, кто был рядом, лежали без движения, лицом вниз, не решаясь двигаться до тех пор, пока мы не будем уверены, что стрельба прекратилась. Буши вновь жалобно застонал. Как долго могу я оставлять без внимания эти стоны? Я пополз к нему, сначала осторожно, потом смелее по мере того, как отзвуки залпов затихали в поле.

Ему было очень плохо, но он смог сказать мне, что, как ему показалось, резиновая пуля попала ему в правый бок. Я осторожно перевернул его и обнаружил, что его рубашки и брюки пропитались кровью. Его поразила пуля с твердым наконечником, оставившая открытую рану живота. Двигаясь по-прежнему ползком, я начал тащить его к стадиону, находящемуся примерно в сорока метрах. Несколько человек пришли мне на помощь, и мы пронесли его через злополучный пролом в заборе и через туннель, ведущий на футбольное поле.

Наш медицинский персонал занимался убитыми и ранеными. На первый взгляд я насчитал пять тел, уже покрытых одеялами. Молодой человек с пулевой раной в голове корчился в предсмертных конвульсиях. Его товарищ отчаянно пытался сделать ему искусственное дыхание, в то время как ноги умирающего беспорядочно дергались в агонии. Множеству раненых оказывалась помощь. Я потребовал машины для Буши. Он быстро терял кровь и его можно было спасти, только немедленно доставив в больницу.

Настоящее имя Буши было Петрос Вантиу. Ему было 29 лет. Он прошёл подготовку в Кибаше и был арестован в Южной Африке в 1988 году, а позже освобождён в связи с амнистией для политических заключённых. Всего несколько дней назад мы посетили скромную хижину его родителей в отдалённой деревне. Он не часто мог посещать их, и они были рады видеть его. Его маленький племянник только-только начал играть с мячом и Буши пообещал ребёнку, что вернется, чтобы научить его играть в футбол.

Затем я занялся помощью раненым. Молодая женщина корчилась от боли. Её ноги были раздроблены пулями. Я дал ей воды и она жадно выпила всю её. Подошло ещё несколько машин и мы быстро вывезли раненых.

Я встретился с остальными членами руководства на южноафриканской стороне границы, чтобы оценить ситуацию. Все чувствовали себя подавленными и испытывали шок, но каким-то чудесным образом никто из лидеров не пострадал. Ближе всех к гибели был Рамафоса.

Солдаты сначала открыли огонь по тем из нас, кто прорвался через пролом в заборе. Они стреляли во всех направлениях. Получили ранения и те люди, которые находились на стадионе. Попали под огонь и Рамафоса, и те, кто был с ним возле барьера из режущей проволоки. Гильденхейс, Халл и журналисты вместе с руководителями марша бросились на землю в поисках укрытия. Два распорядителя накрыли своими телами Рамафосу, чтобы защитить его от пуль. Толпа, растянувшаяся вдоль дороги на территории Южной Африки, подверглась беспощадному расстрелу. Погибло двадцать восемь человек, многие из них прямо на границе. Другие позже умерли в больнице. Более двухсот человек были ранены. Четверо получили ранения в позвоночник и были парализованы на всю жизнь. Позже официальное расследование показало, что первый обстрел продолжался полторы минуты, а второй — полную минуту. Для нас это казалось бесконечностью. Было сделано 425 выстрелов, но, возможно, на деле их было вдвое больше.

Корреспондент газеты «Индепендент» обратил внимание на то, что южноафриканская полиция, находившаяся на бронетранспортёрах около барьера, внезапно покинула свои позиции непосредственно перед началом стрельбы. Это, а также их массированное присутствие в Кинг-Уильямстауне указывало на их соучастие в этой бойне.

Я исключаю, что Гкозо мог рискнуть расстрелять демонстрацию без разрешения Претории. Потрясённый Рамафоса возложил вину непосредственно на них: «Мы обвиняем в происшедшем Де Клерка. Сискей является порождением системы апартеида и эта система несёт ответственность за зверства, совершенные от его имени».

Толпа показала мужество и дисциплину. Большинство по команде распорядителей легло на землю. Пули поразили прежде всего тех людей, которые пытались бежать. Большинство отступило вниз по дороге. САДФ и полиция выставили дорожное заграждение, отрезающее большинство участников марша от тех из нас, кто оставался. Нас было примерно пять тысяч человек. После короткого размышления мы решили остаться на ночь на вершине холма, чтобы скорбеть по погибшим и показать, что нас не запугать.

У меня появилось предчувствие того, как южноафриканская пресса отреагирует на эту бойню, когда несколько журналистов обратились ко мне с вопросом, не был ли мой спринт через пролом «побегом» от основного марша. И это при том, что мы с самого начала ясно дали понять, что нашей целью было проведение народной ассамблеи в Бишо.

В тот вечер мне пришлось отложить в сторону предчувствия, что из меня сделают виновника происшедшего, поскольку нужно было позаботиться о наших сторонниках, расположившихся на ночевку на холодном, продуваемом ветром склоне холма. Душой и вдохновителем тех, кто остался там после всех этих событий, был Крис Хани. Я шёл с ним от одного костра к другому и Крис завязывал оживлённый разговор с нашими сторонниками. Предметом их горького юмора был Гкозо. Утверждалось, что он никогда не подвергался обрезанию вопреки традиции племени коса, по которой это означало превращение в настоящего мужчину.

«Не беспокойся, командир, — сказал Крису один из деревенских, — мы все-таки сделаем обрезание этому мальчику Гкозо».

На следующий день прибыли Нельсон Мандела, архиепископ Туту и священник Фрэнк Чикане из Южноафриканского совета церквей, чтобы отдать дань уважения погибшим, помолиться и возложить венки. К полудню мы прекратили церемониал поминовения погибших. Крис Хани и я шли во главе нескольких тысяч наших сторонников во время пятикилометрового марша назад в Кинг-Уильямстаун.

Мы лёгкой трусцой пробежали вниз по холму мимо вооружённых до зубов южноафриканских солдат сил безопасности. Белые обитатели аккуратного города молча стояли у ворот своих домов. Мы пели « Sing amaSoja kaLuthuli » (Пойте, солдаты Лутули) и дошли до стадиона, который был набит до отказа. Десятки тысяч людей приветствовали наше появление. Это были обездоленные жители бантустана Сискей из района, известного как «Пограничный» ещё со времён пограничных войн с Капской колонией. Ни англичане, ни буры не смогли подавить их дух. Не был в состоянии сделать это и Гкозо.

Случалось ли это от неразберихи? Или это была тщательно спланированная засада? Я не могу ничего утверждать. Для начала, в первой версии есть вопросы, которые требуют ответа: почему солдаты, находившиеся прямо за проломом в заборе, были расположены как для засады и в окопах? Почему они не стояли открыто, в построениях для борьбы с беспорядками? Если это не была тщательно спланированная и рассчитанная по времени засада, то как можно объяснить внезапный отвод южноафриканской полиции с границы за несколько минут до начала стрельбы?

А вот чего невозможно опровергнуть, так это то, что в период усилившихся массовых действий, начавшихся 16 июня 1992 года и достигших пика в августе с массовыми маршами на Преторию и другие центры, правительство Де Клерка пыталось использовать массовые акции против нас.

Это стало ясно, слишком ясно, в самый день начала кампании 16 июня. 17 июня 43 человека — мужчины, женщины и дети — были убиты в лагере «сквоттеров» в Бойпатонге, жители которого сочувствовали АНК. В течение нескольких часов вооружённые сторонники «Инкаты» из расположенного неподалеку общежития громили лагерь. Силы безопасности никак не реагировали на призывы о помощи. В течение дней, последовавших за этой бойней, и в ходе соответствующего судебного процесса появилось много свидетельств причастности сил безопасности к тому нападению.

Однако первая официальная реакция со стороны правительства заключалась в том, что эта бойня была якобы «спровоцирована кампанией массовых действий АНК». Когда средства массовой информации отказались принять эту версию, правительство прибегло к проверенной и испытанной теме насилия «чёрных против чёрных».

Затем, 18 июня Национальная партия заявила о том, что она начинает кампанию набора членов партии в чёрных посёлках, а 20 июня Де Клерк отправился в Бойпатонг в качестве «миротворца». Но эта стратегия дала в то время обратный эффект. Вместо того, чтобы принять его в качестве спасителя, Де Клерка выгнали из Бойпатонга. Это привело к тому, что полиция вновь начала стрелять и вновь погибли мирные люди. Но правительство не изменило своей тактики.

Когда мы планировали марш на Бишо, мы исходили из того, что в августе мы совершили марш на Преторию, в котором приняло участие 120 тысяч человек и который прошёл мирно, поскольку полиция вела себя сдержанно. Мы ошиблись в планировании марша на Бишо, полагая, что в присутствии международной прессы и наблюдателей из Комитета мира сискейские войска не решатся открыть огонь. Мы исходили из того, что Претория порекомендует Гкозо не прибегать к такой мере.

Разница между маршем на Преторию и другими демонстрациями в августе с маршем на Бишо заключалась в том, что в первых случаях САДФ и южноафриканская полиция несли прямую ответственность за поддержание законности и порядка. По сути дела, то же самое относилось и к Сискею. Но внешне выглядело это так, как будто мы сталкивались с чёрными солдатами номинально независимых вооружённых сил Сискея. Мы сделали ошибку, думая, что Де Клерк не разрешит Гкозо осуществить расстрел демонстрации. Возможно, мы недооценили соблазн для Претории ещё раз использовать карту насилия «чёрных против чёрных».

Я уверен в том, что мы попали в заранее запланированную засаду. Но даже если бы это было не так, то не успела затихнуть стрельба, как раздался залп дезинформационной войны, и уж в этом-то не было ничего случайного.

Как в Бойпатонге, так и в Бишо официальные представители правительства немедленно обвинили в резне ... жертв этой резни. Через час после расстрела контролируемое правительством «Радио Алгоа» выступило с утверждением, что «группа людей прорвалась со стадиона и двинулась на сискейских солдат, стреляя на ходу. Сискейские солдаты действовали в порядке самообороны и начали отстреливаться». Невероятно, но в новостях по контролируемому правительством телевидению в этот вечер диктор, комментируя кадры расстрела, заявил: «Из этих съемок видно, насколько трудно было определить, откуда велась стрельба».

Там было слишком много международных наблюдателей, официальных лиц, наблюдавших за соблюдением мирного соглашения, и журналистов, которые сами попали под огонь со стороны сискейских войск, чтобы дезинформация такого рода вызывала доверие. Но в последующие дни и недели пропагандистская война продолжалась, и я стал основной её мишенью.

В то время как гнев жертв и чёрной общины в целом был направлен на Преторию и Гкозо, южноафриканское правительство поспешило обвинить во всём АНК и, особенно, коммунистов. Де Клерк утверждал, что насилие было вызвано массовыми действиями, а не права людей подавлялись с помощью насилия. Массовые действия якобы вызывали опасные эмоции и вообще они были бесполезными, поскольку двери для переговоров были широко открыты. К их чести, министр иностранных дел Великобритании, премьер-министр Австралии, заместитель государственного секретаря США по африканским делам — все они возложили вину на истинных виновников — на сискейские войска и, в конечном счёте, на их военных и политических наставников в Претории. Однако часть национальной и международной прессы (особенно правая британская пресса) подхватила утверждения Де Клерка. Крис Хани и я стали основными целями атаки. Как и в случае с истерикой вокруг «Красного заговора» — операции «Вула», послышались призывы к АНК избавиться от коммунистов в его рядах.

Идея использования прямого действия подавалась как зловещий инструмент, применяемый исключительно коммунистами. При этом игнорировался тот факт, что соответствующее решение исходило от национального и регионального руководства АНК, от профсоюзов и от партии. Игнорировался также тот факт, что в Южной Африке были места, где свобода не существовала, и что демонстрации были единственной формой политической деятельности, доступной для подавляющего большинства южноафриканцев, по-прежнему лишённых политических прав.

Крис и я были обвинены в использовании людей в качестве пушечного мяса, хотя и мы, и остальные руководители были во главе демонстрации и лично попали под огонь.

Злобные обвинения против массовых действий были лицемерными. Те, кто выступали против них, первыми аплодировали демонстрациям в Восточной Европе в 1989 году. Студенты на площади Тяньанмынь в Пекине рассматривались как герои. Там именно китайское правительство, а не лидеров демонстрации обвиняли в том, что против студентов использовали танки. В Южной Африке виновниками были жертвы.

Как человека, имя которого ассоциируется с массовыми действиями и который возглавлял прорыв через забор, я обнаружил, что лучи всех прожекторов сошлись на мне. Я был обвинён в преступном пренебрежении к человеческой жизни, в игнорировании закона, мирного соглашения и безопасности наших сторонников.

Назначенная правительством Комиссия Голдстоуна, решительно осудив сискейских солдат, одновременно рекомендовала АНК наказать меня вместе с другими организаторами марша за решение вести демонстрантов через пролом в заборе. Тот факт, что АНК отверг эту рекомендацию, ясно показывал, что решение было коллективным, а я выполнял инструкции. Но это не остановило критиков. Не остановило их и то, что Мандела публично выступил в защиту действий Хани и моих, и подтвердил, что мы были преданными и дисциплинированными членами АНК.

Меня спросили на холме в Бишо, сожалел ли я об этом. «Человек не может сожалеть о том, что он делает с убеждением и опираясь на оценку коллективного руководства, — ответил я, глубоко порывшись в своём сознании. — Мы всё время несём потери... Мы не можем сожалеть о том, что мы пытаемся двигаться вперёд». Эти слова были использованы частью прессы, чтобы создать впечатление о том, что меня не волновала гибель людей.

На деле я был опечален до глубины души. Толчком для моего участия в политической деятельности была бойня в Шарпевилле. Сейчас меня обвиняли в том, что я вызвал сходную бойню. Я разделял печаль каждой семьи, которая потеряла любимого человека. Тот факт, что я действовал не в личном качестве, что все мои действия основывались на решениях моей организации и осуществлялись после консультаций с моими товарищами по руководству, придавал мне силу.

Но всё-таки это был глубоко угнетающий период в моей жизни. Вне сомнения, мы совершили ошибку в наших оценках. Мы недооценили циничность нашего противника и заплатили за это большую цену утерянными жизнями.

Травма от самой бойни была одной вещью, а продолжительная клеветническая кампания — другой. Но была одна мощная компенсация. Не было никаких сомнений в том, кого сами люди считали виновниками зверств. Огромная толпа на похоронах жертв и все, кто участвовал в обрядах поминания по всей стране, называли Гкозо «мясником из Бишо», а Де Клерка — его сообщником. Написанные от руки плакаты требовали: «Руки прочь от Ронни!». Я получил множество посланий солидарности со всей страны, но особое удовлетворение я получил от тёплого приёма в самом «Пограничном» районе.

Я отправился из Йоханнесбурга в этот район для участия в похоронах вместе с Фрэнком Чикане. Он сопровождал главу Всемирного совета церквей доктора Эмилио Кастро, который должен был выступить с основной проповедью на похоронах. На меня все большее впечатление производила положительная роль христианской церкви в борьбе за свободу и человеческое достоинство. В то время, когда я находился «в бегах», я нашёл убежище и истинную дружбу в южноафриканской христианской общине. По мере того, как доктор Кастро говорил, я чувствовал, как я тронут его поддержкой: «Тираны всегда пытаются обвинить народных лидеров в бойнях, — заявил он. — Нельзя позволять им делать это!».

Я посетил раненых в госпитале. Буши выздоравливал и, как и все остальные, находился в боевом настроении. Он, в конечном счёте, сможет поиграть в футбол со своим маленьким племянником. Женщина, которой я дал воды, находилась на растяжке, вся её нога была в гипсе. Она была скромной крестьянкой из одной из деревень. Она робко улыбнулась мне, когда я спросил, как она себя чувствует. Я пошутил на тему о том, сколько воды она выпила, когда лежала раненная на стадионе в Бишо. Преодолевая свою природную застенчивость, она сказала, что могла бы выпить ведро.

— Qabane (товарищ), вас чуть не убили. Я увидела Вашу зелёную рубашку и хотела побежать за Вами. Л потом в меня попала пуля. Боль в бедре была невыносимой. Позже, когда Вы дали мне воды и успокоили меня, я поняла, что буду жить.

Мне хотелось остаться там, с ней и с другими. Мои телохранители показывали, однако, что нам нужно было уходить, чтобы успеть на следующую встречу.

Я попрощался, но мне хотелось обнять её и утешить за ту боль, которую ей причинили. Она тихо, так что я едва расслышал, сказала:

— Qabane , не беспокойтесь, мы заставим этих убийц заплатить за всё. Мы освободим Бишо и всю страну.

Я понял, что не она, а я нуждался в утешении.

«Лидеры приходят и уходят, а массы остаются, — любил говорить нам Джей-би Маркс — Будут ошибки и поражения и некоторые из нас не доживут до свободы. Те, кто удерживают рычаги власти, невзирая на свои лозунги и свою политическую раскраску должны понимать, что если они не будут служить интересам народа, то потерпят неудачу».

По прошествии времени я пришёл к заключению, что насильственные деяния тех времён были вне контроля Де Клерка и ответственность за них лежит на «твердолобых» из сил безопасности.



Твёрдая вера женщины, раненой в Бишо, что Сискей и вся Южная Африка будут освобождены, материализовалась немногим больше, чем через тридцать месяцев.

Гибель людей в Бишо не была напрасной. Массовые действия способствовали преодолению тупиковой ситуации в переговорах, хотя убийства продолжались и в 1994 году. Число погибших от политического насилия превышало сто человек в месяц — в основном, в Натале и возле общежитий в Витватерсранде.

С принятием временной Конституции мы отдали все свои силы подготовке к первым в истории Южной Африки демократическим выборам. Несколько месяцев мы жили и дышали выборной кампанией, и даже сны видели только о ней. Избирательный блок АНК выступал под лозунгом: «Лучшую жизнь — для всех», У нас была целая армия прирождённых организаторов, людей всех возрастов, закалённых в борьбе и корнями своими уходивших в народ. Мы участвовали в просвещении избирателей, устраивали уличные выступления, ходили по квартирам, проводили домовые митинги и народные сходки, где руководство отвечало на вопросы, задаваемые на самом низовом уровне. Стало ясно, что АНК имеет громадную поддержку и мы победим, если в выборах будет свободное и честное соревнование. Консервативные и ультраправые белые группы в союзе с племенными вождями образовали блок по бойкоту выборов и конституционного процесса. Часто раздавались угрозы создания беспорядков.

Наши активисты храбро распространяли нашу выборную кампанию во враждебные районы типа городов с правыми настроениями, в бантустаны, в общежития и сельскую местность Наталя, где на первенство претендовала «Инката». Не запуганные побоищем в Бишо, организаторы кампании АНК подняли вопрос о марше на Улунди, столицу хоумленда Квазулу, возглавляемого администрацией Бутулези, и на Ммабато, столицу бантустана Бопутатсвана, где правил Мангопе, чтобы потребовать права на свободную политическую деятельность. Джакоб Зума показывал, как доносить до людей наши послания. Надев традиционную одежду, дополненную звериными шкурами и щитом, он возглавлял наших сторонников в зажигательных зулусских плясках на предвыборных митингах. В выборном штабе мы обсуждали, стоит ли бросать вызов претензиям «Инкаты» на единоличное распоряжение зулусской культурой — как это уже делал Зума. Я спорил на эту тему с Палло Джорданом, который не склонен был прибегать к такой практике. И когда мы не смогли прийти к общему мнению, он в шутку предложил подкинуть монетку. Я предложил вместо монеты бросить кости.

На волне роста надежд и уверенности в марте 1994 года в Бопутатсване вспыхнуло народное восстание. Мангопе (как и его союзник Упа Гкозо) подавлял свободную политическую деятельность. Он спровоцировал массовый протест, объявив, что на его территории выборов не будет. Отставной генерал Констанд Фильюн, активно занявшийся политикой и проповедовавший правоафриканерские взгляды, возглавил комитет из бывших военных и полицейских генералов и попытался организовать для Мангопе вооружённую поддержку. К ней с готовностью подключились члены неонацистского движения «Африканер Вертандсбевегунг» ( AWB ), возглавляемого Юждином Тербланшем. Их конвой из грузовиков и легковушек в пожарном порядке примчался на выручку. Затерроризировав население Ммабато и близлежащего Мафекинга и случайным образом перестреляв ни за что многих чернокожих людей, они в панике драпанули обратно, когда солдаты армии бантустана восстали против Мангопе и вышли на защиту народа. Троим налётчикам не удалось сбежать, так как солдаты обстреляли их машину. И когда они лежали раненными около старого «Мерседеса», разъярённый чёрный полицейский пристрелил их прямо перед объективами прессы и телевидения. Это был бесславный финиш безмозглого начинания. Зрелище белых людей, умирающих от рук чёрного человека, драматично прикончило миф о белом превосходстве и символизировало конец эпохи, длившейся несколько столетий.

Антивыборный блок рассыпался. Группа Констанда Фильюна, разочарованная бандитской недисциплинированностью AWB , после переговоров с АНК задумалась над конституционным вариантом и решила участвовать в выборах. Фильон организовал «Фрайхайдсфронт» (Фронт свободы) с целью объединения африканеров в поддержку «Фолькстаата»⁶⁸, своего рода хоумленда, где африканеры правили бы сами.

Читая лозунги и надписи на стенах и не желая повторить путь Мангопе, Упа Гкозо объявил о роспуске правительства Сискея и согласился на выборы. Упрямилась только «Инката». Её опасные манёвры привели к гибели 53 человек, когда за месяц до выборов воинственный марш «Инкаты» в районе Йоханнесбурга — Соуэто вышел из-под контроля. Восемь человек погибло, когда разъярённая толпа, состоявшая в основном из рабочих-мигрантов и обитателей общежитий, попыталась штурмовать штаб-квартиру АНК. Полиция безучастно прохлаждалась в сторонке и штурм был отражен нашей вооружённой охраной. Затем, ровно через неделю, руководство «Инкаты» совершило крутой разворот и решило, что участие в выборах будет самой мудрой политикой. Итак, демократический процесс оказался неудержимым.

Это было напряжённое время, со страшным предчувствием гражданской войны. Многочисленные взрывы бомб, организованные правыми накануне выборов, оставляли изуродованные тела на улицах центральной части Йоханнесбурга и даже рядом со штаб-квартирой АНК. Но решимость обездоленных людей не ослабевала.

Вместе с миллионами южноафриканцев я никогда не забуду первые в стране демократические выборы, состоявшиеся 27 апреля 1994 года. В то утро мы с Элеонорой, проснувшись очень рано, ощущали напряжение, волнение и были бесконечно счастливы, что уцелели за эти годы борьбы. Мы наряжались как на собственную свадьбу, с опаскою надеясь, что всё не сорвется в последнюю минуту и с облегчением слыша приглушённый и мирный уличный шум.

Несмотря на свое презрение к предрассудкам, я как талисман удачи надел любимую рубашку, ту, в которой ходил на бесчисленные демонстрации по всей стране и которую не надел в Бишо. С нами голосовал наш старший сын Эндрю, приехавший к нам из Англии. Младший сын, Кристофер, работавший журналистом в Великобритании, голосовал в посольстве Южной Африки в Лондоне. Моя мать, которая жила в доме для престарелых в Йоханнесбурге, проголосовала (а ведь ей было восемьдесят шесть лет) в предыдущий день, специально предназначенный для голосования пожилых людей и инвалидов.

Предположения скептиков, что Южная Африка погрузится в апокалипсис, оказались беспочвенными. Уровень участия в выборах был очень высоким — при том, что большинство людей голосовало первый раз в жизни. Чёрные и белые, богатые и бедные, молодые и пожилые — все они мирно стояли в очередях под жарким африканским солнцем около избирательных участков в пригородах, в чёрных посёлках и сельских районах.

Элеонора, Кристофер и я голосовали в Дудузе — одном из посёлков к востоку от Йоханнесбурга. К избирательному участку нас провели организаторы избирательной кампании АНК. Один из них потерял руку во время освободительной борьбы, когда он бросал преднамеренно испорченную гранату. Он был одним из

местной группы в девять человек. Все они погибли или были искалечены в результате действий провокатора. Это было мрачное напоминание о предательстве и смерти в разгар конфликта.

Когда вместе с жителями посёлка мы встали в очередь, растянувшуюся по пыльным улицам, я постарался вспомнить всех, павших в борьбе, кого я знал лично. Они пожертвовали своими жизнями для того, чтобы люди могли голосовать. Участие в этом драгоценном голосовании было как бы встречей с ними. Незабываемое ощущение возникло, когда я ставил крестик в бюллетене для голосования рядом с портретом Манделы и символом АНК.

АНК добился чрезвычайно убедительной победы, получив 62,7% голосов. Это не было большинством в две трети голосов, необходимым для того, чтобы АНК мог единолично подготовить свой проект Конституции. Но даже если бы эта цифра была достигнута, мы всё равно намеревались добиваться широкого согласия в духе национального единства и примирения, которые были характерной чертой политики АНК, начиная с момента его создания в 1912 году.

Национальная партия Де Клерка смогла получить только 20,4% голосов. Многие белые, принадлежащие к среднему классу, голосовали за либеральную Демократическую партию, а многие африканеры — за Фронт свободы с его призывами к созданию «Фолькстаата».

Партия свободы «Инката» хорошо выступила только на своей базовой территории в недавно переименованной провинции Квазулу-Наталь. Сельские жители, находившиеся под управлением консервативных вождей, голосовали преимущественно за Бутелези, тогда как городские чёрные избиратели предпочли АНК. Во всех остальных районах страны «Инката» провалилась, показав, что она имеет опору только в одном регионе.

Пан-Африканистский Конгресс, эмоциональная преданность которого чёрному самосознанию пользовалась, как выяснилось, слабой притягательностью, получил жалкие 1,25%. Марионетки из бантустанов, такие как Гкозо и Мангопе, даже не фигурировали на избирательной сцене, что подтверждало, насколько они себя дискредитировали.

Результаты выборов были триумфом принципов, политики, организационных способностей и самопожертвования со стороны АНК и его союзников. Это были постоянные факторы, сохранившиеся в течение нескольких десятилетий борьбы и ставшие причинами широчайшей поддержки АНК.

Результаты выборов вызвали национальную эйфорию и исключительное облегчение, потому что фактически это был триумф демократического процесса. Апартеид, как система, умер и был закопан в могилу, даже если последствия его будут ощущаться продолжительное время. Официальная церемония провозглашения Манделы президентом проходила на грациозном фоне Юнион Билдингз в Претории.

Сразу же после того, как он принял присягу, шесть реактивных истребителей пролетели над нами, оставляя дымные следы, соответствующие цветам нового национального флага. Это было встречено могучим гулом приветствия многотысячной толпы. Чёрный человек из ещё недавно охваченных столкновениями посёлков правильно схватил настроение и изменения в отношениях, подняв кулак кверху и провозгласив на африкаанс «Мы за тебя, Южная Африка» — строчку из старого гимна, с тех пор включённую в новый гимн.

Как напоминание о школьных годах я столкнулся со смутившимся Гари Плейером. Это случилось под навесом для важных гостей, где ведущие деятели освободительной борьбы собрались за завтраком с крепко укоренившейся элитой страны. Последняя явно желала быть принятой. И пока я размышлял, помнит ли меня маэстро южноафриканского гольфа, тот ухватил мою руку, словно руку потерянного и вновь обретённого брата, и стал рассказывать, с какой добротой моя мать относилась к соседским ребятишкам. В годы изгнания у меня выработалась антипатия к Гари Плейеру, когда его называли «неофициальным послом Южной Африки» на международных мероприятиях по гольфу и когда он регулярно играл в показательных матчах с сильными мира апартеида вроде Б.Дж.Форстера, особо ненавистного бывшего премьер-министра, интернированного в годы войны за профашистскую деятельность. И пока мы праздновали наше общее гражданство, я размышлял, каким же испытанием для его патриотизма будет наша новая политика.

Манделу сопровождали два его заместителя — его чрезвычайно одарённый естественный преемник Табо Мбеки, своими манерами всё больше и больше напоминавший об Оливере Тамбо, и лощёный Ф.У. Де Клерк.

На основе принципа пропорционального представительства и в соответствии с условиями временной Конституции АНК имел право на восемнадцать мест в Кабинете министров, Национальная партия — на шесть, а «Инката» — на три.

Среди министров от АНК, с которым я тесно сотрудничал в течение многих лет в изгнании, были: Джо Модисе — оборона; Джо Слово — жилищное строительство; Альфред Нзо — иностранные дела; Мак Махарадж — транспорт; Палло Джордан — телекоммуникации; Стив Тшвете — спорт; Кадер Асмал — лесные и водные ресурсы; Нкосазана Зума — здравоохранение.

Все новые министры без труда поменяли свои нагрузки в освободительной борьбе на новые обязанности. В тяжкие годы борьбы в трудных и меняющихся условиях их лозунгами были храбрость, преданность, энергичность и единство, хотя это не означало, что они не были человеческими существами с присущими людям сильными и слабыми сторонами. Трудно было найти более подготовленных для руководства людей. Модисе и Нзо очень хорошо подошли для своих новых постов. Первый занимался военным делом не меньше, чем самые старшие из ЮАРовских генералов, а второй искусно представлял АНК в большем числе стран, чем режим апартеида имел дипломатических представительств. Джо Слово, адвокат по образованию, имел врождённую склонность к юриспруденции, но с готовностью взвалил на плечи трудную задачу по строительству жилищ, в которых обделённые испытывали отчаянную нужду. Министром юстиции стал Далла Омар, отважный юридический защитник в нашей борьбе и один из самых впечатляющих мыслителей. Мне очень нравились его мягкие манеры.

Нкосазана была замужем за Джекобом Зума, который был из стратегических соображений направлен для организации отделения АНК в его родной провинции Квазулу-Наталь. Там он применял свои дипломатические способности для поиска общих точек с «Инкатой», чтобы прекратить кровопролитие Нкосазана работала со мной и Джекобом в подполье в Свазиленде, одновременно будучи практикующим врачом, да ещё и сумела вырастить четырёх дочерей. Теперь она стала министром здравоохранения и имела твёрдое намерение обеспечить бедняков медицинской помощью. Я ещё сильнее зауважал Джекоба Зуму за решение сосредоточиться на политической работе в провинции. Ведь пост в национальном кабинете министров был у него в руках.

Азиз и Иссоп Пахады, старые друзья по лондонским дням, стали заместителями министра: Азиз — иностранных дел, а Иссоп — в офисе Табо Мбеки. Их связи с Тамбо длились ещё с аспирантских занятий в Сассекском университете в 1960-х годах. Вместе с Джекобом Зумой они оказали Оливеру Тамбо и Мбеки жизненно важную помощь в первоначальных хрупких контактах, вымостивших дорогу для полномасштабных переговоров с бывшим режимом. Помогал в этом деле Джо Нхланхла, самоотверженный руководитель службы безопасности АНК, ставший заместителем министра разведки, а фактически — главой новой разведслужбы Южной Африки.

Кроме Даллы Омара, в кабинет министров были назначены ещё несколько человек, которые работали во внутреннем массовом движении и в профсоюзах, и без которых победа была бы невозможной. Флёр изгнания и вооружённой борьбы затушёвывал их усилия, так же как тень тюремного заключения скрывала замечательный вклад, внесённый Манделой в достижение договорного решения, за которое Мандела напряжённо бился с середины 80-х годов параллельно с Тамбо и Мбеки. Десятилетия борьбы породили испытанное руководство, способное сочетать все виды методов и тактики, и сплавившее воедино опыт тюрьмы, внутренней массовой работы, подполья, вооружённой борьбы и изгнания с родины. Мак Махарадж, Стив Тшвете и Джекоб Зума прошли через всё это.

В рядах тех, кто боролся внутри страны, были талантливые и отважные люди, такие, как Шерил Каролус, Алек Эрвин, Патрик Лекота, Тревор Мануэль, Попо Молефи, Вэлли Муса, Сидни Муфамади, Джей Найду, Сирил Рамафоса.

Ключевые организаторские и правительственные посты попали в их надёжные руки и руки молодой поросли бывших членов МК, с которыми я не раз делил трудные моменты. В число молодых руководителей входят Санки Мтемби-Мааньеле, спрятавшаяся в трубе под железной дорогой, когда наш лагерь в Анголе оказался под бомбежкой; Джефф Радебе, бывший узник тюрьмы на острове Роббен; Линдиве Сисулу и Пенуэлл Мадуна, с которыми мы работали в Свазиленде; Жеральдина Фрейзер-Молекети, Джилл Маркус, Мэтьюс Пхоса, Тито Мбовени и Джоэль Нечитенже, которые вместе с другими доказали в изгнании свою отвагу.

Жеральдина — маленькая ростом, но твёрдая, проходила обучение в наших ангольских лагерях в 1981 году. Тогда ей был 21 год, но она выглядела гораздо моложе. Кубинский инструктор, поражённый её крохотным видом, заметил, что АНК обречён на победу, потому что «эти буры даже детей вынуждают браться за оружие». Она стала заместителем министра в 33 года, а двумя годами позже — министром.

Джилл Маркус без устали готовила издания АНК, находясь в Лондоне, и близко сотрудничая с Юсуфом Даду. Она чудом избежала смерти, когда в 1982 году бомба, подложенная апартеидной полицией безопасности, причём следы вели к Крейгу Уильямсону, разнесла её рабочее помещение.

Мэтьюс Пхоса, юрист и автор поэм на африкаанс, стал премьер-министром Мпумаланги. Мы с ним работали в соседствующем с его родной провинцией Мозамбике, организуя сеть подпольных ячеек в этом красивом и плодородном крае, которому мы дали кодовое имя «апельсиновый сад».

Тито Мбовени, родившийся в 1959 году, работал аналитиком в нашей подпольной штаб-квартире в Лусаке. Он получил учёную степень в университете в Англии. Как и многие другие из его поколения, он трудился неброско, но плодотворно, и в молодом возрасте проявил себя исключительно талантливым министром правительства. В прессе появились домыслы, что его назвали в честь югославского лидера маршала Тито. На самом деле это имя было уменьшительным от библейского Титус.

Молодёжь вроде Тито и Джоеля Нечитенже (он обучался в партизанских лагерях Анголы и проявил себя как один из самых блестящих наших интеллектуалов и стал помощником в аппарате Манделы) относилась к тому поколению чёрных детей, которые по д-ру Фервурду, архитектору апартеида, «должны навечно оставаться лесорубами и водоносами». Этот главный создатель апартеида вопрошал от своей мудрости: «Какой смысл учить их математике, если она никогда им не понадобиться?» Теперь они управляли страной.

В семейном плане наш старший сын Эндрю составит себе имя как популярный в Южной Африке журналист, а очень одарённый Кристофер будет работать в Верховной комиссии Южной Африки в Лондоне в роли представителя по связям с прессой и составителя докладов и выступлений.



Я был назначен заместителем министра к Джо Модисе. Трудно отрицать, насколько приятно было ощущать эту честь, но и удивление тоже было. Хотя мы всегда утверждали, что свобода придёт ещё при нашей жизни, мы остро ощущали свою уязвимость. Поэтому представлять себя в роли замминистра, когда действовать приходилось из лесных лагерей и подпольных убежищ, можно было только вторгаясь в область фантастики.

Министерство обороны расположено в ультрасовременном, тщательно охраняемом здании на окраине Претории, принадлежащем Агентству по снабжению вооружениями (Армскор). Из-за его блестящего, отражающего солнечные лучи фасада я называл его «Хрустальным дворцом». Я скоро узнал, что военные называли его «Галактикой боевых звезд». В новую эпоху циники, чувствовавшие, что военные неспособны изменить себя, обзывали его «парком динозавров». Вооружённые силы ЮАР были империей в себе. А министр — её представителем в парламенте. Однако пришло время начинать перемены, хотя чем-то это слегка напоминало схватку Давида с Голиафом. Само Министерство обороны — крохотное. Оно занимает один коридорчик этого огромного здания и имеет административный аппарат примерно в двадцать военных и гражданских секретарей и чиновников. В остальной части здания находятся штаб вооружённых сил и Агентство по снабжению вооружениями (Армскор), общий штат которых составлял две тысячи человек. Как оказалось, выплачивал мне зарплату и даже выдавал деньги на мелкие расходы моего аппарата начфин Вооружённых сил.

Вскоре после того, как Модисе и я приступили к исполнению своих обязанностей, мы затребовали личные дела чиновников, которых мы унаследовали от прежней власти. Мы намерены были провести анализ и посмотреть, какие изменения мы могли сделать немедленно. На повестке дня стояла и замена батальных картин эпохи Магнуса Малана, но с этим можно было подождать. Один из руководителей министерства, бригадный генерал, должность которого называлась «Военный секретарь», ответил в невозмутимой манере, что его собственное личное дело было толщиной в несколько томов. Его ответ сделал бы честь телевизионному сериалу «Да, министр», который высмеивал отношения между правительством и его бюрократическим аппаратом. Мы тут же отпарировали, что достаточно одной его биографии. Конечно, нам очень хотелось взглянуть и в собственные досье, но они были уничтожены — или так нам сказали. Я сам просмотрел базу данных штаба военной разведки. Поиск по фамилиям Тамбо и Слово дал сотни страниц их заявлений и выступлений. Однако личные данные, тщательно собиравшиеся когда-то, и всё важное было в компьютерах стёрто и мне заявляли, что их больше не существует. Это, конечно, не усиливало доверия.

Мы не рассчитывали, что всё пойдет легко. Определять направление политики — руководящая функция — было одним делом, а её осуществление — управленческая роль — совершенно другим. Новое правительство получило политическую власть, но унаследовало в результате уступок на переговорах гражданский и военный бюрократический аппарат (симпатизировавший, в основном, Национальной партии). И в этом смысле ему ещё предстояло в полной мере получить контроль над государственной властью и обеспечить, чтобы госслужащие стали представителями населения и были бы лояльны к демократическому устройству страны. Перехват государственных структур вместо их уничтожения был отступлением от революционной марксистской теории, которую впитало большинство активных членов АНК и Коммунистической партии после перехода к вооружённой борьбе в 60-х годах. Но имея выбор, мы предпочли мирный демократический переход, при котором оливковая ветвь примирения и взвешенный подход к передаче власти позволят избежать кровопролития и конфликтов, от которых пострадают, в основном, обычные люди. Фактически эта позиция была изложена ещё в Манифесте МК — при начале вооружённой борьбы в 1961 году было объявлено, что мы надеемся, что наши действия приведут правительство и его сторонников в чувство быстрее, чем события достигнут отчаянной стадии гражданской войны.

Ходит мнение, что если бы Советский Союз продолжал существовать, то мы придерживались бы более жёсткой линии. На деле же после поражения армии ЮАР при Квито-Кванавале в 1988 году, и СССР, и Куба поощряли нас к поиску договорного решения. Ещё в 1987 году сам АНК, чувствуя положительный сдвиг в балансе сил, решил усилить вооружённую и массовую борьбу, готовясь одновременно к возможным переговорам. Ход времени помог прояснить события. Перемены в Советском Союзе при Горбачёве явно подвели западные державы к мысли, что АНК теперь в меньшей степени, чем прежде, представляет революционную угрозу их интересам. Их разведслужбы великолепно видели все слабости Советского Союза и надвигающийся кризис социализма — что подтверждает в своей книге «Человек без лица» Маркус Вольф, бывший начальник разведки Восточной Германии — и они соответственно повлияли на Де Клерка, чтобы тот пошёл на соглашение.

Госслужащие нашего министерства были исключительно вежливы, из чего явствовало, что главной их заботой было усидеть на своих местах. Со своей стороны, они с удивлением открыли, что бывшие «террористы», ставшие теперь во главе министерства, отличаются приятным поведением, чем резко разнятся с предыдущими начальниками, окружавшими себя помпезностью и церемониями, и, по мнению большинства, упрямыми и неприступными. Некоторые из рядовых служащих — садовники, посыльные или прислуга с многолетним стажем — впервые в жизни пережили момент, когда глава государства или министр пожимает им руку или задаёт вопрос об их работе.

Кадер Асмал рассказывал мне, как в первый день в министерстве водного хозяйства он забрёл в комнату посыльных и старый белый курьер был настолько ошарашен беспрецедентным визитом, что с благодарностью пожимая руку Кадера, полностью потерял дар речи, а забытая напрочь сигарета свисала у него изо рта. Мандела без труда ввёл такое правило, и для него было нормой после певческого представления, например, пожать руку каждому участнику хора.

Некоторых правил протокола избежать было нельзя. Когда на второй день я на машине с персональным водителем приехал к министерству обороны, то мой свеженазначенный телохранитель вежливо попросил подождать, пока он не откроет мне дверцу. Это был вопрос не только этикета, но и безопасности. Хотя предпочтительней было бы отбросить формальности и работать по-обычному, но правительство не может действовать без уже выработанных процедур. Его представители не могут свободно разгуливать, пренебрегая возможными угрозами своей безопасности. Нам с Модисе угрожали смертью. Охрана, отвечавшая за нашу безопасность, должна была воспринимать это всерьёз. Было интересно видеть, как наши сопровождающие, прежде входившие или в МК, или в правительственные силы, теперь работали вместе и становились друзьями. Одним из них был Вуси Мпела (или Лэззи), когда-то учившийся у меня в Анголе, а потом служивший со мной в Свазиленде и в штаб-квартире АНК в Йоханнесбурге.

Воспринимать угрозы всерьёз означало подчиняться инструкциям и присутствию телохранителей. Не следовало появляться в людных местах без пары телохранителей, хотя поначалу это вызывало неудобства, как бы они ни старались быть незаметными. Хотя люди на улицах или в магазинах, как чёрные, так и белые, были склонны к дружественным приветствиям, так было не всегда. Однажды я оказался один в вестибюле гостиницы и вдруг увидел, что на меня смотрит, долго и жёстко, какой-то тип, выглядевший явно враждебно. Узнав меня, он приблизился со злобной гримасой и тыча пальцем мне в грудь, прошипел, как жаль, что у него нет с собой винтовки. Он был эмигрантом из Польши и, как Янош Волус, убийца Криса Хани, ненавидел коммунистов. Я избавился от него, потребовав назвать его фамилию и пригрозив вызвать полицию. После этого я всегда сообщал охране о своих передвижениях.

Пресса внимательно следила за нашими действиями. Печать завела шарманку о бывших революционерах, пристраивающихся к так называемым парламентским прелестям. Факты этого не подтверждали — особенно в сравнении с прежними депутатскими привилегиями. Члены парламента от АНК, начавшие свои парламентские карьеры с нуля, не имевшие денежных капиталов, частной собственности и прав на пенсию, обвиняли прессу в расистских наклонностях и в пристрастном отношении к их окладам.

Кен Оуэн, бывший редактор газеты «Санди тайме», углядел, как мне помогают выйти из машины, и разразился ехидными комментариями, что даже «красного Рона» возит личный шофёр в «роскошном лимузине». На деле машина была ничем не примечательным «Ниссаном-максима», который я купил на свою министерскую надбавку. А если бы не купил, то с этих денег взяли бы огромный налог. Оуэн направил своих репортёров вынюхивать, сколько стоило благоустройство резиденций для новых министров. Про меня написали, что новые шторы в моём доме обошлись налогоплательщикам в 71 000 рандов. Фактическая цена была 17 000 рандов.

Резиденция с тремя спальными комнатами была описана как «особнячище». Получив мою реплику, Кен Оуэн оказался достаточно справедливым и напечатал извинения «за ошибку — и за гиперболу» («Санди тайме» — 02.04.95). Когда он уходил в отставку, мы с Иссопом Пахадом получили приглашения на прощальный банкет. И как бы он нас не раздражал, у нас обоих было к нему некоторое внутреннее почтение. Я думаю, потому, что он был достаточно честным уличным забиякой вроде нас самих.

Стычки с прессой часто отвлекали от моих обязанностей, но мне это было в удовольствие. Оказавшись общественной фигурой, не надо бояться стрел и камней. Я твёрдый сторонник свободной прессы. А раздражали в ней неточности и профессиональные недостатки — продукт годов апартеида. Британский журналист Джон Карлин однажды написал, что я, как в футболе, предпочитаю играть в нападении, и его сравнение мне понравилось — скорее из-за аналогии с футболом, чем почему-нибудь ещё.

Работа с военной иерархией была, несомненно, одной из наиболее трудных. Нам нужно было аккуратно преодолевать противоречие между необходимостью, с одной стороны, осуществления изменений, а с другой — сохранения стабильности, всегда помня о важном значении армии, как главной силы, на которой держится государственная власть. Многие наши сторонники, включая и депутатов от АНК, хотели бы более радикального подхода и были очень насторожены тем, что наши бывшие противники всё ещё были в высоком руководстве. Мы получили соответствующие указания от Манделы, который часто говорил руководителям АНК, что мы не должны обращаться с ними как с врагами, разбитыми на поле боя. «В этом предупреждении», — заметил Палло Джордон, — скрыто указание, что враг ещё силен и обладает неизрасходованными запасами силы и энергии, которые он может обратить против нас». (Дискуссионные заметки «Национальный вопрос в Южной Африке после 1994 года», ноябрь 1997 год) Нельзя было просто отмахнуться от вопроса, на какие открытые или тайные шаги по сокрушению новой демократии готов пойти бывший «враг», если создадутся условия типа крупномасштабного экономического кризиса или нарушений закона и порядка. Не могли мы исключать и заговора подобных сил по дестабилизации правительства изнутри или извне страны, либо по созданию кризиса. Это были вполне реальные возможности, но в то же время не надо было преувеличивать потенциальную угрозу со стороны ультраправых и тем более не стать жертвой сфабрикованных угроз. И то, и другое могло мешать правительству в проведении реформ. Апартеидные службы безопасности создали целую индустрию, основанную на распространении дезинформации и ложных угроз. Порочащие слухи, на деле не имеющие оснований, по-прежнему пускали в ход, чтобы подорвать доверие к правительству или испортить жизнь отдельным людям.

Наш успех в новой исторической эпохе зависел от того, сможем ли мы создать лучшие жизненные условия для бедного и обделённого большинства народа, углубить демократические преобразования и изменить государство. Это было главным препятствием для любых возможных организаторов заговоров, которым в условиях необратимой гибели системы правления белого меньшинства должны были бы обращаться за поддержкой и признанием их законности через цветные барьеры. В истории руководителям заговоров типа генерала Франко в Испании или генерала Пиночета в Чили требовалась поддержка значительных общественных сил и широкое поощрение из-за границы. Сторонники белого господства были деморализованы, находились в изоляции и неорганизованы. При подавляющей поддержке АНК большинством населения и с учётом всеобщей международной поддержки угроза вооружённого восстания была невелика.

Генералы эпохи апартеида привыкли диктовать политикам, а в 1980-х годах их влияние было чрезмерным. Потому была нужна твердая решимость в сочетании с гражданским контролем, чтобы реализовать дальние стратегические планы и переломить их умонастроения. Переговоры между МК и вооружёнными силами ЮАР, однако, шли успешно, а Модисе, в частности, установил добрые отношения с «Катом» Либенбергом, невраждебно настроенным командующим. «Кат» был реалистичным незаносчивым человеком, и он единственный из генералов ЮАР во время выпивки высказал мне сожаление о некоторых делах, которые военным пришлось делать. Мы очень сожалели, что ему подошёл срок уходить в отставку.

Мандела назначил генерала Джорджа Мееринга, бывшего командующего сухопутными силами, командующим всеми вооружёнными силами. Высокий, прямой и несколько холодный человек с сильной волей, он командовал южноафриканскими войсками в Намибии в 1983-86 годах. Имея в прошлом склонность смешивать службу с политикой, на военном параде в 1992 году он обвинил Криса Хани, Сипиве Ньянду и меня в том, что мы раздавали оружие в чёрных посёлках. Мы полагали, что он будет сотрудничать с нами в интересах армии и страны.

Назначение Мееринга во многом уменьшило озабоченность консервативных элементов внутри и вне армии, среди которых он пользовался значительным авторитетом. Хотя он намекнул нам с Модисе, что есть личности, не обрадованные моим назначением, было много молодых офицеров, придерживавшихся, как оказалось, противоположных взглядов.

Полный штатный состав вооружённых сил режима апартеида составлял 70 000 человек. По призывам на сборы и временную службу набиралось ещё полмиллиона белых мужчин. Мы отменили эту непопулярную практику, предпочитая систему добровольного найма в регулярные и кадрированные части. Первой нашей задачей оказался исторический шаг по объединению семи различных ранее враждовавших вооружённых группировок в регулярные части национальных вооружённых сил. Это были МК и APLA (вооружённые подразделения ПАК), вооружённые силы ЮАР (САДФ) и армии четырёх бывших бантустанов — Транскея, Боутатсваны, Сискея и Венды.

После демобилизации тысяч бойцов МК, многие из которых либо устали от военной службы, либо предпочли продвигаться в политике или в частном секторе, 13 000 человек решили вступить в новую армию и к ним присоединились более 7000 бывших бойцов APLA . В войсках бантустанов было до 11 000 человек. Позже добавились ещё около 2000 членов бывших отрядов самообороны из Квазулу. Итоговые цифры показывают, что бойцы освободительной армии составляли малую долю новых вооружённых сил. Нужен был систематический прогресс, чтобы они «вошли» в новую армию, а не «растворились» в старой. Была определённая вероятность, что кто-то из них потеряет работу, если, как и всякий военный независимо от «происхождения», он не будет справляться со своими обязанностями. Политика правительства была направлена на сокращение чиновничества, разросшегося при благоприятствовании апартеида. Армию, увеличившуюся в ходе объединения, тоже надо было сокращать и приспосабливать к бюджету мирного времени.

Первый делом мы объявили о назначении девяти бывших офицеров МК генералами. Старая гвардия рассчитывала, что мы согласимся на троих. Один из таких офицеров в благодушном настроении после нескольких рюмок коньяка с кока-колой на барбекю с энтузиазмом поведал, что при белом, в основном, офицерском корпусе и чёрных солдатах мы можем стать лучшей в мире армией. Такое настроение было не редкостью и нашей крупнейшей проблемой было изменить это отношение.

К марту 1997 года число чёрных генералов достигло 15, хотя один умер (Петрус Чикеше или Джулиус, который был начальником лагеря в Ново-Катенге и показывал мне однажды, как «стаффрайдеры» ездят на поезде), а три достигли предельного возраста, включая Ламберта Малой — начальника Оперативного управления МК. Генерал Сипиве Ньянда стал заместителем командующего Вооружёнными силами, генерал Джилберт Романо — заместителем командующего сухопутными войсками, генерал Темба Масуку, наш главный врач в Анголе, стал начальником военной медслужбы и первым чёрным начальником службы.. В число этих генералов входят Годфри Нгвенья, известный прежде как Тимоти Мокоена или «Бра-Т» — командующий МК в Анголе — и Моджо Мотау, молодой замначальника военной разведки.

Мы также назначили первую в стране женщину-генерала Джеки Седибе, известную раньше как Джеки Молефи, которая получила подготовку вместе со мной в Одессе и была одной из самых старших фигур в МК. Она была замужем за Джо Модисе, которого политическая оппозиция облыжно обвиняла в семейственности. На самом же деле это я настаивал на её назначении — на основании её больших способностей. Рашид, оперативник МК, который в нашем лагере Фунде возле Луанды однажды нырял в залитый водой окоп во время учебной воздушной тревоги и чье настоящее имя было Абубакер Исмаил, стал генералом и был назначен начальником управления планирования оборонной политики. Джеки и Рашид служили в Главном командовании МК в Лусаке. Три выдающихся офицера из старых вооружённых сил Транскея также стали генералами.

Первоначально белых генералов было больше сорока человек, да ещё и почти сто сорок бригадных генералов, что явно превышало потребности мирного времени. Через политику досрочного увольнения в запас и сокращения армии число этих офицеров постоянно уменьшается. Мы проводили настойчивую политику создания армии, в большей степени соответствующей составу населения. В течение трёх лет объединения 70 процентов вооружённых сил стали чёрными, а число чёрных офицеров, составлявшее в старых вооружённых силах ЮАР в 1994 году менее одного процента, поднялось в новой армии выше 22 процентов. Модисе заявил, что этот чёрный офицерский корпус, куда к 1997 году вошло 2200 человек, представляет собой тот стратегический фундамент, на котором будет достигнуто соответствие составов армии и народа.

В армии были введены программы обучения основам гражданского общества, внедряется культура, отражающая вновь завоёванные демократические принципы новой Южной Африки. Отражая принципиальный разрыв со старым, была принята неагрессивная оборонительная стратегия. Военный бюджет был сокращен почти на 60% по сравнению с 1989 годом и Южная Африка — одна из первых стран в мире запретила применение противопехотных мин и начала уничтожать их запасы.

Время потребовало, чтобы бывшие бойцы партизанских отрядов приобрели знания, необходимые в регулярной армии. Было определённое недовольство по отношению к этому процессу, и на меня не могло не произвести впечатления сообщение одного адмирала индийских ВМС — человека эрудированного и склонного к философии, как и многие из офицеров этой страны — что после получения независимости от британского правления в 1947 году Индии потребовалось почти десятилетие, чтобы назначить собственных командующих армией, авиацией и флотом.

Каких бы идеологических взглядов не придерживалась старая военная верхушка, я убеждён в том, что в глубине души важнейшим для них вопросом был уход в отставку с почётом, с комфортом и желательно с медалью и рукопожатием Манделы. АНК ясно понял это в ходе переговоров. Джоель Нечитенже придумал термин «принцип заката солнца», который дал выход из тупика в переговорах и гарантировал сохранение работы и пенсий для прежней государственной бюрократии. И хотя я имел жаркие споры с Джо Слово, который слишком охотно подхватил эту идею, эта морковка сработала хотя бы на некоторое время. Для некоторых представителей старого порядка это был случай, когда «пенсия сильнее, чем сабля». С другой стороны, не каждый мог или хотел уходить в отставку и итоговая черта в списке для многих вполне естественно была предметом борьбы за сохранение работы и карьеры. И нет ничего горше такой борьбы.

Всё это затрудняло переход и поддерживало и обостряло антипатию некоторых старорежимных чиновников, стремившихся удержать бразды правления. В любом военном учреждении, сержант или младший офицер, не говоря уже о высших сферах, может устроить подчинённым очень тяжкую жизнь. Соответственно, появилось несколько протестов от бывших бойцов МК и APLA в отношении административных задержек, расистских проявлений, использования языка африкаанс, применения отжившего дисциплинарного устава и споров по поводу выплат, зарплаты и продвижений. Однажды среди ночи состоялся даже марш к правительственному комплексу «Юнион билдинг» и я присоединился к президенту Манделе, чтобы выслушать претензии и разобраться с недовольством.

Многие жалобы трудно было проверить или разрешить. Со стороны МК тоже была своя доля дисциплинарных промахов, и потому не всегда можно было защищать неприемлемое поведение и не всякую критику принимать за чистую монету. Но в прежних вооружённых силах был почти-прусский упор на «орднунг» (порядок), который в сочетании с жестокой дисциплиной иногда провоцировал протест белых призывников. Такой уклон резко отличался от идеи правдивости, заложенной в культуре МК и предпочтительной во всех добровольческих силах — включая современные профессиональные армии — и не противоречащей развитию хорошей дисциплины и морали. В то же время Модисе абсолютно ясно показал, что в новых войсках не потерпят ни расизма, ни разболтанности. Он также подчеркнул, что о работе всех офицеров он будет судить по их отношению к преобразованию армии.

Можно было только ожидать, что вооружённые силы, как частица общества, проявят те же отрицательные предрассудки, какими страдает белое население страны. И даже сильнее, если учесть вес их авторитарной иерархии, культуру и традиции. Проблема заключалась в том, что в руководящих креслах располагались большей частью белые из прежней армии, причём, вероятно, только немногие из них могли осознать свою врождённую настроенность. Многие были предрасположены поддерживать нормы прошедших времён и цеплялись за свою службу изо всех сил. Я узнал, что у одного белого офицера взгляд на объединение был таким: надо этим переболеть, а когда всё закончится, вооружённые силы «вытряхнут перхоть из своей шевелюры» — подразумевая под этим избавление от нежелательной «шантрапы» из МК и APLA .

Мы подчёркивали, что дело не только в замене части белых лиц на чёрные, но и в преобразовании всей оборонной культуры и характера, и в том, чтобы помочь всем участникам процесса выработать взаимное доверие и справиться с переменами. Мы привлекли экспертов из числа гражданских, таких, как Лори Натан, директор Института проблем разрешения конфликтов. Лори, когда-то лидер Кампании против призыва в армию и одно время «чёрная кошка» для старой армии ЮАР, своими трудами завоевал уважение военных. В военной аудитории он любил рассказывать анекдот, в котором американец-командир танка прямолинейно заявляет: «Мне всё равно, чёрный ты или белый, нормальный или нет. Если ты можешь подбить танк, я хочу, чтобы ты был в моём экипаже».

Нас ободряло то, что большое число белых офицеров проявляло положительное и профессиональное отношение к переменам, желание сотрудничать с новым порядком и работать с чёрными коллегами. Когда такие люди проявляли лояльность к новому государству, это поднимало дух. Одним из таких офицеров был «Военный секретарь» и после возвращения в войска он стал генералом — это был ясный сигнал, что у людей с правильным отношением к службе есть перспективы вне зависимости от их расы или послужного списка. Было много аналогичных примеров. Различия между людьми обычно уменьшаются, когда они берутся за общее дело. Но у них должна быть общая доля в успехе с бесспорной ведущей силой и источником политической воли, желающей, чтобы дело двигалось, наподобие АНК. Такой была так называемая формула «побеждают все», которая лежала в основе успешных политических переговоров между бывшими противниками в Южной Африке. К сожалению, не всё можно разрешить ко всеобщему удовольствию, поскольку на всех просто не хватало работы. Поэтому кто-то попадал в пострадавшие, но цель была поставлена предоставить приличные выходные пособия и помочь военным устроиться в гражданской жизни.

В целом наш подход резко отличался от того, что делала Национальная партия после прихода к власти в 1948 году. Число госчиновников было тогда резко вздуто, чтобы пристроить и вознаградить сторонников Национальной партии. Старших офицеров, отличившихся во Второй мировой войне (как английского, так и с африканского происхождения) министр обороны и известный англофоб Ф.С.Эрасмус из армии выгнал. Их заменили на деятелей с гораздо худшей квалификацией. Эти события получили название «полуночный визит», поскольку военные рассыльные приносили приказы об увольнении в дом жертв в поздние вечерние часы.

Эрасмус оставил горькое наследие, чувствовавшееся аж до наших времён, особенно в частях бывшего ополчения. Командование МК под руководством Модисе перед выборами встретилось с представителями этих частей и те с облегчением узнали, что мы не собираемся их распускать. Лидером их был полковник Иан Деетлефс из «Натальских карабинеров». Модисе продвинул его в бригадные генералы и поставил во главе новой системы нерегулярных войск.

Исправление ошибок, сделанных в эпоху Эрасмуса, было благодарной работой. Одна из них была связана с исчезновением в 1945 году лейтенанта флота Джорджа Херда, загадочно пропавшего в увольнении на берег в Кейптауне. Многие годы его вдова Вида безуспешно добивалась пенсии вдовы фронтовика, назначенной ей правительством Сматса в 1947 году, но отмененный в 1948 году Национальной партией на том основании, что он пропал не в бою.

Джордж Херд до призыва на войну был журналистом он публично выступал против пронацистского движения в Южной Африке и выявил связи его с Национальной партией. Это вызвало гнев и ему было прислано несколько посланий с угрозами смерти. Было сильное подозрение, что его убил кто-то из нацистской организации «Оссевабрандваг», а тело было уничтожено.

Я узнал об этом деле от кадровика моего министерства Михаила Гробелаара, капитана-моряка. Мы вместе постарались исправить эту несправедливость, для чего капитану пришлось много и усердно поработать и совершить не одну поездку в министерство финансов. С большим удовлетворением мы, в конце концов, получили чек и отправили его Виде Херд, которой было уже 93 года, но она в добром здравии проживала в Лондоне.

Я был в полном изумлении, когда Тони, сын Джорджа Херда, пришел меня поблагодарить. Бывший редактор газеты «Кейп таймс» и противник апартеида, он работал пресс-секретарём у Кадера Асмала. Он не хотел заниматься делом отца лично, поскольку был связан с нашим правительством. В знак благодарности он подарил мне свою книгу «Мыс штормов» (издательство Ravan Press , Йоханнесбург, 1991 г.), где было рассказано о событиях его жизни в годы апартеида. Одна из глав была посвящена исчезновению его отца. Тони написал дарственную надпись, благодаря которой я почувствовал, что моя работа не напрасна. Вот его слова: «С самой горячей признательностью за ваши успешные и крайне энергичные усилия, закончившие, наконец, главу о Джордже Херде и за выраженное Виде Херд признание заслуг Джорджа в войне с нацизмом».

Я принял посвящение с чувством глубокой радости. Работа в министерстве обороны в мирное время заключается, большей частью, в борьбе за адекватный бюджет. Похвалы тут встречаются редко. Люди вроде Кадера Асмала приносили радость массам бедняков, подводя чистую воду миллионам людей. Гони я сказал, что он заставил меня почувствовать примерно то, что ощущает Кадер, в очередной раз открывая новый кран.

Одним из моих первых выходов в новом качестве был визит в штаб полка «Трансвальские шотландцы» в Йоханнесбурге.

Когда я прибыл в их впечатляющий штаб, я попытался придумать какой-нибудь ход, чтобы сломать лёд. Могла бы сработать шутка о том, как хорошо открыто входить в парадную дверь, если ты много лет по секретным заданиям тайно пробирался через чёрный ход.

Меня встретила группа офицеров крупного телосложения, нарядно одетых в традиционную шотландскую форму. Когда в баре, украшенном призами, завоёванными полком, всем налили выпивку, свирепо выглядевший парень с усами, похожими на руль от велосипеда, которого явно распирало желание задать мне первый вопрос, спросил неожиданно мягким голосом: «Простите, господин министр, правда ли, что Вы учились КЕС?» КЕС было известное сокращение названия средней школы имени короля Эдуарда.

Я было растерялся, но потом подтвердил, что действительно там учился, и спросил, не были ли они тоже выпускниками КЕС. Они ответили, что они были из Йеппе — школы, которая была главным соперником КЕС. Но когда я сказал им, что мой отец учился в Йеппе, они обрадовались, как будто это хотя бы частично делало меня одним из них.

Мне так и не пришлось воспользоваться «домашней заготовкой». Вместо этого я предложил тост за одну из неудач министра Ф.С.Эрасмуса, который пытался запретить ношение в армии шотландских килтов, потому что это была «иностранная военная форма». В ответ мне рассказали, что жена министра открыла фабрику по пошиву военной формы — вне всякого удивления процветавшую. Вечер пошёл в самой оживлённой манере. Когда хозяева услышали о шотландских предках Элеоноры, то они вызвались сыграть для неё на волынке по телефону традиционную мелодию. Вслед за этим последовал телефонный звонок в Дурбан, её матери, и с большим энтузиазмом мелодия была повторена.

Сохраняя эти бывшие ополченские части, мы способствовали и созданию полков с африканскими традициями и африканской номенклатурой. На ум приходили возможные названия: «Полк имени Оливера Тамбо», «Лёгкий стрелковый имени Шаки», «Стрелки из Соуэто» — которые образовали бы базу для привлечения чёрной молодёжи в новые вооружённые силы.

Название « Vortrekker Hoogte » подлежало замене на «Тхаба Тсване» — Холмы Тсваны.

У меня было много таких случаев сближения с бывшими врагами. Наиболее памятный случай был на финале Кубка мира по регби в Эллис-парке в Йоханнесбурге в 1995 году, когда Южная Африка нанесла поражение Новой Зеландии. Модисе и я смотрели этот чрезвычайно напряжённый матч вместе с генералом Меерингом и группой других старших офицеров, как гости Лью Свонна, бизнесмена, пригласившего нас в ложу своей компании. По всей стране прошла волна патриотических настроений, показывавшая, что идеал многоцветной нации — не химера. Я почувствовал это перед матчем, по дороге на стадион. Чернокожие горожане аплодировали типичным белым болельщикам, направлявшимся в Эллис-парк, и это было открытием. И таким же открытием была сцена, когда Мандела, одетый в свитер цветов национальной сборной, после финального свистка триумфально возносил руку капитана команды Франсуа Пинаара — всколыхнулась вся страна. Мы с Джо Модисе чистосердечно разделяли общий восторг (хотя, как и большинству африканцев, нам больше нравился футбол) — и пожелали сфотографироваться в позах нападающих в устроенной в ложе Свонна шутливой схватке за мяч. А вот большинство белых генералов не проявляло эмоций — как будто они хотели отстраниться от этого торжества.

Спорт отражает национальный характер. Последующие печальные события, инициированные главным руководителем Лиги регби Луисом Луйтом (начавшиеся с изгнания из команды прославленного Франсуа Пинаара и дошедшие до упрямого противостояния Луйта президенту Манделе и министру спорта Стиву Тшве), иллюстрировали те настроенность Volkstaat , грубо заявлявшего: «Pasop!»⁶⁹ Это наша территория». Выходцы из МК в вооружённых силах сообщали, что такие же настроения бытуют и среди военных. И если это было так, то разносчики такого отношения намеренно подрывали золотую возможность примирения, так щедро предложенную Манделой и АНК.

В команде «Спрингбок» выступал только один небелый игрок, Честер Вильям c , но вся страна — и её болельщик номер один, Нельсон Мандела — твёрдо были за него. Я часто повторял военным, что если команда по регби — и вооружённые силы — не станут полностью представлять состав населения страны, такая поддержка угаснет.

Несмотря на репутацию человека, который лучше всего чувствует себя на баррикадах, я не так уж и плохо чувствовал себя на официальных протокольных мероприятиях. Когда королева Елизавета посещала Южную Африку, я сопровождал её на Мейтландское кладбище, часть которою была отведена могилам солдат из стран Содружества наций. «Красный Рон горд встречей с королевой» — так (как и следовало ожидать) назывался отчет в газете «Кейп Аргус». Подобные оказии не лишены собственных опасностей. Я прибыл на кладбище за добрых полчаса до королевы и там наткнулся на список дюжины ветеранов, которых должен был познакомить с королевой. Поэтому следующие 30 минут я провёл в усердной зубрёжке фамилий, званий и войсковых частей, старательно избегая всякой болтовни и даже обмена взглядами.

Позднее Элеонора упомянула, что в ожидании приезда королевы выглядел я слегка заторможенным, но когда я объяснил, в чём было дело, оба мы закатились в хохоте.

Мы с Элеонорой позже обедали на королевской яхте «Британия» в компании Манделы, и других гостей. Королева развлекала гостей своим остроумием и умением рассказывать забавные истории. Я встречал также её дочь, принцессу Анну. Она посетила военный центр возле Претории, организованный для включения МК в вооружённые силы, и на меня произвели впечатление проявленный ей интерес и грамотный характер задаваемых вопросов. Всякий сопричастный к дипломатии и общественным отношениям знает, насколько напряжёнными могут быть подобные мероприятия и я — коммунист или нет — не мог не восхититься профессионализмом королей.

По контрасту с визитом на яхту «Британия» мы были также гостями российского военного корабля «Настойчивый», который пришвартовался в Кейптауне. Что бы ни менялось в России, там по-прежнему оказывали почести участникам войны. Каким-то образом они вычислили группу южноафриканских моряков, которые принимали участие в опасных конвоях военного времени в Мурманск. Ветеранам были вручены медали и были подняты традиционные тосты под рюмки водки. Я проинспектировал почётный караул, составленный из курсантов, одетых в парадную форму. Они взяли оружие на караул и ждали моего приветствия.

Мне сказали, что слово «товарищ» по-прежнему используется в вооружённых силах. Вспомнив дни в Одессе, я рявкнул по-русски парадное приветствие, которое впервые услышал 34 года тому назад: «Здравия желаю, товарищи курсанты!».

Меня сопровождал Алек Эрвин, наш министр торговли и промышленности с его женой Анной, а также бригадный генерал Ян Дитлифс, начальник Управления краткосрочной службы, и его коллега Беверли. Там было ещё много тостов с водкой перед тем, как наши жёны благополучно увезли нас домой.

Был ещё один интересный случай, когда мне пришлось поднимать по тревоге южноафриканский флот. Табо Мбеки принимал с официальным визитом вице-президента США Ала Гора и его жену Тиннер. Мбеки собирался показать им остров Роббен, бывшую кагору в 16 километрах от Кейптауна, где находились в заключении Нельсон Мандела и другие политзаключённые. Вертолёты стояли наготове, чтобы переправить делегацию на остров, как вдруг выяснилось, что высшим представителям США за границей летать на них не разрешается. После того, как охрана Ала Гора облазила один из наших кораблей от киля до клотика, мы вышли в море. Путешествие было исключительно приятное и свободное, несмотря на глубокие эмоции, испытанные Алом и Тиннер Гор, когда они увидели крохотную камеру, в которой Мандела просидел первые 18 лет из его 27-летнего тюремного заключения.

С нами был Тревор Мануэль, наш министр финансов, по необходимости строго относившийся к бюджетным расходам на оборону. Во времена апартеидного милитаризма флот находился на положении Золушки, а всё внимание уделялось армии и авиации для боевых действий в северном направлении. Немногие оставшиеся в строю корабли дохаживали свой срок. Тревор особенно жёстко относился к попыткам купить новые корабли. Мы доказывали, что они нужны для прикрытия нашего большого побережья, что страна сильно зависит от морской торговли, что у неё есть важные морские интересы (и потому нужен флот для их защиты) и обо всём этом следует позаботиться, если Южная Африка хочет играть свою региональную роль.

Элеонора ухитрилась сфотографировать Тревора на корабельном мостике в капитанской фуражке, которую я шутливо ему нахлобучил. Приехав потом в его министерский кабинет, я с любопытством обнаружил, что он пристроил карточку на модель боевого корабля 17-го века, полученную в подарок от одной мореходной державы. Я, конечно, не упустил возможности подчеркнуть, что наши корабли имеют почти такой же возраст.

Мы с Модисе встретились с президентом Мозамбика Чиссано за рабочим завтраком и первое, что он спросил, было: когда мы заведём новые военные корабли. Вместе с руководителями других прибрежных государств этого региона он был обеспокоен растущим расхищением рыбных запасов и, не имея собственного флота, искал помощи у нас. Южную Африку посетил и весьма уважаемый в мире бывший президент Танзании Джулиус Ньерере. Мы с Элеонорой часто приветственно махали ему, когда он проезжал мимо нас на улицах Дар-эс-Салама. Ньерере без колебаний призывал Южную Африку возложить на себя обязанности лидера Африки.

Во времена, когда в стране срочно требовались дома и больницы, а на горизонте не было непосредственной угрозы войны, не подлежало обсуждению, что государству надо больше расходовать на социальные нужды и меньше — на оборону. Однако на Модисе лежала обязанность поддерживать сбалансированные оборонные возможности. В парламенте мы доказывали, что будущее непредсказуемо, что конституция обязывает защищать суверенитет и территориальную целостность страны, и что нам надо обеспечить свободные и безопасные условия для экономического роста и развития не только Южной Африки, но и всего региона. Хотя пресса свела дебаты к дилемме: «пушки или масло, дома или корветы», мы свои аргументы строили по схеме «оборона и развитие».

Моя поддержка флотских потребностей вдохновила командующего ВВС генерала Криля дать мне прозвище «адмирал» и, пола- гаю, я его оправдывал, ибо, всегда был готов сопровождать важных гостей в море. Одним из таковых был президент-социалист Португалии Марио Суареш. Я был в рядах сотен благожелателей, которые пожали ему руку в лондонском посольстве Португалии в 1974 году вскоре после драматического восстания вооружённых сил против диктатуры и колониального режима Салазара. Вряд ли он запомнил меня, но воспоминания об этом событии глубоко его тронули и он подивился зигзагам истории, которые свели нас через 20 лет в совершенно другой обстановке. На меня возложили приятную задачу доставить его на вертолёте на палубу одного из наших кораблей, лежавшего в дрейфе у мыса Игольного. А затем мы обогнули самую южную точку Африки, как когда-то это сделали знаменитые португальские мореходы Бартоломео Диаз и Васко-де-Гама, обогнувшие Африку и открывшие морской путь в Индию.

Мы спустились на палубу и тут же должны были стать по стойке смирно, пока судовой оркестр исполнял наши национальные гимны. В море шла обычная здесь огромная волна и оба мы отчаянно сражались с качкой, стараясь хотя бы устоять на ногах и отодвинув на второй план приличествующую государственным деятелям торжественность. Оркестр играл, а я стискивал зубы, зная, каким длинным стал новый гимн Южной Африки. Кроме того, кругом был обычный здесь густой туман и хотя мы могли сказать Суарешу, что он обогнул Африку, но не видеть это своими глазами было малоприятно. К счастью, туман рассеялся и выглянуло солнце — если не у самого мыса Игольного, так в нескольких милях от него. Я принял на себя ответственность указать ему подходящую южную оконечность и хотя это было лёгкое вранье, зато человеку явно было приятно.

Ещё одно интересное событие в море было связано с Коби Котце и празднованием 75-летия нашего военно-морского флота. Ранее Котце был министром юстиции и министром обороны и впервые я с ним познакомился на переговорах КОДЕСА, где он занимал жёсткую позицию. Но лучше я узнал его в парламенте, после назначения его президентом Сената. Этот пост, видимо, смягчил его нрав. Как мне кажется, Мандела питал слабость к Коби, который был первым из министров, начавшим с ним в тюрьме диалог, открывший путь к переговорам. Мандела явно познал его душу на несколько лет раньше меня.

В группе приглашённых мы находились на борту корабля «Протеа», на котором Мандела принимал парад кораблей флота Южной Африки и кораблей 13 стран, участвовавших в празднествах. «Протеа» стоял в середине знаменитой кейптаунской Столовой бухты и мы с Элеонорой наслаждались компанией Коби, обнаружив в нём подлинное тепло, которое когда-то казалось нам немыслимым в бывшем высшем деятеле правительства. Он только что ушел из Сената в отставку и рассказывал нам, как хорошо ему было жить эти месяцы на его ферме в Оранжевом свободном государстве.

Как раз к этому моменту мы переименовали корабли, ранее носившие имена бывших министров обороны, включая и Коби Котце. Мандела был доволен, что корабли, носившие имена твердолобых деятелей эпохи апартеида, таких как П.У.Бота и Магнус Малан, были переименованы в честь африканских витязей — Шаки и Макханды, соответственно. Но он колебался, когда дело коснулось Коби Котце. Он, очевидно, не только высоко ценил Коби, но и считал его роль в завершении эпохи апартеида жизненно важной. Однако я смог объяснить Манделе, что мы приняли решение в принципе не называть свои корабли в честь живых людей. Он понял и просил во избежание всевозможных обид объяснить то же Коби.

Мои пояснения не создали проблем для Коби. И когда корабль, ранее носивший его имя, а теперь названный «Джоб Масеко» (в честь героя Второй мировой войны, потопившего германский военный корабль в гавани Тобрука) проходил перед «Протеа», Мандела поднял шляпу в приветственном салюте, а мы с Коби замахали руками в такт. Мы приветственно улыбнулись друг другу и Коби Котце выглядел таким весёлым и свободным, что мне почудилось, будто он облегчённо вздыхает, освободившись от всего багажа своего прошлого. Наверное, это был свист ветра и рокот моря, но мне показалось, что он произносит: « Totsiens ! Прощай всё это!».

Было приятно участвовать через АНК в организации встречи Алекса Мумбариса, которому был оказан достойный приём, как герою. Он первый раз приехал в Южную Африку после драматического побега из тюрьмы. Но когда он прибыл, в аэропорту Йоханнесбурга иммиграционные чиновники отказали ему во въезде, как персоне нон грата. Их упрямство было сломлено лишь после телефонного звонка, когда как следует вклеили начальнику иммиграционной службы, вообразившему, что он всё ещё служит в старой Южной Африке. Я пригласил Алекса на небольшой банкет в его честь в штабе военного командования в Кейптауне, находящемся в историческом Форте, построенном голландцами в XVII веке.

Было несколько личностей, с которыми я предпочитал не встречаться. Одним из них был Эндрю Хантер, депутат-тори, всегда старавшийся привязать АНК к ИРА и в 1989 году использовавший свою парламентскую неприкосновенность, чтобы обвинить меня и Элеонору в том, что мы возглавляем «террористическую группу в Лондоне». Во время визита в Лондон я получил от него приветственное послание с просьбой о встрече. Я не ответил. На белый свет всплыли признания апартеидной службы «грязных дел», называвшейся «Стратком''ом», что они запустили в Палату общин дезинформацию о связях АНК — ИРА. Они прекрасно знали, что если швырнуть побольше грязи, то что-нибудь, да прилипнет. Брайан Уолден, телевизионный комментатор и бывший член парламента, злобно обрушился на президента Манделу в программе Би-би-си, обвиняя его, среди прочего, в постоянном восхвалении ИРА, полковника Каддафи и Саддама Хуссейна (программы «Частный взгляд», декабрь 1997 г. и «Уолден о героях: Нельсон Мандела», Би-би-си-2, 2.03.98 г.).

Я был рад пройтись по британскому парламенту в сопровождении Боба Хьюза, депутата-лейбориста, председателя движения против апартеида и старого друга. Показывая на промежуток между передними скамьями оппонирующих фракций, с исторических времён шириной в длину меча, он вспомнил, как ему, новичку в парламенте, показали, где сесть, и он, протянув руку к скамейкам консерваторов, за проходом сказал: «Так вот где враг сидит!» «Нет!», — энергично поправил его министр лейбористского кабинета с передних правительственных скамей, «там сидит оппозиция». А потом, махнув в сторону задних скамеек лейбористской фракции, где сидел Боб, министр с чувством добавил: «Враг сидит вот где!».

Напряжённость между законодательной и исполнительной властями, между министрами и членами парламента — даже из одной партии — вещь нормальная. Приходят моменты, когда ты неизбежно чувствуешь горячее дыхание противоречий и тогда вспоминается анекдот Боба Хьюза. Природа соревнования такова, что она заставляет держаться в форме и в целом это не так уж плохо.

Но внутри вооружённых сил, где командные посты надо было делить между представителями объединяемых частей, напряжённость требовалось гасить. Страна не могла принять доминирующее положение белых офицеров из старой армии. В июле 1998 года генералы Романо и Мотау должны были стать командующим сухопутными войсками и начальником военной разведки, а Сипиве Ньянда мог оказаться в очереди на пост главнокомандующего вооружёнными силами по уходу генерала Мееринга в отставку в апреле 1999 года.

Согласие с такими назначениями было для бывших военнослужащих ЮАР проверкой на профессионализм и лояльность.

То, как мы вели себя с военными, произвело впечатление на одного старого революционера — Фиделя Кастро. Я имел честь сопровождать его, как когда-то Гора, на военном корабле на остров Роббен. Он сам при режиме диктатора Батисты просидел два года, и тоже на тюремном острове, и с очень большим уважением отнесся к освободительной борьбе в Южной Африке и к усилиям по преобразованию страны. Он глубоко задумался, сравнивая тюремное заключение Манделы со своим собственным. Было холодно, море бушевало. Мы шли назад в Кейптаун и я поддерживал его на палубе качающегося корабля. Хотя для своего возраста он был крепок и силён, я пошутил, что поддерживая его, я совершаю акт солидарности с кубинской революцией. После чего, чтобы не замерзнуть, мы решили спуститься в каюту и попробовать прекрасный местный бренди.



Но это были лишь приятные перерывы в хаотичной и напряжённой повседневной жизни. В то время, когда мы с удовольствием поднимали тосты за памятные времена в прошлом и за новые дружеские отношения, преступления апартеида не могут быть так просто забыты и прощены. Актом парламента была создана Комиссия истины и примирения, которая стала частью процесса восстановления правды и залечивания ран прошлого.

Председателем Комиссии был назначен архиепископ Десмонд Туту, а Алекс Борейн — его заместителем. Сочувствующие, мудрые и человечные, они возглавляли впечатляющую команду членов Комиссии, юридических экспертов и следователей. Суть работы Комиссии в том, что на открытых слушаниях по всей стране жертвы приглашались дать показания о жестокостях, которым они подвергались, а виновники — о своих преступлениях. Этот процесс был основан на принципе примирения, а не возмездия. В заявках на амнистию, подаваемых в специальный комитет по амнистии, требовалось описать во всех подробностях все свои действия и показать, что они были связаны с работой политической организации и имели политические цели. Но те виновники, которые до определённого срока не подавали прошения, рисковали подвергнуться судебному преследованию.

Слушания Комиссии истины и примирения (КИП) по бойне в Бишо проходили в сентябре 1996 года, через четыре года после расстрела. Но делалось это не для амнистии. Это были слушания общего характера с целью помочь КИП собрать существенные факты. Я ждал возможности помочь выяснению обстоятельств.

В выходные дни, предшествовавшие слушаниям, я поехал в Бишо вместе с Элеонорой. Её присутствие действовало на меня успокаивающе. С учётом напряжённости работы в министерстве она стала ещё более необходимой мне. Я начал называть её снимающее напряжение воздействие как успокоительная эссенция «Элеонора». Этот термин был пущен одним из её бывших коллег по лондонскому колледжу мод, где она когда-то работала.

Перед слушаниями мы приняли участие в митинге АНК в память жертв бойни и возложили венки на кладбище, где похоронены большинство из 29 человек, погибших тогда. История чревата парадоксами. Одним из них было то, что мы обедали в бывшей резиденции Гкозо. Она стала официальной резиденцией Раймонда Мхлабы, который был и премьер-министром провинции Западный Кейп, и руководителем Коммунистической партии. Это большое бездушное здание, типичное для бантустанной архитектуры Претории. Посадочная площадка для вертолётов находилась в непосредственной близости от главного двора, что, должно быть, грело душу Гкозо в те дни, когда он правил Сискеем и сидел, словно в осаде.

Ещё один парадокс заключался в том, что именно я дал поручение генералу Меерингу удовлетворить заявления на компенсацию раненым и семьям погибших. Одним из заявителей был смелый молодой учитель Нтобека Мафа, у которого от пули, попавшей в позвоночник, были парализованы ноги. Удовлетворение его претензий означало, помимо прочего, что он вместо инвалидной коляски мог купить себе специально приспособленную автомашину. И ещё одна ирония была в том, что бывшие сискейские солдаты, которые пытались убить меня, а теперь вступили в новые национальные вооружённые силы, просили моего совета о том, нужно ли им подавать прошение об амнистии. Я рекомендовал им сделать это.

Полиция, расследовавшая бойню в Бишо, утверждала, что я могу быть обвинён в преднамеренном убийстве. Это зависело от того, подал ли я заявление об амнистии, страхующее от такого развития событий. Пресса постоянно задавала мне вопрос, намереваюсь ли я подавать прошение об амнистии. Я совершенно ясно заявил, что не буду подавать такого прошения, поскольку не совершил никакого преступления.

Гкозо, лишенный власти и брошенный его бывшими хозяевами, удалился на свою ферму, с которой он появлялся лишь из- редка. Хотя по крайней мере в одном случае он ездил по стране и это было частью преступных действий, которые привели к его аресту. Он был обвинён в незаконной торговле алмазами, суд признал его виновным и вынес приговор: десять тысяч рандов штрафа или два года тюрьмы.

В воскресенье мы присутствовали на специальной церковной службе, организованной Комиссией истины и примирения. Это было воодушевляющее действо с трогательным песнопением и берущими за душу речитативами. Одним из кульминационных пунктов была страстная проповедь достопочтенного М.Г.Кхабела из Университета Форт Хейр. Темой его проповеди была «Мой отец был странствующим Арамийцем» (прим. — термин, обозначавший в древности евреев).

Мои познания Библии освежились. Я внимательно слушал историю об израильтянах, которые бежали от рабства в древнем Египте в поисках земли обетованной. Тема выступления относилась к необходимости откликаться на страдания бедных, угнетённых и бездомных. Кто-то может представить себе реакцию такого убеждённого атеиста, как я, ещё одним из парадоксов этого дня. Коммунисты слишком легко игнорировали положительную роль искренних религиозных убеждений и их пользу в борьбе за свободу. Участие в демонстрациях вместе с христианскими священниками, многие из которых активно участвовали в борьбе против апартеида, оставляло отпечаток на многих из нас. История Южной Африки обогащена участием истинно верующих христиан в народной борьбе. В кульминации своей проповеди достопочтенный Кхабела использовал самое почитаемое древнееврейское выражение, утверждавшее национальную общность древних евреев: «Слушай, Израиль, Господь Бог, Господь един». Я знал эти слова на память из школы иврита за много лет до этого и я легко вспомнил их. Я написал священнику записку, поздравляя его, и написал эти слова так, как они звучали на иврите.

Слушания по бойне в Бишо проводились в университете в течение трёх дней. Здания университета смотрели прямо на перекрёсток и стадион, где произошёл расстрел. Когда я и Элеонора появились на слушаниях в понедельник утром, нас тепло приветствовал архиепископ Туту, одетый в пурпурное церковное облачение. Он приехал только в это утро, но уже слышал о нашем участии в церковной службе в предыдущий день. Затем он поднял руки к небесам, как будто восхваляя их за чудо, и это привлекло внимание фотографов из прессы.

Интерес к слушаниям был велик и зал, предназначенный для этого мероприятия, был заполнен до отказа.

Первыми давали свидетельские показания группа пострадавших и родственники погибших. Мы слушали их простые и трогательные свидетельские показания и как бы вновь переживали эту трагедию. Все они, без исключения, обвиняли в расстреле Гкозо и бывший режим Претории.

Типичными были показания женщины средних лет г-жи Бузелва Мтикинса из отдалённой деревни Хилдтаун. Она принимала участие в марше на Бишо со своим мужем, рабочим-строителем по имени Камерон. Они уже прошли какое-то расстояние от стадиона, когда раздались выстрелы. Внезапно она оказалась на земле, в клубах слезоточивого газа и под обстрелом, раненая в ногу. Раненый Камерон лежал на некотором расстоянии от неё. Она трижды окликала его. Он мог только поднимать руку. Затем товарищ, который пытался помочь ей, был ранен в ногу. Затем ещё двое, мужчина и молоденький паренек, получили по пуле в голову. Её доставили в больницу и на следующий день она узнала, что её муж умер.

Нтобека Мафа давал показания с инвалидной коляски. «Мы не сразу поняли, что стреляют по нам. Затем люди, которые бежали к стадиону, побежали назад и раздались крики «В нас стреляют» и некоторые люди начали кричать, что нужно лечь навзничь. Я почувствовал, что что-то обожгло мне бок. Я упал и когда попытался подняться, то не смог это сделать...».

Когда Алекс Борейн — заместитель Туту, спросил, есть ли у него какие-нибудь пожелания, то Мафа попросил, чтобы был построен памятник погибшим, а также созданы условия для занятия спортом для инвалидов. Заметно тронутый Борейн сказал: «Вы вдохновляете нас, Вы думаете больше о других, чем о себе».

Сирил Рамафоса, который чуть не погиб в Бишо, а сейчас руководил процессом создания новой конституции страны, представил официальную версию АНК об этих событиях.

За ним выступил Сматс Нгоньяма, который бежал через пролом в заборе вместе со мной. Теперь он был министром экономики и туризма этой провинции. Их свидетельства совершенно ясно показали, что решение идти на Бишо через пролом в заборе стадиона было коллективным, а не моим поспешным решением, как это изображалось частью прессы.

Пик Бота — бывший министр иностранных дел, приехал после обеда, чтобы внести свой вклад. Он просил, чтобы его отпустили как можно быстрее, поскольку у него где-то ещё было срочное дело. Он возложил вину за бойню на АНК и вопреки всеобщему убеждению заявил, что Гкозо был не марионеткой южноафриканского правительства, а самостоятельным хозяином на своей территории. Хотя Пик Бота просил допросить его пораньше из-за неотложных дел, но, выйдя из зала, он внезапно изыскал много свободного времени, чтобы обильно угостить журналистов рассказами о своём политическом будущем.

День заканчивался и Туту спросил меня о моих намерениях. Он исходил из того, что мне нужно было успеть на самолёт, но очень хотел, чтобы были заслушаны показания ещё одной группы пострадавших. Поскольку они были из отдалённых деревень, им нужно было вернуться домой до темноты. Я охотно согласился, так как мне было несложно отложить свой отъезд. Я был последним свидетелем, который давал показания в этот день. Становилось уже темно. Я очертил ход событий и мою роль в них, подчеркнув, что я преисполнен глубокого сожаления в связи с тем, что наш мирный марш закончился столь трагически, и что моё сердце и мысли были обращены к семьям погибших и к раненым.

Я признал, что в широком моральном смысле я был частью событий, которые привели к бойне, и меня по-прежнему терзает мысль о том, что, возможно, мы могли бы сделать больше для того, чтобы избежать этих ужасных последствий. Но утверждаю со всей искренностью, что если бы мы знали, что сискейские солдаты откроют огонь, мы никогда бы не пошли на риск. Исходя из известных теперь сведений, некоторые могут утверждать, что наше решение было трагическим просчётом. Но в то время такая возможность казалась нам невероятной, особенно потому, что заявленные нами цели и наши действия и поведение были столь явно ненасильственными. Я задал вопрос, следовало ли нам рисковать, и попытался сам ответить на него цитатой из Ганди: «Гражданское неповиновение становится священной обязанностью тогда, когда государство становится незаконным... отказ от сотрудничества со злом — такая же обязанность, как и сотрудничество с добром». В этом смысле мы были готовы к определённому риску, потому что мы верили в дело освобождения и мы не могли молчаливо соглашаться с тиранией и терпеть угнетение — альтернативой была покорность и это стало попросту невыносимым.

Я заявил, что хотя АНК принял коллективную ответственность, я не пытался избегать какого-либо объективного расследования моего поведения в этот роковой день. Один аспект событий в котором, как я сказал, я не был уверен, был вопрос о том, были ли солдаты спрятаны в окопах неподалеку от пролома в заборе. Я заявил, что не исключаю возможности существования тогда преднамеренного плана заманить нас в засаду. Эту возможность Комиссии следовало бы исследовать. Вместе с тем, я считал, что стрельба могла быть результатом откровенного пренебрежения властей своими обязанностями. В заключение я обратился к роли сискейских солдат, которые в своём большинстве были молодыми малообразованными парнями. Я отметил, что они были продуктом системы, которая выработала у них страх даже перед мирным маршем. Они были запрограммированы на веру в то, что мы были воплощением дьявола.

Два члена Комиссии, Думисане Нтсебеза и достопочтенный Бонгани Финка, упомянули о рекомендации Комиссии Голдстоуна о том, что АНК следовало бы наказать меня. Я сообщил им, что АНК отказался сделать это. Они были особенно удивлены, когда узнали, что мне даже не была предоставлена возможность ответить на вопросы Комиссии Голдстоуна.

К тому времени, когда я закончил выступление, был уже поздний вечер. Архиепископ Туту поблагодарил меня. Он отметил как знамение времени тот факт, что член кабинета министров был готов ждать целый день, пока не выступят свидетели из числа простых людей. Он с удовлетворением отметил то, что я приехал с женой и выразил удовлетворение от нашего участия в церковной службе в предыдущий день.

Я испытывал облегчение от того, что наконец мог публично представить свою версию событий, и от того, как вдумчиво Туту подвел итоги дня. Я почувствовал, что гора свалилась с моих плеч.

Очень большой интерес был к заседанию на следующий день, когда должны были давать показания Гкозо и его бывшие чиновники. Мы с Элеонорой решили остаться на утреннюю часть слушаний.

Бюрократы времён бантустанов представляли собой жалкое зрелище, когда они давали показания. Было ясно, что они имели лишь косвенное отношение к любым серьёзным решениям. Они открыто заявили, что вся информация о намерениях АНК и об угрозе, которую представлял марш, поступала от офицеров южноафриканской службы безопасности. Бывший заместитель Гкозо, полковник Сайленс Пита, которого активисты АНК в этом районе считали беспощадным врагом, оказался совсем бесцветной личностью. Он рассказал о том, как в день бойни Гкозо получил от службы безопасности сообщение о том, что вооружённое крыло АНК — «Умконто ве Сизве», планировало свергнуть его правительство.

Все терпеливо ожидали появления Гкозо. В зале, однако, раздался сердитый ропот, когда вышел его адвокат и объявил, что тот не сможет появиться сегодня. Членам Комиссии было сказано, что «как стало ясно, он не был в подходящем состоянии для того, чтобы внести свой вклад в слушания. Он страдал от отсутствия концентрации, от недостатка связности мышления и от чрезвычайной усталости». Было также представлено заключение государственного психиатра, в котором указывалось, что Гкозо страдал от «депрессии» и нуждался в лечении.

К этому времени мы с Элеонорой должны были уже уезжать. Поэтому мы не присутствовали на выступлениях бывших офицеров САДФ, которые командовали сискейскими войсками. С некоторыми из них я познакомился лично. Генерал Мариус Ульших был профессиональным военным, который вошёл в состав новых Южноафриканских национальных вооружённых сил. Он явно гордился своим профессионализмом и представлял собой образец офицера прусского стиля, какие задавали тон в старой армии. Претория откомандировала его в вооружённые силы Сискея в качестве командующего этими силами. Ранее он был офицером связи войск ЮАР в группировке УНИТА, возглавлявшейся Жонасом Савимби.

Он объяснил членам Комиссии, что получил инструкцию «предотвратить вступление демонстрантов в Бишо любой ценой, поскольку это имело бы катастрофические последствия» (прим. показания генерала Улшиха Комиссии истины и примирения, 11 сентября 1996 года, стр. 27). Он вызвал острую реакцию присутствовавших на слушаниях, когда грубо заявил: «Я считаю, что АНК не только стремился к этому столкновению, но и организовал его». По его мнению, это также подтверждается массовым присутствием местной и иностранной прессы. Их не было бы там в таких количествах, если бы не существовало высокой возможности насильственных действий. Далее он рассказал о том, что один из его командиров, находившихся на месте столкновения, доложил ему по радио, что его позиция подвергается атаке. Ульших рассказал о том, что он потребовал подтверждения факта обстрела солдат со стороны толпы и атаки на позиции войск. Когда он получил его, «я подтвердил, что солдаты имеют право стрелять, имея в виду тех солдат, которые подвергались непосредственной опасности». Затем он понял, что бой расширяется и что он не носит оборонительного характера. Он трижды дал команду по радио прекратить огонь, после чего стрельба прекратилась за исключением нескольких отдельных выстрелов. Затем стрельба опять усилилась на некоторое время, после чего она полностью прекратилась. Он не мог сказать, кто на месте подавал команды открыть огонь. Он заявил, не помнит, чтобы в это время он слышал взрывы.

Ульших заявил, что не знал о проломе в заборе. Он решительно отверг предположение о том, что «для демонстрантов была устроена засада или что их намеренно заманили в какую-то ловушку». Возможно, это и правда, поскольку это единственный аспект в версии событий со стороны АНК, который не получил подтверждения. Но я был поражён заявлением о том, что он не знал о проломе в заборе. Если силы безопасности просмотрели его и после этого заявляют, что они были намерены любой ценой предотвратить наше вступление в Бишо, то это означает, что налицо было откровенное пренебрежение своими обязанностями, о чём я и указывал в своих показаниях.

Офицер новых вооружённых сил, бывший боец МК с презрением заметил: «И это человек, требующий, чтобы мы соответствовали его стандартам компетенции». Ульшиху потом выдали выходное пособие и отправили в отставку.

Один из белых офицеров-сослуживцев Ульшиха, полковник Шубесбергер, напротив, проявил раскаяние, вызвавшее аплодисменты. В ходе переговоров мы с ним встречались, и он заронил во мне сомнение в версии о засаде, утверждая, что стрельба стала результатом паники и плохой выучки. После массового расстрела в Бишо на Шубесбергера было покушение, его пытались взорвать в его машине, но он уцелел. Это не был обычный враг из старой армии, как мы когда-то полагали. По происхождению австриец, он был женат на чернокожей и свободное время проводил, в основном, среди чёрных.

Гкозо представил свои показания на специальных слушаниях через два месяца. По сообщениям прессы, у него было искаженное лицо и его сопровождали два адвоката. Он утверждал, что АНК полностью несет вину за бойню. Он также утверждал, что «Ронни Касрилс, по-видимому, был готов идти на любой риск в политических целях». Он заявил, что действия войск имели оборонительный характер. «Один из солдат был застрелен. Приказ открыть огонь был дан после того, как было получено сообщение об обстреле солдат из толпы и о применении гранат» (показания бригадного генерала Гкозо на слушаниях в Ист-Лондоне, 19 ноября 1996 года).

Гкозо было сказано, что застреленный солдат был убит другим солдатом. В этом не было никаких сомнений, ибо баллистическая экспертиза показала, что он был убит из оружия того же калибра, как и то, которое использовалось вооружёнными силами Сискея. Кстати существовало подозрение, что он мог быть преднамеренно застрелен военными для того, чтобы спровоцировать бойню. От такого предположения Гкозо явно растерялся.

Поскольку расписание было очень напряжённым и слушания должны были завершиться к июлю 1998 года, итоги работы Комиссии истины и примирения можно было опубликовать только с задержкой.

Через несколько месяцев я присутствовал при открытии нового шоссе, построенного администрацией провинции и начинавшегося от того самого рокового перекрёстка в Бишо. Главным оратором на церемонии был архиепископ Туту, который заявил, что мы можем идти свободно, поскольку «здесь погибло двадцать девять человек». Он добавил: «»Эта дорога — символ сближения, символ исцеления» (прим. — это было 21 марта 1997 года).




Говорят, что неделя в политике — большой срок. После двух лет со дня создания правительства национального единства, заполненных черновой работой по выработке новой политики и нового законодательства, министры и заместители министров снимались для официальной фотографии в президентском дворце «Тейнхейс» в Кейптауне.

В стремлении запустить систему в работу у нас сложились если не тёплые, то корректные отношения с министрами от Национальной партии и «Инкаты». Как руководитель заседаний правительства, Де Клерк показался мне лощёно вежливым. Но вне кабинета — на парламентской трибуне и в дебатах — белые перчатки слетали. В парламенте терпение Манделы по отношению к Де Клерку истощилось и он выдал своему заместителю «по полной программе», когда тот обругал правительство, не справляющееся с растущей волной преступности. Мандела едко отметил, что Де Клерк возглавляет правительственный комитет по безопасности и разведке и тоже отвечает за борьбу с преступностью.

Один из заместителей министра от Национальной партии, Герт Мейбург, который был членом предыдущих кабинетов министров, сказал, что было бы интересно знать, кто будет позировать для такой фотографии на следующий год. Достаточно одного изменения, небрежно заметил он, для «эффекта домино», который полностью изменит всю картину.

Буквально на следующий день один из его коллег по партии, который позировал для фотографии, министр социального обеспечения Абе Уильямс, приятный в общении человек, подал в отставку из правительства. Как только он пришёл в свой кабинет на следующее утро, там немедленно появились полицейские следователи с ордером на изъятие его документов. Речь шла о возможных злоупотреблениях одеждой, собранной для распределения в благотворительных целях, за что он потом сидел в тюрьме.

Не прошло и недели, как Герт Мейбург внезапно умер от сердечного приступа. Это был странный поворот событий. Кстати, следующая официальная фотография Кабинета будет отличаться ещё больше. В середине 1996 года Ф.У. Де Клерк объявил о выходе его партии из правительства в попытке создать более эффективную оппозицию АНК. Этот шаг был явно спровоцирован правым крылом его партии и привёл к уходу его самых способных и наиболее просвещённых коллег, таких, как Рольф Мейер, Доуи Де Вильерс, Крис Фисмер и Леон Вессельс. Последний был единственным членом бывший правящей партии, кто на том этапе публично принес извинения за прегрешения апартеида.

За день до заявления Де Клерка один из его более умеренных депутатов поведал мне, что «психи захватывают нашу партию». До этого момента казалось, что Де Клерк не собирается уходить из правительства. Один из работников в комплексе резиденций «Хрутескер», где жили министры и Де Клерк был моим соседом, сказал, что в его хозяйстве были на очереди большие планы по наведению уюта в очень приятной им правительственной резиденции, которую теперь они должны покинуть.

Непредсказуемый характер парламентской политики не сводился только к личностям из Национальной партии. В АНК Винни Мандела и Банту Холомиса потеряли посты замминистров за нарушение партийной дисциплины.

Мы быстро привыкли к парламентской политике, сильно отличавшейся от политики вооружённой борьбы. Ради внутреннего спокойствия рекомендуется не тонуть в ощущении собственной важности или постоянства, а быть готовым к тому, что глава правительства может внезапно выдвинуть кого-то на важный пост или столь же внезапно заменить человека.

Правила парламентской политики составлены так, чтобы рассматривать противоречия в рамках взаимной вежливости и разрешать конфликты мирным путем. Весьма примечательно, как была смягчена враждебность между АНК и «Инкатой» — не только между лидерами, но и на низовом уровне. Стычки между сторонниками враждующих партий начали непрерывно сокращаться, несмотря на отдельные случайные смертоносные вспышки во всё меньшем числе «горячих» точек в провинции Квазулу. Принц Мангосуту Бутулези, министр внутренних дел, удивил нас своим тёплым и шутливым поведением. Вскоре он развлекался, называя меня Umkhwenyana — что означало на языке зулу «зять» — поскольку Элеонора родом была из Дурбана, т.е. из его провинции. Я, в свою очередь, подначивал его, упоминая о коммунистах в его рядах, а именно, о Джо Метьюсе, заместителе министра безопасности от партии «Инката», который когда-то был ведущим теоретиком АНК и Коммунистической партии, и о Роули Аронштейне, некогда моём наставнике, который умер в Дурбане в 1996 году.

Неделя может быть длительным промежутком времени и в других смыслах. Я ещё расчищал свой стол в предвкушении редкого отдыха с Элеонорой в выходные дни, собираясь отпраздновать её день рождения, как моя секретарша позвонила мне по внутреннему телефону. «На проводе министр транспорта», сказала она. Это был Мак Махарадж, как всегда, первым узнающий все новости. Поступила информация, сказал он, о бывшем офицере полиции безопасности в Дурбане, который сделал признания Комиссии истины об убийствах активистов АНК в Квазулу-Натале. Они впали в беспокойство и стремились избежать наказания.

Тайные места захоронений и останки жертв были обнаружены на ферме около Питермарицбурга. Одна из них была молодой женщиной с пулевой пробоиной в голове. Она была опознана как Фила Ндвандве. Фила была тем самым новобранцем МК, которая спорила с лидером АНК Джонни Макатини о расправах над доносчиками с помощью «ожерелья», когда он посетил наши лагеря в Анголе в 1986 году. Она была направлена на работу в Свазиленд, где загадочно исчезла в 1988 году. Перед тем, как уйти на тайную встречу, она оставила своего малолетнего сына на конспиративной квартире. Она так и не вернулась, но пошли слухи о том, что она была агентом врага и бежала в Южную Африку. Офицер полиции безопасности сообщил, что она была похищена, доставлена в один из их секретных лагерей около Питермарицбурга, где её продержали раздетой в течение десяти дней. Она отказалась сотрудничать с полицией и была убита. Именно полиция пустила слух о причинах её исчезновения.

Начала вскрываться правда об оперативниках «Вулы» Чарльзе Ндаба и Мбусо Тшабабала, бесследно исчезнувших в 1990 году в Дурбане сразу перед тем, как были арестованы Сипиве Ньянда и Мак Махарадж, а мне пришлось уйти в бега. Они были замечены в июле 1990 года одним из «аскари» — бывшим бойцом МК, работавшим на полицию безопасности, и схвачены, (прим. «аскари» — название, использовавшееся в немецкой колониальной армии для местных чёрных солдат).

Их задержание привело к арестам других оперативников «Вулы» в Дурбане. Как и в случае с Филой, за отказ от сотрудничества с полицией они были застрелены. Казнь произошла ночью, на берегу реки Тугела. Их тела завернули в проволочную сетку, к ней прикрепили грузы и тела бросили в кишащее акулами устье реки. Их больше никогда не видели.

Я провёл большую часть выходных дней на телефоне, пытаясь свести вместе разрозненные новости и отвечая на вопросы прессы. Вывод, к которому пришли Джанета Лав и я ещё тогда, когда наши фотографии как «разыскиваемых», «вооружённых и опасных» появились в газетах вместе с фотографией Чарльза, подтвердились самым страшным образом. Мы предполагали тогда, что его включение в список находящихся в общенациональном розыске было дымовой завесой, чтобы отвести внимание от именно такого преступления.

Когда бывшие сотрудники полиции безопасности стали делать признания, правда об ужасных деяниях прошлого начала выходить на поверхность. Самым печально известным был случай с Юджином Де Коком, командиром подразделения полиции безопасности, базирующемся на секретной ферме, называвшейся «Флакплас», около Претории. Они вели ничем не ограниченную войну против «террористов». «Поскольку они убивают наших ребят, то мы будем убивать их», так бывший начальник полиции безопасности, генерал Хендрик ванден Берг, выразил это в 70-х годах. Ванден Берг не утруждал себя тем, что государство обязано соблюдать закон. АНК же подписал Женевскую конвенцию о войнах и вооружённых конфликтах.

Из-за своей жестокости Де Кок стал известен как «Первичное зло». Его группа специализировалась на пытках и убийствах самого ужасного рода и с неё брали пример аналогичные «эскадроны смерти» по всей стране. Эти «эскадроны» действовали, пользуясь «аскари» — бывшими партизанами, которые хорошо знали людей и методы МК. Методика «обращения» схваченных партизан была леденяще простой: приставить пистолет к виску пленника и предложить: «сотрудничество или смерть».

Вырванные сведения тут же пускали в ход, что полностью связывало слабого человека, и он или она начинали бояться возмездия АНК. Родезийцы широко применяли этот метод, а ведь Де Кок и другие у них служили.

Хью Лагг, после того, как он предал группу Дамьена Де Ланге, в конце-концов попал под командование Де Кока. Дамьен сейчас является полковником вооружённых сил.

Лагг, сломленный человек, давал показания на уголовном процессе против Де Кока, описывая убийство одного из «ненадёжных» «аскари» остальными членами подразделения на ферме в «Флакпласе», как «оргию пожирания стаей акул». Расправа началась с того, что Де Кок сломал бильярдный кий о голову этого человека, а все остальные бросились следом. Расправа кончилась тем, что кусками резинового шланга человека разбили в лепешку.

Де Кока арестовали по обвинению в различных преступлениях ещё до начала процесса примирения. После долгого судебного разбирательства Де Кок был признан виновным в шести убийствах и ещё многих менее опасных преступлениях — от мошенничества до заговора. В ноябре 1996 года он был осуждён на два пожизненных заключения и ещё на 212 лет тюрьмы. В ходе суда он утверждал, что его начальники в полиции и правительстве имели полную информацию о том, что он делал. С предельной горечью он увидел, как все его начальники от него отреклись. Де Кок утверждал, что не был расистом, поскольку охотился не только на чёрных, но и на белых. И я, и Джо Слово были в списке на убийство.

В ходе расследований было получено письменное свидетельство одного из аскари, Альмонда Нофомелы, где описывалось нападение 2 июня 1986 года, когда в Свазиленде, в Мбабане, в одном из домов были застрелены три члена МК. Утверждалось, что в это время Де Кок был в Свазиленде и, по всей видимости, возглавлял эту акцию. Жертвами её стали Пансу Смит, Сафо Дламини и Бузи Маджола. Мозес и я полагали, что их убили трое зловещих белых, которых мы подозревали и за кем следили. Их предводителя мы называли словом «Магнум» и он управлял парочкой наркоманов из Ольстера и Перу. Де Кок признался, что в Свазиленде в 1983 году застрелил Звелаке Ньянду, брата Сипиве.

Двое из компании Де Кока, бригадный генерал Джек Кронье и капитан Жак Хектер, предстали перед Комитетом по амнистии Комиссии истины и примирения и признались в 60 убийствах по политическим мотивам. Позже они подали прошение об амнистии ещё по девяти убийствам, о которых, как они утверждали, они «забыли».

В докладе психиатра, представленном на слушания по вопросам амнистии, Кронье характеризовался как происходящий из замкнутой религиозной семьи. После окончания школы он вступил в полицию, поскольку его родители не имели возможности дать ему дальнейшее образование. Он служил в силах безопасности Южной Родезии, а в 1983 году был направлен в «Флакплас». По сообщению его психиатра, у Кронье выработались после-травматические стрессовые отклонения ещё в родезийские дни. «Он убеждён в правильности того, что он делает», отмечалось в сообщении психиатра. »Он считает чёрных людей своими врагами... Он утратил способность чувствовать и бояться, стал мрачным и страдал от бессонницы. Он не понимает, что он болен».

Капитан Жак Хектер задушил активиста АНК куском провода. Затем его тело было облито бензином, ему на шею надета шина и всё это было подожжено для того, чтобы это выглядело так, будто его убили другие активисты АНК. Хектер сказал психиатру, что он боится боли и не любит причинять боль другому. Он ни разу не застрелил кого-либо. Он всегда убивал голыми руками. Он был убеждён в том, что не убил ни одного невинного человека. Ему был поставлен диагноз, что он находился на границе между неврозом и психозом.

Было удивительно взглянуть в сущность убийц, которые десятилетиями терроризировали активистов освободительного движения. Присутствовавшие при даче ими показаний с трудом могли связать то, что они натворили, с тем, насколько обыкновенными людьми они выглядели. Это является леденящим напоминанием изображения банальности зла, сделанного знаменитым ученым-политологом Ханнахом Анердтом, сбежавшим от нацистского преследования, который описывал вождей нацизма, совершивших невероятные преступления, как посредственностей. Дело не в том, что злодеяния были обычным явлением, а в том, что виновные в самых жесточайших из них часто были совершенно ординарными людьми, ничем не выделяющимися из толпы. Хотя, по моему опыту, практически любой боров, лишённый власти, может выглядеть довольно приличным человеком, а злодей, властью наделённый, имеет зловещую ауру, которую часто можно почувствовать за версту.

Одним из таких был печально известный следователь полиции безопасности капитан Джеф Бензьен, наводивший ужас на активистов. В комиссии по амнистии он на добровольцах демонстрировал пытку своих жертв с помощью так называемого «мокрого мешка». Чтобы заставить пытаемого заговорить, он садился на него верхом, надевал ему на голову пропитанный водой мешок и затягивал его на шее, доводя человека до удушья. Пытка не прекращалась, пока из жертвы не выбивали показания.

Омерзительное зрелище Бензьена, раскормленного, с цветущей мордой, потеющего и пыхтящего, когда он исполнял пытку своим любимым методом при полном освещении перед телевизионными камерами и журналистами, навевало воспоминания о суде над фашистским извергом Адольфом Эйхманом. Но степень ответственности возрастает по мере удаления от исполнителя, который пускает в ход смертоносные приспособления собственными руками.

Бензьен просил у своих жертв прощения. Лишённый ореола власти, когда-то приданного ему руководителями, он выглядел помятым и жалким ничтожеством. Эта сцена напомнила мне ощущения тяжкого беспокойства, испытанного в 1963 году, когда полиция безопасности охотилась за мной. Ещё многие годы после побега из Южной Африки меня мучили кошмары, что меня безжалостно преследуют. Что бы я не предпринимал пытаясь убежать — бежал в дома и из них, вверх или вниз по лестницам, по бульварам или по задворкам — в конце-концов я оказывался в клещах дурбанского Специального отделения и просыпался в холодном поту. Кошмары эти приходили в тиши моего лондонского дома. Когда я вернулся в Южную Африку, ближе к полю боя, они прекратились.

Если многие низовые исполнители подавали заявления на амнистию вероятно ради немедленных шкурных интересов, а не в силу искреннего раскаяния, то их начальники, вызванные по повесткам, начинали выкрутасы вокруг смысла слов, написанных в их приказах. Как заметил один наблюдатель: «Чем выше чин допрашиваемого полицейского, тем более туманными становятся слова».

Бывшие полицейские начальники вроде Йохана Фон Дер Мерве и Йохана Котце пускались в объяснения, что слова «устранить», «изъять» и «нейтрализовать» могут означать удаление из общества путем «ареста» или «задержания». Полистав словарь, Котце начал спорить, что «устранить» означает не более как «вынуть» или «передвинуть». Генерал Юп Юбер, бывший начальник элитных Специальных сил армии ЮАР и один из немногих армейских офицеров, вызванных для дачи показаний, возможно потому, что его упомянул другой заявитель, объяснял: «Я думаю, мы должны рассматривать слово «устранить» очень осторожно. Я могу кого-то устранить, арестовав его. Я могу нейтрализовать кого-то, арестовав его. Каждый случай надо рассматривать сам по себе. Если вы можете устранить кого-то, не убивая его, то вы можете арестовать его. Я не думаю, что широкоупотребительный термин «устранить» обозначает «убить» (газета «Кей таймс», 9.11.97). Однако их подчинённые отвергали такую логику, напоминавшую рассуждения в сказке «Алиса в стране чудес», и без колебаний настаивали, что приказы «устранить» кого-то имели только одно значение — и это значение было: «убить».

Мой давний противник, Крейг Уильямсон, за этот год раздавшийся в теле и обозлённый на своих бывших начальников, и по интеллекту далеко опережавший всех остальных (скорее всего, ввиду его знакомства с антиапартеидной политикой), свидетельствовал, что язык приказов намеренно был сделан «всеобъемлющим». При тщательном анализе всего случившегося он объяснял, что прежнее правительство старалось держаться подальше от тайных операций, чтобы потом можно было отрицать осведомлённость и отказываться от ответственности за такие операции.

Далее Уильямсон сообщал, что «процедуры операций разрабатывались знатоками законов так, чтобы не оставалось доказательств легальной ответственности высшего эшелона за все эти деяния». Он добавил, что в ретроспективе всё выглядит так, будто верхние эшелоны, особенно политики, настолько старались легально дистанцироваться от тайных операций, что они отреклись от своей обязанности по непрерывному служебному надзору за такими акциями и потому потеряли управление ими». Уильямсон далее заявил, что Ф.У.Де Клерк должен был жить с закрытыми глазами, если он и вправду не знал о тайных операциях.

По просьбе Уильямсона мы встретились с ним в саду в одном йоханнесбургском доме, чтобы помочь ему принять решение предстать перед Комиссией истины. Он встретился со мной, чтобы прощупать почву для своего ментора, генерала Йохана Котце, близкого друга его родителей, который начал взращивать его со школьных годов и за несколько недолгих лет превратил в высококлассного шпиона. Теперь оба они пребывали в бесчестье и вздрагивали перед своим неопределённым будущим. Уильям-сон написал мне, называя нас воинами, война между которыми окончена. Но нельзя сравнивать тех, кто сражался за свободу, с теми, кто служил в рядах апартеида и совершал при этом действия, которым нет оправдания. Тем не менее, по прошествии конфликта при встрече лицом к лицу ненависть не переполняла меня. Теперь, слушая его трезвые оценки ситуации и подробности о затруднениях в его предпринимательстве, я не испытывал никаких чувств. Единственное, что имело значение, это подтолкнуть его к сотрудничеству с Комиссией истины.

Мёртвых нельзя вернуть к жизни, но из появляющихся свидетельств можно хотя бы узнать, что случилось. Это приносило какое-то облегчение семьям жертв и давало способ хоть как-то успокоить страдающих. Если мы не могли наказать виновных, то хотя бы печать ответственности за свершённые деяния на них была поставлена. И процесс примирения и выяснения истины, если даже это не идеальное средство, оказался феноменально успешным — особенно в сравнении с комиссиями с ограниченными функциями, организованными в других странах вроде Аргентины и Чили. Он был назван образцом для всего мира.

Джо Ферстер был ещё одним бывшим противником, попросившим о встрече со мной. Когда-то он служил в Специальных силах армии ЮАР под началом генерала Юбера. В 1986 году ему было поручено организовать зловещее Бюро гражданского сотрудничества (БГС), название которого отдавало чем-то орвелловским, а задачей было развязать против активистов-противников апартеида войну без всяких правил. Создание БГС отображало растущую роль военных в период правления Питера Боты и отчаяние генералов, когда им не удалось остановить рост волны освободительного движения. Оно чётко укладывалось в описанную Уильямсоном картину, когда верхние эшелоны ради самоспасения отталкивали подальше от себя организованные ими машины для убийств. Это было и цинично, и трусливо, и является кричащим обвинением эре Питера Боты — Магнуса Малана. Операции Ферстера были выведены за рамки формальных армейских структур. Он получил бесконтрольное право командовать операциями и тайную связь с командующим вооружёнными силами ЮАР, каковым в 1985-1990 годах был генерал Янни Гельденхьюз. В свободное время генерал пописывал детские книжки. Ферстеровская схема неизбежно вела к потере управления и ответственности, она подорвала профессионализм и легальность военных. Она нанесла непоправимый урон уже запятнанному облику вооружённых сил ЮАР, которые, как-никак, в двух мировых войнах создали себе положительную репутацию.

Ферстеру были даны исключительные права — лицензия убивать хоть внутри страны, хоть за границей бойцов и гражданских лиц, которые, по его мнению, были врагами государства. Его рекрутами была смесь из матёрых десантников и солдат-разведчиков вроде него самого, сдобренная наёмниками, отсидевшими уголовниками и гангстерами. Вот какими были исполнители, чьи руки непосредственно возносили орудия смерти.

Они были подготовлены к их мерзкому делу пожизненным промыванием мозгов по поводу угрозы коммунизма и swart gewaar (чёрного зла), которое, как они истово верили, собиралось сбросить белых людей в океан. Их действия простирались от жутких актов запугивания, когда, например, перед домом архиепископа Туту был повешен ещё не рождённый детёныш бабуина, до убийств и подрывов активистов. Как полагают, в это ряд входят убийства университетского преподавателя Дэвида Уебстера, юриста СВА-ПО Антона Любовского, представительницы АНК в Париже Далси Септембер, покушения со взрывами на Альби Сакса и Джереми Брикхилла в Мапуту и Хараре, отравление командира МК Тами Зулу, возможная диверсия на самолёте президента Мозамбика Саморы Машела, убийства с помощью бомб-посылок Рут Ферст и Джанетты Скун в Мапуту и в Анголе, и бесчисленные «устранения» профсоюзных деятелей и других активистов внутри страны — таких, как Мэтью Гониве и Форт Калата.

Джо Ферстер, как и Крейг Уильямсон, полностью разочаровался в политиках и генералах, которые попользовались им и бросили в беде, когда он стал неудобен. Бородатый и крепко сложенный, Ферстер говорил в мрачных тонах человека, шокированного внезапно открывшимися ему реальными фактами жизни. Обманом его заставили верить, что АНК является смертельной угрозой всему, за что он стоял. И вдруг в мгновение ока он видит, как его начальники ведут с нами переговоры, а он превратился в изгоя, отщепенца, и карьера его рухнула. Они, считал Ферстер, несут гораздо большую ответственность, нежели он сам. Бывшие заклятые враги типа меня и Джо Модисе возглавляют национальные вооружённые силы и, по его мнению, делают это неплохо. Сейчас он начал кое-что понимать.

Пока мы беседовали, я представил себе молодого Джо Ферстера, свежеиспечённого выпускника школы, из духа авантюризма и наивного патриотизма поступающего в армию. Он преуспел в физической подготовке и безоговорочно воспринял доктрину о «взращённых коммунистами врагах» и об «угрозе западной христианской цивилизации». И когда он проявил себя бесстрашным и преданным солдатом, к нему обратились генералы и поручили создать и возглавить БГС. Для этого пришлось расстаться с карьерой в обычных войсках и с любимой военной формой и замаскироваться под гражданского. Это был исключительно крутой поворот, но он пошёл на это из ложно понятой преданности службе и искажённой любви к своей стране. Наверное, он ощущал бесконечно польщенным тем, что его начальники доверяли ему власть и деньги, и тем, что за ним почти не было надзора и отчётности. Ну кто он был такой, чтобы в то время понять, что всё это делалось больше для прикрытия генералов, нежели для обслуживания его собственных оперативных потребностей? БГС выросло в нечто, само себе устанавливающее законы, пока не было распущено Де Клерком в 1990 году.

Де Кок, Бензьен, Уильямсон и Ферстер были пешками в руках генералов и правителей апартеидной страны. За все их преступления должны отвечать те, кто старался держаться подальше, кто дал им неограниченные возможности применять орудия смерти и какое-то время окутывал их славой. Приговор Эйхману, несомненно, является моральным ориентиром.

Разоблачения относились не только к годам, предшествовавшим снятию запрета на АНК в 1990 году, но и к последующему периоду. Число погибших после 1990 года превышало четырнадцать тысяч человек, а двадцать две тысячи человек были ранены. Это вдвое превышало число убитых по политическим причинам в предыдущие сорок два года апартеида.

Оперативники «Вулы» Чарльз Ндаба, Мбусо Тшабалала и другие несчастные, останки которых были выкопаны на «полях смерти» в Натале, должны быть прибавлены к этой статистике. Согласно Мэттью Фосе, присутствовавшему при многих этих печальных эксгумациях, было около 200 секретных захоронений.

Большинство разоблачений исходило от бывшей секретной полиции. Из прежней армии пришли немногие. Они держались тесным кружком, крепко поддерживая друг друга и действуя по принципу: «ничего не помню». Однако мы ещё посмотрим, сколько времени будут спрятаны «армейские» скелеты.

В рамках комиссии по примирению и выяснению истины я дебатировал с генералом Констандом Фильюном, лидером «Фронта свободы». Как командующий сухопутными войсками с 1976 по 1980 год, а затем преемник Магнуса Малана на посту командующего вооружёнными силами ЮАР до 1985 года, он был хорошо осведомлён о роли военных и об их зарубежных рейдах. Тема дебатов называлась так: «Дебаты о справедливой войне и примирении».

Фильюн понравился членам АНК своей честностью и стремлением к сотрудничеству и часто получал вежливые аплодисменты наших депутатов. Я отнёсся к нему с уважением и мы часто обменивались мнениями по оборонным вопросам. Однако с разочарованием я выслушал его аргументы, что вооружённая борьба АНК не подходит под определение справедливой войны. Фильюн явно был честным человеком, но то, что через три года после создания демократического государства и при всех тошнотворных разоблачениях в отношении служб безопасности он продолжал придерживаться таких убеждений, заставляет меня усомниться, сможет ли кто-нибудь из его поколения когда-то по-настоящему преодолеть свои предрассудки.



Несмотря на эти мрачные разоблачения, бывший президент Ф.У.Де Клерк продолжал отрицать ответственность своего правительства. Он заявил, что зверства были работой «неизвестных бандитов» и «гнилых яблок».

Я заявил прессе, что открывшиеся сведения о Чарльзе Ндабе и Мбусо Тшабалале, связанных с «Вулой», были самым убедительным свидетельством, которое когда-либо появлялось, о том, что Де Клерк во время переговоров, по-видимому, участвовал в двойной игре. Возможно, что он санкционировал уничтожение его оппонентов. Я имел в виду его осуждение так называемого «Заговора Вула» и того факта, что, по собственному признанию Де Клерка, руководители секретной полиции его информировали. Как же он мог утверждать, что ничего не знал? Я задал два вопроса: «Если он знал всё, что происходит, как он публично утверждал во времена арестов по делу «Вулы», то это означало, что он, очевидно, давал разрешение на «устранение» оппонентов зловещей группировкой, а затем снимал с себя ответственность? Если же, однако, он не знал, тогда он, несомненно, пренебрегал своими обязанностями, поскольку это означало, что он не потрудился выяснить факты о судьбе арестованных, находящихся в руках его полиции безопасности?» Это особенно важно, поскольку это происходило в самое сложное время переходного периода, когда он утверждал, что вёл переговоры искренне. На основе этого я призвал его подать в отставку ввиду грубого нарушения служебного долга в бытность его президентом страны. То же самое сделали Мак Махарадж и Питер Мокаба. Последний — зам. министра, считался наиболее горячим деятелем АНК, вызвавшим гнев Де Клерка, поскольку назвал того лысым бандитом, с чьих рук капала кровь невинных людей.

Де Клерк ответил угрозой привлечь меня к суду за клевету. Однако вместо подачи иска в суд он подал жалобу в Комиссию по правам человека — вновь созданный конституционный орган, призванный защищать права граждан.

Я немедленно сделал заявление о том, что Де Клерк прибегнул к стратегии, широко известной как «страусиная». На деле он поставил себя в глупое положение, рассматривая заданные мной вопросы как нарушение его человеческих прав. Я добавил, что он выглядел как цыплёнок, спешащий в птичник на насест.

Ожидалось, что все политические партии, в том числе и АНК, дадут показания Комиссии истины об их деятельности во времена апартеида. В нескольких случаях АНК так и сделал, когда его руководство приняло на себя коллективную ответственность за действия своих подчинённых, но объявляя, что наши операции проводились в рамках начатой нами справедливой войны за национальное освобождение. Для кого-то это была горькая пилюля, поскольку преступления апартеида невозможно приравнять к операциям освободительной армии. Однако ради поддержания процесса примирения мы готовы были поступиться собственной гордостью и принять моральную ответственность за действия, приводившие к гибели гражданских людей. Для рядовых бойцов это создавало основания для амнистии за все операции МК.

Когда Де Клерк выступал от имени Национальной партии, он попытался избежать ответственности за её ужасающую историю. Вместо простого акта раскаяния, которого от него ждала Комиссия и вся страна, он упорствовал в стремлении возложить вину на «гнилые яблоки» в силах безопасности и отказался принять вину за их действия.

Когда Комиссия Туту подвергла его прямой критике, его партия ответила попыткой посеять сомнения в её справедливости и объективности, а также угрозой прекратить участвовать в процессе расследования. Они хотели, чтобы Туту извинился за сделанные им замечания и чтобы Борейн — либерал, который стал для них столь же ненавистной фигурой, как любой белый коммунист — подал в отставку. Я шутил с Борейном, что он со своими седыми вихрами и импозантной внешностью не только по виду похож на Джо Слово, но и правые относятся к нему в точности как к Слово.

В результате АНК потребовал внеочередного обсуждения этого вопроса на заседании Парламента. Я был одним из четырёх депутатов Парламента, которые выступали от имени АНК.

Здание Национальной Ассамблеи в Кейптауне имеет интерьер, выполненный в классическом стиле с небольшим фронтоном, опирающимся на белые колонны, и стенами, выкрашенными в терракотовый и кремовый цвета. Это был элегантный «белый слон» времён апартеида. Он было построен для того, чтобы разместить в нем, в соответствии с апартеидной Конституцией, три отдельные палаты Парламента — для белых, цветных и индийцев.

Соответственно, он был достаточно велик для того, чтобы в нём разместился первый демократически избранный Парламент Южной Африки. На посетителя происходящее там производит незабываемое впечатление. Мужчины и женщины, представляющие все этнические группы Южной Африки, зачастую одетые в традиционные, этнические, современные и повседневные одежды, создают гул непринужденного смеха и разговоров перед тем, как приступить к делу. Тридцать процентов депутатов от АНК составляли женщины, так что картина женского представительства была впечатляющей.

Спикер, Френе Джинвала, председательствовала на Ассамблее. Седовласая, всегда одетая в элегантное сари, она являла собой фигуру, бросающуюся в глаза. Она провела в изгнании более 30 лет. АНК имел 252 из 400 мест в Ассамблее. Среди наших депутатов в Парламенте были Билли Нэйр, Кеник Ндлову, Давид Ндавонде и Ибрахим Исмаил. Все они были ветеранами нашей диверсионной кампании в Дурбане в 60-х годах. Все они провели долгие годы в тюрьме. Ещё одним членом Парламента, прежде, чем он поехал послом в Швецию, был Раймонд Саттнер, которого я обучал в Лондоне и которому, как он любит говорить, я «помог попасть в тюрьму». Избраны были в Парламент и оперативники операции «Вула» Джанета Лав, Правин Гордхан и Скотт Мпо.

Национальная партия Де Клерка имела 82 места. Хотя в их рядах теперь есть чёрные лица и горстка женщин, общее впечатление, которое они оставляли, это — бледные седые мужчины.

Дебаты по поводу Комиссии истины начались в удивительно мягком тоне, учитывая сильные эмоции, которые вызывала её работа. А затем член партии «Инката» М.А.Мкванго накалил обстановку, обозвав КИП и Туту «сенсационалистическим цирком ужасов, возглавляемым плачущим клоуном, мечтающим попасть на первые страницы газет». Не только Национальная партия, но и Партия свободы «Инката» не испытывала никакого удовольствия по поводу разоблачений, касающихся прошлого и раскрывающих их причастность к зверствам апартеидных служб безопасности. В 1994 году судья Ричард Голдстоун оповестил о «сети криминальной деятельности», связывающей полицию Южной Африки и Квазулу с «Инкатой». Высказанное Мкванго вызвало гул возмущения с той стороны, где сидели депутаты от АНК, который прекратился только тогда, когда достопочтенный депутат взял назад свои утверждения.

Вот в такой атмосфере я вышел на трибуну. Это был не столь частый случай, когда я выступал в Парламенте не в качестве заместителя министра обороны.

— Мы все знаем историю о трёх обезьянах, — начал я. Было видно, как все насторожились. Вас могут удалить из зала,

если вы назовете кого-либо из депутатов «обезьяной». Но я говорил об обезьяне, которая закрывала руками глаза, чтобы не видеть зла. Ещё одна обезьяна закрывала уши, чтобы не слышать о зле. И третья закрывала руками рот, чтобы он молчал о зле. И под гул одобрения со стороны, где сидели депутаты от АНК, я добавил:

— Именно так ведёт себя достопочтенный депутат г-н Де Клерк. Я заявил, что весь мир знал о зверствах апартеида. Как мог не знать об этом Де Клерк?

— У них везде были шпионы. Они подслушивали телефоны. Они вскрывали письма. Они знали, кто с кем спит, и что вы ели на завтрак.

— Де Клерк, — сказал я, — утверждал, что те, кого поймали за совершённые преступления, являются немногочисленными «гнилыми яблоками».

Я заявил, что у них были целые сады с гнилыми яблоками и напомнил о публичном заявлении Де Клерка о том, что он знал всё об операции «Вула», и о двух вопросах, которые я задал и за которые он грозился привлечь меня к суду.

— Достопочтенные депутаты, — заявил я. — Он до сих пор не подал на меня в суд. И я заявляю ему по освящённой временем традиции: давай, заткни свои деньги себе в рот. Подавай иск в суд. Мы встретимся в суде и страна узнает правду.

Моё выступление заканчивалось призывом к Де Клерку совершить почётный поступок и подать в отставку с учётом того, что его жизнь на пенсии будет спокойной и защищённой (тут я указал на сторону зала заседаний, где сидели депутаты АНК) теми самыми людьми, которых Вы так долго угнетали. Раздался гул одобрения со стороны депутатов АНК.

Тони Леон, рафинированный лидер небольшой Демократической партии послал мне записку с поздравлением: «Это поистине выдающийся образец парламентаризма. Вы раздавили своего оппонента. Сработано здорово».

Министр юстиции Далла Омар позже заявил в Парламенте, что он распустит Комиссию истины и начнет процесс по типу Нюрнбергского, если Национальная партия будет упорствовать в её попытках подорвать работу Комиссии. Одна из ведущих африканерских газет, «Ди бюргер», откликнулась предупреждающим заголовком: «Нюрнберг и для Касрилса», поскольку я отказался подать прошение об амнистии в связи с расстрелом в Бишо.

К концу 1997 года всё ещё не обозначалось намерений выдвинуть обвинения против меня по поводу моей роли в Бишо. Что касается устных нападок на Ф.У.Де Клерка, то комиссия по правам человека опубликовала свое заключение, отвергавшее жалобу Национальной партии на Махараджа, Мокабу и меня.

Де Клерк ушёл из политики, объявив в конце августа 1998 года о своей отставке и назвав себя частью «багажа прошлого». Мандела заявил, что хотя Де Клерк и наделал ошибок, история будет его помнить за его роль в создании возможностей для перемен.

В истории это уникальный случай, когда властитель авторитарного государства добровольно передаёт власть оппозиции и была попытка прославить роль Де Клерка. Никто не представлял, что апартеид закончится так, как это случилось, но со стороны Де Клерка и его последователей это не было добровольной сменой намерений. Рукой его двигала освободительная борьба во всевозможных её проявлениях. Он склонился перед неизбежным, чтобы предотвратить революцию, которой он так боялся. Поступив так, он выказал то понимание неизбежного, что ускользнуло от его предшественника П.У.Боты.

Встретившись в первый раз в парламенте, я похвалил Де Клерка за храбрость, на что он ответил, что всё это произошло по гораздо большему числу причин. Однако его карьера закончилась, ибо он не отважился принять на себя полную ответственность за всё, что натворила его «пехота».

Одним из таких подчинённых был по разному оценивавшийся врач Ваутер Бассон, служивший в армии в чине бригадного генерала. Его называли идеологом программы разработки химического и бактериологического оружия (ХБО). В 1993 году он был досрочно уволен в отставку, когда специальный доклад генерала Пьера Стейна подтолкнул нервного Де Клерка к внеочередному увольнению 22 офицеров. Кроме Бассона, большинство из них служили в военной разведке, включая и нескольких оперативников бывшего БГС, которые были зачислены в армию после того, как эта команда была распущена тремя годами раньше.

Существовало сильное подозрение, что в военной программе ХБО (о которой в армии утверждалось, что она имеет чисто оборонный характер) есть секретный раздел по производству сложных необнаружимых ядов и по разработке необычных методов их применения в стиле убийств командой БГС. Простейший способ состоял в подмешивании яда в пиво или виски, как, по-видимому, были отправлены командир МК Тами Зулу и другие. Существовал план тайно подложить таблетки с ядом в сердечные лекарства, которые регулярно принимал Далла Омар. По другому плану его хотели застрелить. Но назначенный убийца по имени Пигис Гордон не решился на это, т.к. Омара усиленно охраняла группа сотрудников полиции безопасности, не втянутых в заговор. Фрэнк Чикане и Конни Браам из голландского Антиапартеидно-го движения тяжело заболели после того, как их одежда была тайно пропитана ядовитыми веществами. Из надёжного источника я узнал об оборудовании в стиле Джеймса Бонда, куда входила отвертка, с помощью которой можно впрыснуть смертоносный яд, просто царапнув кожу жертвы, и о плане убийства офицера Специальных сил, знавшего слишком много, с помощью устройства, имитирующего укус ядовитой змеи. Безвредные по виду вещи вроде шампуня, губной помады, деодоранта с шаровым аппликатором или шоколада можно «доработать» так, что результатом будет смерть. Похоже, что ведущие деятели АНК Фрэнсис Мели и Солли Смит были отравлены после возвращения из изгнания на родину в начале 1990-х годов — возможно, чтобы заткнуть им рты, поскольку предполагалось, что они в лицо знали выдавших их агентов апартеидской разведки и могли тех разоблачить.

Были и другие странные смерти, которые могли быть убийствами. Так, Мандла Мгиби, крепкий и энергичный оперативный работник в Свазиленде загадочно умер в 1980 году от сердечного приступа после того, как выпил виски. Мандла был оперативником МК, застрелившим Стефана Мчали, давшего показания против Билли Нэйра и других на питермарицбурском процессе 1964 года. Мандла пытался охотиться на Бруно Мтоле, но без успеха.

Ни в докладе Стейна, ни в других материалах не было прямых свидетельств, связывающих Бассона с этими обвинениями. Неизбежный недостаток доклада Стейна, определяемый отсутствием сотрудничества со стороны армейских служб, заключался в том, что он во многом опирался на обвинения, не имевшие документального подтверждения. Я считаю, что Де Клерк испугался, получив доклад Стейна, потому что он подтверждал аналогичный доклад, полученный из старой Национальной разведывательной службы (НРС), возглавлявшейся Нейлом Барнардом. НРС (и Барнард в частности) в 1980-е годы сыграла активную роль в поддержке переговоров и не одобряла вмешательства генералов в политику. Поэтому, по-видимому, НРС нашла способ ещё раз положить свои сведения на стол Де Клерку. Офицеры военной разведки, основного конкурента НРС, оказались главными жертвами чистки, проведённой Де Клерком. Армейские не любили Де Клерка, поскольку он хотел распоряжаться в их хозяйстве. Д-р Бассон помогал властям в лжерасследованиях, связанных с программой ХБО, и в тайном финансировании её через систему подставных компаний. Правительство Южной Африки подписало международные соглашения против распространения оружия массового поражения. Нам не хотелось, чтобы Бассон, непоседливый и плохо предсказуемый тип, да ещё безработный и имеющий затруднения с деньгами, уехал из страны или захотел продавать свои знания подозрительным клиентам. Поэтому мы пошли, как считали, по самому безопасному пути, т.е. взяли его на работу консультантом в военный госпиталь. Там он, по крайней мере, будет под каким-то контролем. Де Клерк, который в то время был ещё заместителем президента правительства национального единства, участвовал в этом решении.

Случился небольшой шум, когда полиция арестовала Бассона по обвинению в производстве наркотиков. Журналист, узнавший, что Бассона вернули на госслужбу, — а на суде Бассон утверждал, что его вернул президент — обратился ко мне за интервью и с удивлением узнал, что это было почти так. Газета вышла с кричащим заголовком «АНК нанял Бассона» и подзаголовком «поразительные признания Ронни Касрилса о докторе-отравителе» («Санди Таймс», 23.2.97). Но в моём признании не было ничего поразительного. Мы никогда не делали секрета из повторного приёма Бассона на службу и хотя журналист объявил это нарушением правил госслужбы, т.к. ранее тот был уволен досрочно, но мы смогли показать, что все необходимые разрешения были получены.

Подозрения о том, до каких низостей апартеидные власти готовы были дойти, чтобы отсрочить своё поражение, оставались неразвеянными. Их исследовала Комиссия по истине, в том числе и обвинения в том, что в соседних странах рассеивались возбудители холеры и сибирской язвы.

Послесловием к расследованиям дела Бассона было известие, что меня и Палло Джордана пытались убить в Лондоне с помощью зонта с отравленным наконечником. Агент должен был незаметно уколоть нас на улице или в общественном транспорте, но когда нас не удалось выследить, зонт был брошен в Темзу.



В начале октября 1997 года ФБР арестовало трёх граждан США, обвиняя их в шпионаже. По древней традиции на них навесили ярлыки коммунистов.

Мы с Элеонорой за завтраком смотрели по телевизору утренние новости. Вслед за репортажем было объявлено, что в деле замешаны высокопоставленные должностные лица правительства Южной Африки. Пока мы размышляли, кто бы это мог быть, зазвонил телефон.

Звонил Табо Мбеки и спокойно пояснил мне, что письмо, полученное два года назад от американки, назвавшейся Лизой Мартин, было притянуто к ФБРовским арестам.

Я немедленно вспомнил о письме, где меня поздравляли с выходом моей книги «Вооружён и опасен» (первое издание вышло в 1993 году). Далее в письме содержался стройный марксистский анализ послевоенного мироустройства. Я получил много писем-поздравлений по поводу книги, на которые обычно отвечал, и вспомнил, что на данное письмо откликнулся рождественской открыткой.

Слова Табо Мбеки удивили меня. Женщина, чье имя было Тереза Сквиллакоут, работала на Пентагон. ФБР высказало утверждение, что она, её муж и друг в 1980-е годы шпионили на Германскую Демократическую Республику. Захват архивов ГДРовской разведки после крушения этого государства дал ФБР уйму наводок в отношении этих троих. Ещё больше сведений оно получило из допросов офицеров бывшей восточногерманской разведки. За этой троицей устроили плотную слежку. Письмо ко мне, помеченное датой 22 июня 1995 г., и мой ответ на рождественской открытке, отправленный полгода спустя, были перехвачены ФБР.

ФБР соорудило фальшивое письмо якобы от меня к Сквиллакоут и подделало мою подпись. В письме содержалась просьба встретиться с моим посланцем в нью-йоркском баре. Этот тип, изображавший из себя южноафриканского разведчика, на деле был агентом ФБР. Втёршись в доверие путем так называемой операции «накалывания», длившейся более года, он явно понудил её поставлять закрытые документы Пентагона — якобы для Южной Африки.

Табо Мбеки на следующий день получил доклад от Франклина Сонна, нашего посла в Вашингтоне, которого информировало правительство США. Я с облегчением узнал, что оба они намеревались сделать заявления о непричастности меня к лому делу и требовали извинений от ФБР. Администрация президента Мбеки немедленно выпустила заявление для печати, в котором было объявлено, что упоминаемое должностное лицо правительства Южной Африки — это я, и объяснились обстоятельства мошенничества, в котором злоупотребляли моей фамилией. В заявлении подчёркивалось, что ни я, ни правительство Южной Африки не имеют отношения ни к ФБР, ни к обвиняемым в шпионаже (заявление для печати — 7.10.97).

Первоначально было создано впечатление — по-видимому, из неназванных кругов ФБР — что я передал письмо Сквиллакоут своему правительству, а то, в свою очередь, подтолкнуло ФБР. Всё это было неправдой и послужило причиной резкой отповеди из администрации Мбеки. Сквиллакоут в своём письме ко мне не предлагала шпионить для Южной Африки, а я не читал ничего подобного в переписке. В интервью «Голосу Америки» я заявил, что ФБР запятнало доверие между двумя дружественными правительствами, подделав мою подпись на фальшивом письме, сфабрикованном, чтобы заманить в ловушку американскую гражданку. Это абсолютно неприемлемо по любым меркам (Интервью корр. «Голоса Америки» Делми Робертсон 8.10.97).

ФБР издало некоторого рода извинения, выражающие «сожаление по поводу огорчений, которые данное расследование могло причинить правительству ЮАР, а также любому должностному лицу правительства ЮАР». Я получил персональное письмо с извинениям от главы ФБР Льиса Дж. Фрича, где повторялись изложенные публично извинения, а в конце стояло: «Я глубоко сожалею по поводу любых огорчений или трудностей, которые эта ситуация вам причинила» (датировано 10.10.97).

Чего ФБР явно не сделало, так это извиниться за неуважение, проявленное к суверенитету Южной Африки. Хотя вербовка «под чужим флагом» — обычное явление в шпионской деятельности во всём мире, но даже американские комментаторы высказывали удивление по поводу подделки подписи и открытого замешивания министра дружественного иностранного правительства. По их оценкам, такого ещё в истории ФБР не было. (Телевизионные новости SABC 9.10.97).

Большинство южноафриканских газет упирали на «необычную тактику» ФБР. Одна только «Уикли Мейл-энд-Гардиан» озаботилась принципиальной стороной дела. В её редакционной статье было сказано: «Хотя извинения и являются каким-то достижением для замминистра, который, к его чести, занял по этому вопросу очень чёткую позицию, но они указывают на продолжающуюся неспособность Соединённых Штагов понимать затронутые принципы... Нарушение достоинства (Касрилса), выразившееся в совершенном ФБР акте подделки, близко к нападению на нашу страну. Это выглядит как признак более общего презрительного отношения, проявляемого США к своему союзнику» (17-23 октября 1997 г.).

На той же неделе госдепартамент США в преддверии визита президента Манделы в Ливию заявил, что ему не следует ехать в эту страну. «Как могут они иметь наглость диктовать нам, куда мы должны ездить или кого числить в своих друзьях?» — сказал Мандела на встрече деловых людей и политических деятелей в Йоханнесбурге.

Мне было легко принять искреннее сочувствие, выраженное послом США в Южной Африке Джеймсом Джозефом. Назначенный президентом Клинтоном, он был последователем Мартина Лютера Кинга, а также активистом антиапартеидного движения. Мы были в хороших отношениях, и он делал всё, чтобы держать меня в курсе событий. Он высказал свою признательность, что в публичных выступлениях я не сваливал в одну кучу правительство США и деяния ФБР. Конечно, у президента Клинтона был собственный опыт по части расследований ФБР.

Жизнь полна фокусов. Только я подарил Джеймсу Джозефу экземпляр моей книги с дарственной надписью «от не столь опасного зам. министра», как разразилась эта история с ФБР. Мне жаль, что Тереза Сквиллакоут и её сотоварищи были приговорены к таким большим срокам. Они попали в ловушку, потому что их обманным путём заставили поверить, что они помогают демократической Южной Африке. Несмотря на то, что я никогда с ней не встречался, судьба её тяжким грузом давит мне на сердце, поскольку моя фамилия с мошенническим коварством была использована в качестве приманки.



Сделать надо было ещё многое. АНК досталась в наследство ситуация, когда миллионы южноафриканцев жили в ужасающей нищете. Установив политическую демократию, мы столкнулись с задачей повышения уровня жизни народа и преобразования Южной Африки (говоря простыми словами предвыборного манифеста АНК) в такую страну, где всем будет жить лучше.

Уже за первый срок работы демократического правительства — после почти 350 лет расового и колониального угнетения — был зафиксирован значительный прогресс. Строились дома, школы, больницы, миллионам людей в бедных районах были подведены вода и электричество, велась раздача земли. Были предприняты срочные меры для помощи бедным и обездоленным. Дети и беременные женщины получили бесплатное медицинское обслуживание. Более четырёх миллионов учеников начальной школы впервые стали получать в школе обеды — в мои школьные годы это была привилегия только белых детей. Расширился круг социальных пособий, были повышены пенсии и укреплена финансовая дисциплина. Новая конституция и декларация о правах гарантировали людям права и достоинство, каких прежде не существовало. Шло восстановление и развитие экономики. Была заложена база для фундаментального преобразования страны, и Южная Африка, прежде бывшая в мире отщепенцем, откуда не принимали даже школьных спортивных команд, стала признанным и высоко оцениваемым членом мирового сообщества.

К сожалению, настроения большинства белых южноафриканцев застряли в болотах прошлого и в собственных эгоистических интересах — и это в стране, заселённой в основном африканцами. Несмотря на щедрую руку примирения, протянутую Манделой, слишком много белых были не склонны принять новый дух, нужный южноафриканцам, чтобы преодолеть наследие расизма и создать общий патриотизм. Многие игнорировали тот факт, что примирение невозможно, пока большинство чёрных живут в ужасающей бедности. Огромные различия между имущими и неимущими были катализатором неспокойствия и барьером против объединения. Значительное большинство белых упрямо цеплялось за привилегии прошлого и не высказывало склонности к малейшим пожертвованиям, которые способствовали бы перераспределению доходов от богатых к бедным. Нигде это не было более наглядно, чем среди богатых белых в таких фешенебельных местах, как Сандтон в Йоханнесбурге. После многих лет жизни с субсидиями за счёт чёрных они отказывались платить по возросшим муниципальным тарифам, которые давали бы средства в пользу находящегося в худших условиях чёрного городка Александры. После десятилетий молчаливого согласия с апартеидом они поспешно прибегли к протесту буржуазии и бойкоту из-за увеличения тарифов на несколько сотен рандов в месяц — при том, что уровень жизни здесь был одним из самых высоких в мире.

Было непросто найти белого, который признался бы, что когда-то он поддерживал апартеид. Наиболее горластыми были те, кто бряцал поддельными антиапартеидными заслугами, подтверждая старую поговорку, что после войны высовываются странные герои. В то же время большинство белых обвиняло АНК за волну преступлений, терзавших страну, как будто преступность была новостью для Южной Африки. Они напрочь отказывались признать, что корни проблемы заключались в голоде, безработице и в той системе, что служила исключительно интересам их привилегий. К сожалению, они страдали коллективной потерей памяти, когда речь заходила об ужасающей ситуации, состоящей из бедности, конфликтов, изоляции и тяжкой напряжённости, в которой проживало большинство населения в годы апартеида. «Собирать чемоданы в Перт» — даже в Парагвай — и в другие адреса стало распространённым делом.

Многим белым нужно заметить слова судьи Рейна, заслуженного ветерана войны. Он выступил на памятной встрече в честь фронтовиков-евреев в октябре 1995 г. на йоханнесбургском кладбище Уэст-парк, где я присутствовал. После слов о справедливой войне против Гитлера и за уничтожение нацистского зла он обратился к чудесным переменам в Южной Африке.

Всё будет улучшаться, заявил он, поскольку социально-экономические условия будут улучшаться, а уровень преступности — снижаться. Он осудил пессимистов, запасавшихся продуктами и свечами в преддверии выборов в апреле 1994 года, а потом предвещавшими конец света, т.к. Южная Африка ещё не стала страной молочных рек и кисельных берегов. Он спросил, забыли ли белые южноафриканцы мерзость, коррупцию и приём на работу по кумовству в годы апартеида; миллиарды, исчезнувшие в бантустанах; финансовые афёры, бывшие нормой. Коррупция не исчезла, но со сменой правительства исчезла скрытность и появились группы по расследованию. И он напомнил аудитории ещё об одном чуде: о многих видных деятелях правительства, которые годами сидели в тюрьмах и подвергались пыткам. Тем не менее, не было мести, горькой неприязни и нападений на белых из-за того, что они были белыми. Судья Рейн вопрошал, сколько белых были бы столь великодушными.

Перед впечатляющим монументом в честь тех, кто отдал свои жизни во Второй мировой войне, он сказал, что бывшие солдаты знают, что такое стоять против врага и никогда не впадали в отчаяние, сражаясь с гитлеровцами. Преобладал и торжествовал дух непокорности, восставший против диктаторства. Судья призвал аудиторию воспользоваться удобным случаем и принять участие в создании новой страны. Я тепло поздравил судью Рейна, произнёсшего выдающуюся речь, текст которой я раздаю по сей день.

Приближаясь к концу века и началу нового тысячелетия, мы не питали иллюзий по поводу усилий, необходимых, чтобы преодолеть вековую пропасть, разделявшую богатых и бедных.

Несмотря на неудачи первых в истории попыток построить социализм и зная о проблемах и ошибках, которые привели к крушению Советского Союза, я продолжаю считать, что социализм, как средство создания справедливого и человечного мира, по-прежнему возможен. Только общественная система, основанная на удовлетворении человеческих нужд, а не на личной наживе и неограниченной жадности — позволяющая всем людям пользоваться плодами созданного ими общего богатства — может создать возможность уничтожения всех видов дискриминации и дать работу и образование всем. Но это возможно только тогда, когда люди готовы будут работать для общества столь же усердно, как и для себя лично. Это благородный идеал, к которому человечество снова и снова возвращается после жестоких уроков истории. Важный урок, который следует извлечь из попыток построения социализма в двадцатом веке, состоит в том, такое дело может преуспеть только при наличии динамичной и незастывшей демократии.

При оценке ошибок и перегибов, совершённых во имя социализма, большинство коммунистов указывают на то, что Советский Союз большую часть — если не всё — времени своего существования был осаждён контрреволюционными силами; на однопартийное правление и перецентрализованную командную экономику; на последовательное «смазывание» рыночных законов; на догматический подход к идеологии и мнение, что теория была верна, а ошибки совершены в практике. Но каковы бы ни были недостатки и неудачи, я убеждён, что в будущие годы человечество будет вглядываться в достижения СССР, как в источник глубокого вдохновения. Опыт работы в правительстве в условиях всех сложностей созданной нами широкой демократии породил во мне здравое уважение к разделению власти между исполнительными, законодательными и судебными органами — французский философ Монтескье проверяет и уравновешивает то, что мой старый школьный учитель Тедди Гордон вкладывал в наши головы в стенах КЕС. Случались дни в министерстве обороны, когда я страстно желал, чтобы у нас было больше власти, но понимал, как легко испортиться при несдерживаемом её использовании. В бывших соцстранах концентрация государственной власти, когда исполнительные и законодательные функции как бы сосредотачивались в одном органе, затуманивала демократию, позволяла партии злоупотреблять властью, привела, в конце концов, к отрыву её от народа и стала важной причиной последующего распада. Парламентская демократия, хотя и невообразимая во времена Карла Маркса, если она подлинная и используется для выражения широких народных интересов, может

- при активном участии масс — создать основу для лучшей жизни для всех. Я верю, что это вполне может быть основой для построения будущем социализма, того, что Крис Хани выражал, восклицая три простых слова: «Социализм — это будущее».

Какие бы сложные причины ни определяли крушение социалистической модели двадцатого века, а о них будут ещё спорить в последующие столетия, освободительная борьба в Южной Африке сделала нас твёрдыми сторонниками власти закона и такой демократической системы, которая и представительна, и включает в себя активное участие масс. Борьба создала в нас веру в самопожертвование, в управление с помощью личного примера, в храбрость, целеустремлённость и революционную мораль — каковы бы ни были условия.

Мне кажется, что Куба и Вьетнам, какими маленькими они ни были, сумели — так же, как Китай, где проживает четверть человечества — сохранить социалистическую модель, потому что они богаты этими качествами. Это те качества, что мы называем субъективными факторами и которые персонифицировались жизнями Че Гевары и других героев-коммунистов. В отличие от перечисленных стран явно более могучий Советский Союз при Горбачёве рассыпался. И хотя надо учитывать экономические трудности, но была и фатальная потеря уверенности и воли у руководства, которое не смогло подправить советскую систему, а вместо этого открыло её для уничтожения.

Об этом я сказал в Йоханнесбурге на митинге, посвященном тридцатилетию гибели Че Гевары в Боливии. Я выступал перед собравшимися вместе с моим старым другом Анжело Долмао, когда-то возившим нас с Элеонорой по Кубе, а сейчас ставшим кубинским послом в Южной Африке. Здесь были представители от более 300 кубинских врачей, работавших, в основном, в отдалённых сельских районах Южной Африки, где постоянно не хватало докторов, поскольку южноафриканские врачи предпочитали работать в городах. Кубинцы были приглашены по инициативе министра здравоохранения Нкосазаны Зумы и свою работу исполняли в лучших традициях кубинского интернационализма.

В конечном счёте, изменения зависят от того, что возможно в конкретных исторических условиях — от объективных факторов. В 1917 году социалистическая революция в России была и необходима, и возможна. За ней последовали феноменальный рост экономики и героическая защита социализма от империалистической интервенции в 1918-22 годах и от жуткого вторжения нацистской Германии в 1941 г. В ретроспективе представляется, что условия для поддержания экономической модели, альтернативной глобальному капитализму, не материализовались. Было ли это результатом провала в соревновании с мировым капитализмом (часть объективного фактора) или капитуляцией воли (субъективный фактор) — тема для дебатов, которые будут длиться долго. Хотя социалистическая модель на нашей планете является необходи