К тому времени, когда мы добрались до магазина с красной крышей, коричневый макияж на лице Элеоноры превратился в липкое месиво, у Джулиуса Ферста жутко колотило сердце, а мои руки свела судорога. Товарищи на «Лендровере» освободили меня от сумок и помогли Джулиусу и Элеоноре сесть в машину.

Товарищи, которые приехали столь точно, были гражданами Ботсваны — местными жителями, которые вступили в АНК в Южной Африке и были частью эффективного «подпольного трубопровода», созданного Джо Модисе. Мы приехали в чёрный посёлок около города Лобаце и нас провели в дом, завёрнутыми в одеяла. Они объяснили нам, что нужно опасаться южноафриканской агентуры. И на самом деле, месяц назад был взорван самолёт, зафрахтованный для беженцев-членов АНК. Мы с облегчением узнали, что с Баблой всё было в порядке. Для того, чтобы беспрепятственно продолжить путешествие в Танзанию, где была штаб-квартира АНК, нужно было сообщить о своём прибытии местному районному комиссару.

Пока мы ожидали около двери в кабинет, мы получили предварительное представление о его характере: посыльный, прибывший с почтой в расщепленной палке, должен был несколько раз хлопнуть в ладоши, чтобы ему разрешили войти. Комиссар оказался надменной личностью в старомодной рубашке и шортах. Он смотрел на нас пренебрежительно, насмехаясь над Джулиусом за то, что он должен был в таком возрасте бежать из Южной Африки. Когда он допрашивал нас, в каком месте мы вступили на королевскую территорию, мы указали не то место, которое реально использовали, а другое. Он спросил нас, в каком направлении мы повернули, когда добрались до «асфальтированной дороги». Элеонора и я ответили одновременно, только она сказала — влево, а я сказал — вправо. Мы не могли удержаться от смеха, а он побагровел от ярости.

По крайней мере, его молодые помощники были более дружественными и своим отношением к нам показали, что они были больше в ладу с «ветрами перемен»¹⁴, чем комиссар. Нас сфотографировали, и мы получили политическое убежище.

Теперь, когда мы были в Бечуаналенде на законном основании, товарищи предложили, чтобы мы поселились в гостинице под вымышленными именами, как туристы, поскольку, оставаясь в посёлке, мы привлекали бы излишнее внимание. Управляющий гостиницей принял всё за чистую монету и доверительно сказал нам, что «эти коммунисты, Джек и Рика Ходжсон», проехали здесь несколько недель назад после того, как они сбежали из-под домашнего ареста. Мы провели неделю, ожидая чартерного рейса и проводя время в разгадывании больших кроссвордов и в игре в карты.

В конце концов мы вылетели на шестиместном самолёте в Танзанию, которая только что получила независимость. По вылету мы были автоматически объявлены лицами, которым въезд сюда запрещён. Наш пилот-африканер оказался мрачной личностью. Через пять минут после взлёта он похвастался, что занимался перевозкой оружия для Чомбе в Катанге и что он был одним из неевреев, чье имя было в «Золотой книге евреев». Я сидел прямо позади него с охотничьим ножом в кармане, не сводя глаз с компаса. В это время Элеонора страдала от качки и от дыма сигар Джулиуса.

Наша первая посадка была в Касане на берегу Замбези. Районный комиссар был ещё более враждебным, чем предыдущий. Нас заставили провести ночь в полицейской камере, поскольку он «не мог гарантировать нашей безопасности». На следующий день мы полетели над Северной Родезией¹⁵ в Танзанию.

Мы были в хорошем настроении, когда добрались до Дар-эс-Салама, что по-арабски означает «Гавань мира». Как и у нескольких других освободительных движений, у АНК было представительство в городе и несколько транзитных лагерей. Среди старших руководителей были два давних товарища — Мозес Котане и Дума Нокве. Элеонору и меня разместили в доме для приезжих в арабском квартале около мечети. Мы проснулись утром под голос муллы, призывающего правоверных на молитву. Одним из наших соседей был Муси Мула, который, как и Элеонора, сбежал из-под стражи. Мы с изумлением узнали, что он был вывезен из страны Баблой и при этом был одет в парик и платье Элеоноры. Вместе с ним мы лизали марки и отвечали на телефонные звонки в представительстве АНК. Оно располагалось на первом этаже ветхого здания, втиснутого в ряд дышащих на ладан контор. Лёгкими перегородками представительство было разгорожено на много рабочих мест. Внутренним центром всего помещения была большая комната, где национальные лидеры (полдюжины имен, известных всей Южной Африке), сидели лицом к лицу за старыми столами, поставленными полукругом.

Мои родители чрезвычайно обрадовались, когда услышали по радио, что мы благополучно добрались до Восточной Африки. Но вскоре я получил письмо, в котором сообщалось, что мой отец внезапно заболел и умер. Я был потрясён его смертью и расстроен тем, что не был рядом с ним, когда он умирал. Я сокрушался также, что не мог утешить мою мать и присутствовать на похоронах. Хотя я не был верующим, я должен был произнести традиционные еврейские песнопения над покойным. Я посетил посольство Израиля, где один из сотрудников помог мне прочитать молитву. Я был одним из первых, кто испытал на себе в изгнании боль утраты близкого человека: и Элеонора, и мои коллеги делали всё, чтобы утешить меня.

Первого января 1964 года, когда наступил Новый Год, суда в порту Дар-эс-Салама включили свои сирены. Гавань, пальмы, липкая жара — всё напоминало Дурбан — и с печальными звуками сирен Элеонора впала в депрессию. Она плакала, опасаясь, что никогда больше не увидит Бриджиту. Я пытался успокоить её, но разлука с ребёнком слишком тяжело давила на неё в праздничные дни. Она пыталась подавить острую боль разлуки, и я забывал о её страданиях. Во время бурного начала своей политической деятельности она, как и многие другие в Движении, реагировала на сиюминутные требования момента и в целях удобства и безопасности оставила Бриджиту на попечении Своих родителей. Теперь она боялась, что её бывший муж не позволит увезти Бриджиту из страны. Но мы не смогли учесть, прежде всего, естественной привязанности к ребёнку, которая развилась у её родителей. Она начала жалеть, что не забрала Бриджиту и не увезла её с собой. Мы рассматривали в свое время такую возможность, но по совету Брама отклонили её, как слишком рискованную.

Большинство наших коллег сталкивались с подобными проблемами. Все мы начали чувствовать горечь разлуки изгнанников с дорогими нам людьми. Жена и дети Муси тоже остались в Южной Африке и прошли годы, прежде чем он вновь увидел их. Мы встретились с Джо Модисе, семья которого тоже осталась дома. То же относилось к Думе Нокве и, конечно, к Мозесу Котане. Многие из молодых людей в наших транзитных лагерях покинули дома, даже не предупредив родителей о своём отъезде, настолько суровы были требования безопасности. Многие недавно женились. Лишь немногие сознательно отказывались от своих обязанностей. Все считали, что, закончив подготовку, они вернутся домой. У Элеоноры, однако, начали возникать предчувствия, что мы не вернёмся никогда.

В Южной Африке, в Претории, начинался ривонийский процесс, а в Питермарицбурге — процесс «о малой Ривонии», как мы его называли. Нельсон Мандела был привезён с острова Роббен и был обвинён вместе с Уолтером Сисулу и другими в организации более 200 крупных диверсионных операций.

Среди наиболее впечатляющих акций было разрушение мощной бомбой кабинета одного из членов правительства в Претории. Нападениям подвергались мачты линий электропередачи, трансформаторы, железнодорожное полотно, семафоры, бюро по выдаче пропусков африканцам и другие учреждения.

В Питермарицбурге Билли Нэйру, Кенику Ндлову, Ибрахиму Исмаилу, Дэвиду Ндавонде и почти двум десяткам других товарищей были предъявлены обвинения на основании Закона о диверсиях. Было ясно, что Бруно Мтоло и Стефен Мчали будут давать обвинительные показания. Оценки, сделанные Элеонорой, пока она находилась под стражей, оказались верными. Мы чувствовали себя особенно подавленными, поскольку были на свободе, тогда как наши товарищи стояли перед возможностью смертного приговора. Многие из наших товарищей, таких же изгнанников, как и мы, были в том же состоянии.

Дар-эс-Салам, бывший центр работорговли в Восточной Африке, а теперь база освободительного движения, был романтическим местом. Мы наблюдали, как арабские «доу» приходили под парусами из Персидского залива, и разглядывали роскошные ковры и другие товары, которые команды этих судов раскладывали на городских тротуарах. Гостиница «Новая Африка» был прекрасным колониальным зданием — всё из дерева и белой краски, пальмы и веранды, где иностранные дипломаты и борцы за свободу пили прохладительные напитки и занимались заговорщической деятельностью. Там мы встретили некоторых из молодых лидеров Фронта освобождения Мозамбика (ФРЕЛИМО), включая Жоакима Чиссано и Марселино душ Сантуша, которые потом стали президентом и вице-президентом Мозамбика. Молодая женщина, которую я знал в Йовилле ещё школьницей, Пам Бейра, бежала из Южной Африки и присоединилась к нам. Позднее она вышла замуж за Марселино. За бесчисленными чашками кофе мы обсуждали вопросы сотрудничества между нашими организациями и анализировали положение в наших странах. Если у нас в кармане было несколько восточноафриканских шиллингов и уже были сумерки, мы кричали нашим официантам в тюрбанах: «Пиво "Таскер", baridi sana » (на суахили «очень холодное») и благодарили их за обслуживание прелестным выражением на суахили — « asante sana » (большое спасибо).

Каждую неделю полный самолёт новобранцев из различных освободительных движений улетал в Северную Африку и в социалистические страны, увозя их на военную подготовку. К февралю настал мой черёд. Элеонора оставалась, чтобы продолжать работать в представительстве АНК. Она решила расширить связи со своими родителями в надежде решить проблему с Бриджитой.

Я отправился в Советский Союз с Джо Модисе и Мозесом Мабидой. Мы присоединились к группе в, примерно, 300 человек, которые уже отбыли на Украину, в Одессу. Модисе должен был стать командиром этой группы, а Мабида — правая рука Лутули в провинции Наталь — комиссаром или политическим руководителем. Я только недавно познакомился с Мабидой, человеком с большим чувством собственного достоинства, подстригавшим усы в стиле Бисмарка. Он исключительно тепло и внимательно относился к Элеоноре и её проблемам. Я обнаружил, что он имеет важное качество истинного лидера — способность сострадать.

После всего того, что мы слышали об Октябрьской революции и строительстве социализма, приземление в заснеженной Москве вызывало особое волнение. Когда мы прибыли, Мабида напомнил нам с усмешкой, идущей из глубины груди, о том, что это была страна, которую бывшие лидеры АНК ещё в 1927 году назвали «новым Иерусалимом». Нас встретил « polkovnik » (полковник) Советской Армии во впечатляющей папахе. Он поужинал с нами в ресторане «Узбекистан», наполненном шумом разговоров и ароматом готовящихся блюд. Он предложил тост за успех нашей борьбы. Следуя его примеру, мы залпом опрокинули свои рюмки с водкой. Мабида поднял рюмку и предложил тост за «страну Ленина». Со всё увеличивающимся интересом мы опять опорожнили наши рюмки, быстро научившись по русскому обычаю закусывать выпитое солёной селёдкой.

Ночевали мы в гостинице «Украина» — одном из зданий сталинского типа, пышностью своей похожих на свадебный пирог. Я стоял у окна и рассматривал город, над которым порхали хлопья снега, и был поражён той тишиной, которая наполняла город. Снегоочистители уже очищали дороги, и над всем царило ощущение мира и стабильности. Я не видел очередей за хлебом и, в самом деле, люди на улице выглядели хорошо одетыми и сытыми. Кроме того, официанты в ресторане и сотрудники гостиницы в фойе вели себя приветливо.

На мой взгляд, и его разделяли мои товарищи, система, которую наши враги в Южной Африки рисовали, как находящуюся на грани развала, на деле выглядела процветающей. Я не могу сказать, что кто-либо из нас понял тогда, что мы являемся привилегированными гостями официальных властей и что действительность для обычных людей на территории, составляющей одну шестую часть суши, может быть иной. Возможно, мы были бы более восприимчивы к недостаткам этой системы, если бы западная пропаганда в духе «холодной войны» не была столь враждебной и лицемерной. В то время, когда Запад делал лишь благочестивые заявления о зле апартеида, Советский Союз предоставлял нам практическую помощь. Оказалось, что его заинтересованность в ликвидации колониализма и расизма в Африке совпадает с нашей.

На следующий день мы прибыли в Одессу, где должны были находиться до ноября. Модисе и Мабида немедленно приняли на себя командование подразделением. Я был включён в состав группы под командованием живой и неуправляемой личности по имени Джоэль Клаас, который был позднее направлен в Лусаку, где много лет верно служил АНК. До сегодняшнего дня я почтительно называю его « tovarish komandir » («товарищ командир»). Эта группа специализировалась на сапёрном деле.

Джоэль был молодым новобранцем из деревни в восточной части Капской провинции. Его отец был рабочим-отходником, который десять месяцев в году работал на шахтах Ранда. Его мать с трудом находила работу на кухнях белых фермеров. Семья жила в простом доме и Джоэль каждый день проходил по дороге в школу десять километров босиком. Он сумел получить работу на фабрике и там попал в участники забастовки. Затем его вовлекли в АНК и он охотно согласился уехать из страны для военной подготовки.

Биография Джоэля была типичной для большинства молодых новобранцев, многим из которых было только семнадцать или восемнадцать лет. Более старшие товарищи были в возрасте примерно от 25 до 33 лет. Они участвовали в Движении по несколько лет и имели политический опыт. Однако сколько бы им ни было лет, никто из них, за исключением родственников лидеров Движения или небольшой группы членов КОД вроде меня, никогда не был в доме белого человека. Поэтому практически все в нашей большой группе впервые в жизни пользовались заботой и гостеприимством белых людей. Нас не только обучали советские офицеры, но и женский и мужской персонал готовил пищу для нас, обслуживал нас, одевал в военную и гражданскую одежду, лечил нас и, в общем, беспокоился о нас с материнской заботой . Для нас это были «социалистическая солидарность» и «пролетарский интернационализм» в действии. Мои товарищи стал кивались с таким нерасистским отношением к себе впервые в жизни. Южная Африка и её капиталистическая система не выдерживали никакого сравнения.

Нам не приходило в голову, что к нам относились по-особому. Через многие годы, когда я вновь встретился с одним из наших переводчиков, он рассказал мне, как нас снабжали хорошими сигаретами, которые советским офицерам было непросто достать. Им приходилось курить дешёвые папиросы.

Обслуживающий персонал очень интересовало то, что я был белым. И они спрашивали меня, «pochemu b yeli chelovek ?» (почему ты белый?), тогда как преподавателей интересовало, как я оказался вовлечён в борьбу. Что касается меня, то я давно уже перестал думать о цвете своей кожи и считал, что мои коллеги уже перестали замечать цвет моей кожи. Это создавало освобождающее ощущение.

Некоторые из сотрудников советского персонала спрашивали, что такой « prekrasni malchik » (прекрасный мальчик) как я, делает в « chorniye » (чёрной) армии. Иногда случались кулачные стычки с нашими товарищами из-за официанток в столовой. В целом же мы быстро побратались с нашими советскими товарищами. Это были ранние времена, когда студенты из Африки и других мест начали приезжать в Советский Союз. Только позже, в 80-х годах, когда система начала давать сбои, разочарование с обеих сторон проявилось на поверхности и отношения между простыми людьми и теми, кто приезжал в СССР на долгий срок, стали напряжёнными.

Врач в медпункте, который осматривал нас по прибытии, явно был евреем. Когда я поприветствовал его словом «шалом», он не мог поверить своим ушам. Мы очень оживлённо поговорили, но по какой-то причине, будь то страх или смущение, он вежливо попросил меня больше не употреблять это слово.

Нас разместили в двухэтажном здании на территории военного учебного центра. Наши преподаватели были ветеранами войны против Гитлера — Великой Отечественной войны, как они её называли. Это были люди крепкого, сердечного склада, которые приводили нас в нужное состояние одновременно твёрдо и с большим чувством юмора. Они отлично смотрелись в их шинелях, кожаных ремнях, каракулевых шапках с красной звездой и в сапогах в стиле казаков. Они умели и рявкнуть команду, и подбодрить нас хорошей шуткой. Пожалуй не было среди них ни одного, кого бы мы недолюбливали. Их ширококостный склад, прямота, жизнерадостность и крестьянский вид напоминали нам наших буров в Южной Африке.

У нас было то же обмундирование, что и у советских солдат. Мы носили гимнастёрки поверх брюк, которые были заправлены в высокие, до колен сапоги. Вместо носков мы научились навертывать « portyanka » — кусок фланели, обматываемый вокруг ступни и выше по ноге. Такова была традиция, относящаяся ещё к царским временам. Мы обнаружили, что это обеспечивает лучшую защиту от холода, нежели носки. Мы носили кожаные пояса с пряжкой с серпом и молотом. На улице мы были одеты в тёмно-серые меховые шапки (« shapka ») и в обычные серые шинели. По вечерам, или когда падал снег, мы поднимали воротники наших шинелей и опускали уши шапок и становились неотличимыми от советских солдат, тем более, что скоро многие из нас научились бегло говорить по-русски.

Среди нас царило приподнятое настроение, особенно, когда мы маршировали по плацу так, как это было принято в Красной Армии, высоко поднимая ноги, с отмашкой рук до груди, и пели наши национальные песни. Самой популярной из них была « Sing amaSoja kaLuthuli » (Солдатская песня о Лутули). Наши собственные командиры подавали громким голосом команды « Smyeerna !» (Смирно!) и « Volna !» (Вольно!) и кухонный персонал кричал одобрительные слова « chorniye Ruskiey » (чёрным русским).

Одно из первых занятий, в котором я участвовал, было на стрельбище. Наше подразделение познакомили со знаменитым автоматом АК-47, созданным в 1947 году участником войны Михаилом Калашниковым. Простое устройство, точность при любых погодных условиях, огневая мощь и надёжность сделали автомат Калашникова излюбленным оружием во всех частях света. К концу занятия, продолжавшегося целый день, некоторые из нас показали достаточно хорошие результаты, чтобы перейти к более сложным упражнениям. Я стрелял хорошо потому, что имел многолетнюю практику с воздушным ружьем на холмах Йовилля. Другие отличились потому, что прошли подготовку в Алжире, Египте и Китае. Советские командиры поздравили нас и разрешили стрелять по поднимающимся мишеням на дистанции 200 метров. Мы расстреливали мишени, как только они появлялись, под одобрительные возгласы остальных бойцов нашего подразделения.

Одним из наиболее запоминающихся был преподаватель политической подготовки, смуглый армянин, майор Чубиникян. Он преподавал нам в течение почти целого года, ни разу не заглянув в записи. Он рассказывал нам об истории русской революции, об основах социализма и коммунизма, о строительстве социализма и о мировом революционном движении. Он резко отзывался о сталинизме, язвительно говорил о капиталистической эксплуатации и часто и восторженно — о революции.

« Revolushin iz not rock en roll (революция — не рок-н-ролл)», — была одна из фраз, которую он любил произносить по-английски, а к концу года, когда Запад охватило новое танцевальное увлечение, он изменил последнюю часть фразы на «твист». Революция была «тяжёлым испытанием», к которому нельзя относиться легкомысленно. Он подчёркивал, что вооружённую борьбу нужно начинать только тогда, когда не существует демократических свобод. Он предупреждал нас о том, что революция может сталкиваться с препятствиями и поражениями, но что развитие всегда идёт по восходящей.

Он объяснял нам, почему пролетариат был «могильщиком» капиталистической системы и почему социализм превосходил капитализм. Он любил использовать фразы «человек человеку — волк» и «человек человеку — друг, товарищ и брат», сравнивая две системы ценностей.

Он рассказывал нам об отсталости и бедности страны при царской системе и о достижениях Советского Союза, первой страны, отправившей человека в космос. Как армянин, он с гордостью рассказывал нам, что до революции Армения была страной «мальчиков-чистильщиков обуви», а сейчас на душу населения она имела наибольшее в мире число врачей и инженеров. Советский премьер-министр Хрущёв заявил, что коммунизм будет построен к 1980 году, что звучало очень привлекательно для нас. Однако я заметил, что Чубиникян предпочитал говорить, что это может оказаться более длительным процессом. Он подчёркивал, что коммунизм невозможен без создания изобилия товаров в стране. Коммунистический принцип распределения — «от каждого по способностям, каждому по потребностям» — мог быть осуществлён только тогда, когда будет создано необходимое общественное богатство. В соответствии с программой Коммунистической партии Советского Союза «материальная и техническая база коммунизма» должна была быть создана в два этапа. В течение первого, в 1961-70 годах уровень производства должен был возрасти в два с половиной раза. На втором этапе, в 1971-80 гг., производство должно было возрасти в шесть раз. К концу этой стадии в СССР должен быть самый высокий уровень жизни в мире и «будет одержана 7 решающая победа в экономическом сражении с капитализмом».

В ретроспективе эти цели были, честно говоря, нереалистич ными. Однако в то время мы верили в них, также как и наши советские друзья. Сейчас трудно поверить, что кто-то мог пред- положить, что СССР действительно обгонит США за 20 лет. Но и то время экономический рост СССР был впечатляющим.

Твёрдо считалось, что капитализм загнивает и что монополистические противоречия приведут к падению этой системы. Это были дни, когда Хрущёв стучал ботинком по столу в ООН и заявлял Западу, что «мы вас похороним». Считалось, что с помощью стран советского блока бывшие колонии найдут некапиталистический путь к социализму.

Китайско-советские противоречия обострились до предела. В наших рядах происходили бурные дебаты между примерно дюжиной наших товарищей, которые прошли краткосрочную подготовку в Китае, и остальными. По теории Мао Цзэдуна так называемый третий мир стал новым центром революции. Он преуменьшал роль СССР и других социалистических стран Европы, и международного рабочего класса. И ЮАКП, и АНК выступали против такого подхода и разделяли мнение, что Пекин стремился расколоть организации, чтобы получить поддержку для так называемой «линии Китая».

Хотя сторонники взглядов меньшинства в наших рядах не подвергались каким-либо притеснениям, Чубиникян и другие советские офицеры при каждой возможности осуждали маоизм. Центром полемики была идея «мирного сосуществования». В соответствии с советской позицией, альтернативой сосуществованию социалистического и капиталистического лагерей была война, и её необходимо было избегать. Социалистическая система должна была продемонстрировать своё превосходство экономическими успеха-ми в «мирном соревновании» с капитализмом В соответствии с теорией, капиталистические экономики должны были постепенно ослабевать из-за продолжительного мирного периода.

Китайцы, напротив, рассматривались, как подстрекатели войны. Они воевали с Индией в 1962 году и были полны решимости создать ядерное оружие, пожертвовав при этом экономическим прогрессом. Они проповедовали теорию о том, что политическая власть может быть завоёвана «через ствол винтовки».

Китай хотел иметь Бомбу, потому что хотел любой ценой стать лидером всего мира, утверждал Чубиникян. Но люди должны были вкусить плоды революции. Чего хорошего в том, чтобы быть «атомным богом», когда ваш народ голодает.

Эти доводы казались нам правдоподобными, особенно потому, что политика мирного сосуществования позволяла Советскому Союзу оказывать поддержку национально-освободительной борьбе. Ирония судьбы в том, что те самые вещи, за которые в свое время критиковали Китай, привели в конечном счёте к разрушению Советского Союза.

После осуждения Хрущёвым Сталина в 1956 году СССР, по-видимому, вставал на путь экономического развития, который подразумевал и большие политические свободы. Мы считали, что сталинизм был последствием попыток Запада разрушить Советский Союз с момента его возникновения, подталкивания гитлеровской агрессии к войне, которая привела с гибели 20 миллионов советских граждан, разрушению тысячи крупных городов, уничтожению ста тысяч деревень. После того, как Советский Союз восстановился, всё было возможно.

У всех в нашем Движении, начиная с его руководства, существовала непоколебимая уверенность в последовательности действий и в возможностях Советского Союза, что, задним числом, оказалось ошибкой. Но даже в то время я чувствовал, что революционные интеллектуалы вроде Марселино душ Сан-туша из ФРЕЛИМО были не столь восприимчивы, как я. Позднее, когда я впервые встретился с кубинскими товарищами, то обнаружил, что они были настроены более критически, чем мы. Однако не ЮАКП определяла политическую линию АНК, как некоторые из перебежчиков из партии пытались доказать позднее. Несомненно, моральная и материальная помощь, которую Советский Союз предоставлял Движению, порождала столь тесные связи.

Жизнь на улицах Одессы выглядела приятной и спокойной. У нас не было возможности сравнивать уровень жизни в СССР с развитыми западными странами, хотя было ясно, что качество потребительских товаров не могло сравниться с тем, что мы видели в южноафриканских магазинах. Но ведь, считали мы, покупки были доступны в Южной Африке лишь меньшинству населения. Для моих коллег общий уровень жизни был настолько выше тех условий, в которых они жили в Южной Африке, что Одесса по сравнению с этим казалась им раем.

Хотя большая часть зданий была в плохом состоянии, мы понимали, что это результат разрушений военного времени. Масштабное жилищное строительство разворачивалось перед нашими глазами. Квартплата составляла пять процентов зарплаты — при том, что стоимость отопления и электричества была меньше, чем один процент. На улицах не было попрошаек и бродяг, хотя было много нарисованных от руки карикатур и плакатов, осуждающих пьянство.

Перенесённые тяготы жизни отразились прежде всею на людях старшего поколения. На улицах было много безногих ветеранов войны, передвигавшихся на примитивных каталках. Мы рассматривали алкоголизм как одно из наследий войны и как результат исключительно низких цен на спиртное. Только позже, когда я стал менее наивным в отношении социальных проблем в Советском

Союзе, я понял, насколько пьянству способствовала скука и разочарование в жизни.

Единственный раз, когда советские офицеры рассердились на нас, был, когда один из наших товарищей так напился во время увольнения в город в субботу вечером, что оказался в милицейском вытрезвителе, где и провёл ночь. Мы начали употреблять термин «пустое место», когда говорили о таких товарищах. Этот термин на многие годы вперёд стал частью жаргона М К. Это же относится и к слову « mgwenya », которое означало «пионер» или «первооткрыватель» и которое стало обобщенным названием «одесского поколения» МК. По прошествии времени это слово приняло значение «ветеран» или «бывалый солдат» и оно выделяло поколение тех, кто вступил в МК в 1960-х годах, из последующих поколений. Слово « qabane » из языка племени коса стало употребляться в качестве слова «товарищ» при этом звук « qa » выражался свойственным языку коса громким щелканьем языка. Это слово происходило из обычая потереть товарищу спину во время купания в реке.

Моё поколение было легко различить не только по нашему возрасту, но и по тому, как русский язык стал частью того « tsotsi taal » (буквально — «бандитский язык»), которым мы пользовались. На обычное приветствие « Hoe '' s it daar ma bra ?» (Как поживаешь, брат мой?) следовал ответ « It '' s khorosho ma bra , it '' s pozhal '' sta » (Хорошо, мой брат, пожалуйста).

По субботам мы ходили на танцы в Дом офицеров, где имели возможность познакомиться с местными девушками. Это было чистое, добросердечное развлечения с приёмами ухаживания, которые, как мне казалось, вышли прямо из русских романов девятнадцатого века.

Некоторые из более старших товарищей, которым было уже далеко за сорок, завели знакомства с вдовами военной поры и по субботам и воскресениям наслаждались домашним уютом. Это были достаточно тайные романы, и я узнал об этом только тогда, когда один из наших ветеранов, «Оот» (Дядюшка) Джеремия, пригласил меня на обед в воскресенье. Когда мы пришли в дом его возлюбленной — женщины за пятьдесят лет, сыновья которой были в армии, на него хлынул поток чувств: она усадила его в его любимое кресло, принесла пару шлёпанцев.

Однажды меня попросили выступить перед школьниками и рассказать им о положении в Южной Африке. Джоэль Клаас по- шёл со мной и когда я рассказал школьникам, какое образование он получил, и как он был вынужден учиться при свечах, они были потрясены и немедленно решили собрать для нас денег.

Как-то раз, в поисках компании, несколько человек из нас зашли в университет. Скоро мы втянулись в оживлённую беседу с группой студентов отделения английского языка, которые готовили курсовую работу по Роберту Бернсу. Я удивил их, прочитав на память: «Виски и свобода очень хорошо уживаются». Дело за- кончилось тем, что мы купили «Советское шампанское» и устроили шумную вечеринку. Мы сделали ошибку, сказав, что мы кубинцы, поскольку по соображениям безопасности нам было рекомендовано скрывать нашу подлинную национальность. Когда мы уходили, они пообещали пригласить на следующую встречу студентов с испанским языком. В результате мы так и не вернулись. Летом мы отработали смену в колхозе. Вместе со студентами мы собирали арбузы. Во время обеденных перерывов мы шутили с ними и чувствовали их хорошее расположение к нам. Здесь мы имели возможность проверить свое понимание политической г обстановки в России. Мы узнали, что не все согласны с обще признанными истинами. Мы утверждали, что движущей силой общества является рабочий класс. Они спорили с нами, настаивая на том, что авангардом является интеллигенция. Только к концу дня, во время прекрасного ужина и после бесчисленных тостов мы, в конечном счёте, пришли к согласию о том, что лавры должны быть отданы колхозникам.

Для нас была подготовлена хорошая культурная программа. Одесский оперный театр имеет прекрасное здание, и было очень интересно наблюдать, как впервые в жизни мои товарищи посещают оперные и балетные спектакли. Атмосфера оперного театра, его убранство и элегантность производили на нас неизгладимое впечатление. На нас также произвёл впечатление тот факт, что зрителями, по-видимому, были простые граждане. Создавалось впечатление, что они наслаждались тем, что мы считали культурой для привилегированных.

Насколько великолепны были опера и балет, настолько удручающее впечатление оставил у нас одесский зоопарк. Поскольку мы были привычны к обширным просторам Африки, то состояние пёстрого набора животных показалось нам плачевным. Один из наших товарищей, более переживавший за одесситов, нежели за животных, утверждал, что свободная Южная Африка должна предоставить советским зоопаркам много львов и слонов.

Наиболее живо вели себя мои коллеги, когда в нашем училище показывали кино. Во время просмотра «Новых времён» Чарли Чаплина я почувствовал, насколько велика сила искусства этого выдающегося актера. Мои товарищи заходились от хохота, наблюдая за проделками маленького человека в котелке и за его борьбой против властей.

После года занятий, в ходе которых мы освоили как искусство партизанской войны, так и действия регулярных частей, наша учёба подошла к концу. Мы хорошо владели лёгким оружием, включая пистолеты, автоматы АК-47, самые разные ручные и крупнокалиберные пулемёты. Мы прошли через серию упражнений и тренировочных занятий во всех возможных условиях, мы научились бросать гранаты и закладывать мины. Мы совершали выходы в поле и освоили ориентирование на самой разной местности, днём и ночью, с компасом и без него. Мы научились совершать диверсии против объектов, применяя армейскую и самодельную взрывчатку, и освоили навыки закладки мин-ловушек. Некоторые из нас специализировались на тяжёлом артиллерийском вооружении, другие — на тактике, на работе сапёров, связи и разведывательно-диверсионных операциях. Все мы научились водить армейские грузовики и, что было самым потрясающим, танк Т-54.

Мы отправились назад, в Восточную Африку, группами по 20 человек в прекрасном настроении. Когда наша группа вышла в каирском аэропорту, я наткнулся на Жоакима Чиссано, который, как оказалось, как и я, сопровождал группу партизан, направлявшуюся куда-то.

— Bon dia , camarada Chissano¹⁶, — сказал я. — Не знаете ли Вы, как там Элеонора?

Он сказал мне, что с Элеонорой всё в порядке, она по-прежнему работает в представительстве АНК. Но он не знал, приехала ли её дочь.

Когда мы прибыли в аэропорт Дар-эс-Салама, то погрузились в грузовик и отправились в «лагерь Манделы» за городом. Это был просто транзитный дом в зарослях тропической растительности. Мы совершенно не представляли себе своей дальнейшей судьбы и считали, что, возможно, находимся на пути домой. Мы практически не получали информации в течение целого года и не знали, чего ожидать. Что было ещё хуже, наш командир, человек по имени Амброз, вёл себя предельно скрытно в отношении нашего положения и ничего не говорил о наших дальнейших действиях. Скоро мы узнали, что должны перебраться в лагерь, находящийся в нескольких сотнях километров в глубине страны. Мы не должны были покидать тот дом, где жили, но я отчаянно хотел и считал своей обязанностью встретиться с Элеонорой. При поддержке своих товарищей я ускользнул из дома и сумел найти телефон.

Я дозвонился до неё в представительство АНК. Каким облегчением было снова услышать её голос. Она уже слышала по «картошечному радио» — так в терминологии МК именовалась система тайного сообщения — что я вернулся. От неё я узнал, что Амброз надеялся быть назначенным командующим МК вместо Джо Модисе. Она также сообщила, что Оливер Тамбо приехал из Лондона и теперь будет работать в Дар-эс-Саламе. Она сказала, что он человек строгий, но справедливый, и (это было самым важным) что он обещал разрешить нам встретиться.

Я встретился с Элеонорой на следующий день. Она выглядела прекрасно и довольно прилично говорила на языке суахили. Мы сидели на пляже в местечке Банда, мимо которого плавно шли «доу» и океанские лайнеры, направлявшиеся в гавань. Мы долго говорили о Бриджите. Я уже почувствовал, что ситуация не выглядела многообещающе, когда она отказалась обсуждать эту тему по телефону. Она связалась со своими родителями и их ответ был, что «ни при каких обстоятельствах Бриджита не поедет ни в какое африканское государство». Напряжение и отчаяние были сейчас написаны на лице Элеоноры.

Были и более печальные новости. Бабла Салуджи разбился насмерть, «упав» с седьмого этажа штаб-квартиры полиции во время «беседы» о его деятельности. Мы почувствовали острое негодование против Специального отдела, который, как мы были убеждены, подверг его пыткам.

На процессе в Питермарицбурге Билли Нэйр и Кеник Ндлову получили по 20 лет тюрьмы, Эбе — 15 лет и Дэвид — 8 лет. Все обвиняемые находились в ходе процесса в приподнятом настроении. Главным свидетелем обвинения был Бруно. Стефен Мчали также дал обвинительные показания. Бруно также выступил с показаниями на Ривонийском процессе, на котором Нельсон Мандела и другие были приговорены к пожизненному заключению. Мы узнали об этом приговоре в Одессе. Элеонора сообщила, что Расти Бернштейн был признан невиновным и что он и Хильда бежали из страны. Они проехали через Дар-эс-Салам по пути в Лондон. Хильда привезла Элеоноре приветствие от Брама Фишера.

Наше время вместе пролетело слишком быстро. Когда Амброз сообщил мне, что я могу встретиться с Элеонорой, он добавил с хитрым и злобным видом: «Солдат может многое сделать в один день». На деле же мы нуждались прежде всего во времени, чтобы обсудить, что делать с Бриджитой. Я был в сумрачном настроении, оставляя Элеонору с проблемой, которая теперь выглядела гораздо более серьёзной, нежели мы ожидали. Мы расстались, не будучи уверенными в нашем будущем и без практического решения в отношении Бриджиты.

На следующее утро обитатели лагеря Манделы поднялись до рассвета и погрузились в несколько грузовиков. Амброз был тут как тут и сообщил нам, что мы направляемся в транзитный лагерь в глубине страны и что это будет первый этап нашего возвращения домой. В середине дня мы сделали остановку в небольшом городке и товарищи, с несколькими шиллингами в кармане каждый, получили пару часов для того, чтобы отдохнуть и размяться. Я сидел в грузовике один, впервые чувствуя отстранённость, пока мои товарищи веселились в городе. Насколько я питал отвращение к Амброзу за его плотоядное отношение к моей встрече с Элеонорой в предыдущий день, настолько я не испытывал неприязни к моим коллегам, у которых не было возможностей для половых связей в Советском Союзе. Когда они вернулись в грузовик, подначивая друг друга на русском языке и на « tsotsi taal », я почувствовал, что моё настроение начинает подниматься.

Я провёл некоторое время в лагере, который был расположен в Конгве, около узловой железнодорожной станции, обслуживавшей во время войны английскую плантацию арахиса. Мы поднимались до рассвета, делали зарядку и бегали на длинные дистанции. В течение дня мы были заняты строительством учебных классов, казарм и клуба. Некоторые из товарищей задавались вопросом, зачем всё это делалось столь основательно, если Амброз сказал, что наше пребывание здесь будет иметь временный характер. Он подтвердил свои слова, но добавил, что было бы логично иметь здесь постоянную структуру для будущих потребностей. Стало ясно, что ему нельзя доверять. Наше раздражение усиливало то, что по вечерам он ездил в город, где пьянствовал до глубокого вечера с местными торговцами. Когда мы возвращались с утреннего бега, то видели, как он бродил по лагерю в халате и шлёпанцах. Учитывая мои высокие представления о том, каким должен быть партизанский командир, я почувствовал, что отношусь к нему всё хуже и хуже. К этому времени товарищи начали проявлять нетерпение по поводу задержек с возвращением домой. Разгром нашей подпольной сети сделал возврат в Южную Африку более трудным. Амброз был одним из тех руководителей, которые, вызывая ложные ожидания, усугубляли проблему. Он стал настолько непопулярен, что позже был заменён на Джо Модисе. В нашей ежедневной жизни потихоньку появлялись признаки авторитаризма, особенно в отношении ежедневной физического подготовки, которая уже граничила с наказанием. Однако я был хорошо подготовлен и отбрасывал свои сомнения, думая, что мы, в конечном счёте, готовимся к тяжёлой партизанской войне.

Обсуждение этого вопроса нужно было начать ещё в то время. Советские инструктора избегали чрезмерных физических нагрузок и повышали силу и выносливость курсантов на научной основе. Стремление к физической готовности скоро перерастает в культ «мачо»¹⁷ со всеми его отрицательными последствиями. Что-то вроде этого со временем прокралось в традиции лагерей АНК.

Однажды Амброз отозвал меня в сторону и сказал, что Оливер Тамбо сообщил ему, что несколько человек из нас понадобятся в Дар-эс-Саламе для работы над одним проектом. На следующий день я уже был в кузове грузовика, который направлялся в Дар-эс-Салам, вместе с Крисом Хани. Крис, которому было 22 года, был членом руководства лагеря и, в прошлом, одним из организаторов подполья в Кейптауне. Он родился в деревне в Транскее и прошёл через те же тяготы жизни, что и Джоэль Клаас. Его семье каким-то образом удалось послать его в университет Форт-Хейр. Политическая деятельность, как это было и в моём случае, прервала его занятия. Я обнаружил, что он увлекался Шекспиром. Мы обсуждали «Юлиуса Цезаря», который только что был переведён на суахили президентом Танзании Джулиусом Ньерере. Крис казался в лагере несколько молчаливым, но как только он немного оттаял, он стал говорливым. Когда я начал цитировать строчки, которые любили солдаты: «трус умирает тысячу раз...», он немедленно продолжил: «отважный человек пробует вкус смерти только раз». Он был человеком, полностью преданным борьбе. Когда он говорил, что не боится отдать свою жизнь за свободу, то его голос звенел убеждённостью. Мы говорили об универсальном характере темы борьбы за власть, проходящей через пьесу, и развлекались тем, что прикидывали, кто в Движении мог бы быть Брутом, Кассиусом, Марком Антонием, Октавиусом и т.д. Мы шутили насчёт Амброза и Крис продемонстрировал достаточно глубокое прочтение пьесы Шекспира сравнив его с «тем нескладным Леёду».

Сразу по прибытии в Дар, мы явились к Тамбо. Я видел его фотографии, на которых он выглядел как серьёзный и преданный делу лидер.

Он говорил с нами кратко и по-деловому, что произвело на нас впечатление, особенно после расхлябанности Амброза. Поначалу я думал, что его строгая манера держаться проистекала из его прошлого в качестве учителя миссионерской школы, из его христианской веры — о которой он никогда не говорил — и из его карьеры юриста. Но позже я понял, что им владело всепоглощающее ощущение его миссии. Он остался за границей держать знамя поднятым после ареста Манделы и внутреннего руководства. Свидетельство бремени, которое он нёс, проявились для меня спустя три десятилетия, к концу жизни Тамбо. После освобождения Манделы он смог, наконец, расслабиться и позволить высветиться своему внутреннему теплу и мягкости.

У Тамбо была подборка книг о партизанской борьбе и о контрпартизанской войне. Он хотел, чтобы мы изучили их и дали свои предложения. Крис сказал мне, что как бы ему ни нравилось читать революционные материалы, он тайно надеется использовать это время для того, чтобы «пропахать работы Шекспира».

Получив разрешение руководства, мы с Элеонорой в конце 1964 года поженились. Поначалу колониальный чиновник, который по-прежнему занимал свое место, попытался придерживаться буквы закона и отказался зарегистрировать нас потому, что у нас не было документов о разводе. Мы были знакомы с генеральным прокурором, который написал чиновнику короткую записку, в которой приказал ему «перестать создавать препятствия».

Наша свадебная церемония свелась к простой формальности в бюро регистрации Илала Бома. Мы почувствовали облегчение от того, что тот прежний чиновник не присутствовал. Вместо него председательские функции выполнял весёлый танзаниец. Элеонора впервые с того времени, когда мы покинули Южную Африку, сделала прическу и все товарищи отметили, что она выглядела как «европейская леди». Она была одета в простое платье и в руках у неё был букет ярких цветов. Двое наших коллег из АНК выступали в качестве свидетелей. Это были Мод Манйоси, молодая профсоюзная активистка из Дурбана и Флаг Бошиело из Секхухуниленда.

Он стал нашим лучшим другом. Флаг начал участвовать в деятельности Коммунистической партии в конце 40-х годов, когда ещё молодым человеком приехал в Йоханнесбург и начал работать «мальчиком-садовником». Позднее он стал комиссаром МК и в 1970 году погиб в засаде, когда возвращался в Южную Африку, чтобы организовать подполье.

В квартире одного из наших лидеров рядом с представительством АНК была организована небольшая вечеринка. Только через много лет мы узнали от владелицы этой квартиры, Агнес Мсиманг, что именно Тамбо подошёл к ней и сказал: «Дети женятся, и мы должны отпраздновать это». Оливер Тамбо попросил Дж.Б.Маркса, одного из наиболее стойких участников борьбы (позднее он стал председателем ЮАКП), произнести речь. Она была полна юмора и мудрости. Перефразируя манифест МК, он. сказал, что в жизни каждого молодого человека наступает время, когда у него есть два выбора. Первый — оставаться в нерешительности, второй — «перестать бояться льва, притаившегося в лесу, и схватить его за хвост». «Львом» была не Элеонора, а ответственность, которая возникает с женитьбой.

Джей-би Маркс был крупным, добрым пожилым джентльменом, к которому все обращались со своими проблемами. Когда в лагере Конгва вспыхнули волнения, вызванные сначала «правлением» Амброза, а позже нетерпеливым желанием наших бойцов вернуться домой, рассудительный подход Джей-би Маркса позволил разрядить ситуацию.

Незабываемым событием был визит в Танзанию легендарного Эрнесто Че Гевары. Он выступил перед двумя сотнями гостей, специально приглашённых в кубинское посольство. Присутствовали лидеры всех освободительных движений, а также простые активисты, такие как Крис и я.

Мы были взволнованы возможностью увидеть «живьём» общего героя и послушать, как он обосновывал необходимость интернационализма и социалистических целей в партизанской борьбе. Шли слухи о том, что Че, как все мы звали его, направлялся через озеро¹⁸ в Конго, где кубинские добровольцы тайно помогали борьбе против наемников Чомбе. И в самом деле, он призывал все освободительные движения помочь «конголезским товарищам» и отмечал, что сражаясь там, мы сможем приобрести хороший опыт. Он призывал в Африке к тому же, что он советовал и в Латинской Америке — к союзу всех партизанских движений — с тем, чтобы мы могли сконцентрироваться на освобождении одной колонии за другой. Это было не очень хорошо воспринято лидерами АНК, поскольку это означало, что мы будем последними в очереди. Позже я разговаривал с Марселино душ Сантушем и хотя он тоже оценивал встречу, как полезную, он также критически относился к тезису Че. В составе группы от ФРЕЛИМО был некий Жонас Савимби. Ещё будучи в Каире, он ушел из ФНЛА (Фронта национального освобождения Анголы), который возглавлял Роберто Холден. ФРЕЛИМО помогло ему добраться до Лусаки, где он должен был встретиться с МПЛА (Народное движение за освобождение Анголы), лидером которого являлся Агостиньо Нето. Уже через неделю товарищи из Лусаки информировали Марселино: «Этот человек не что иное, как трайбалист»¹⁹.

Мне посчастливилось встретиться с Че на улице, когда он осматривал город. Я сидел около стены гавани, поедая свежеиспеченный сладкий картофель, который продавцы готовили на мангалах с древесным углем прямо на тротуаре. Мой приятель из кубинского посольства показывал ему достопримечательности юрода и познакомил нас. Че курил большую кубинскую сигару и был в расслабленном состоянии, как и любой человек, находящийся на экскурсии. Его бросающиеся в глаза, почти кошачьи черты отличали его от простых смертных. Мы пожали руки друг другу, он попробовал картошки, сказав, что она происходит из Латинской Америки.

Ещё одной интересной личностью, которая побывала в Дар-эс-Саламе, был Малькольм Икс²⁰. Это произошло незадолго до его убийства. Это был долговязый человек со светлой кожей и ярко-рыжими волосами. Он отличался от того образа, который был создан ему прессой, изображавшей его высокомерным и вспыльчивым. На деле же он оказался мягким человеком и хорошим слушателем. Меня больше всего поразило то, сколько времени он уделил на одной из вечеринок, на которую мы были приглашены, группе белых американок из Корпуса мира, расспрашивавших о его взглядах.

Мозес Котане был человеком с суровым лицом. Он был казначеем АНК и генеральным секретарём Коммунистической партии. Он добился всего самообразованием и принадлежал к той же «старой школе», как и Оливер Тамбо, и мой отец. Он был молчалив и считал, что революционеры должны напряжённо работать и не должны пить. Чувство юмора у него было и он мог повернуться к вам доброй стороной, если чувствовал, что может вам доверять. Наша дружба с Верой помогла с самого начала установить с ним хорошие отношения. Но он абсолютно никому не отдавал предпочтения и вёл себя ровно со всеми. Элеонора возила его повсюду и он доверил ей обязанность класть деньги на счёт в банке и получать их.

Смещение Хрущёва в Советском Союзе стало для нас большой неожиданностью. Я не мог понять этого, тем более, что майор Чубиникян восхвалял его бесстрашное осуждение Сталина. С другой стороны, я чувствовал некоторые опасения по поводу предсказаний майора о строительстве коммунизма к 1980 году. «Malume»²¹, как мы звали Котане, был информирован в советском посольстве о происшедших событиях. Он разъяснил потом, что проблемой Хрущёва была его импульсивность (например, заявление о том, что коммунизм будет построен к 1980 году) и нетерпимость к коллективному мнению. Но факт его внезапного смещения вызывал, однако, озабоченность. У Криса и у меня были плохие предчувствия по этому поводу, но мы развеяли свои сомнения, поскольку наша вера в Советский Союз была столь глубока.

К июню 1965 года беременная Элеонора, страдающая от приступов малярии и нехватки железа в организме, была отправлена в Англию. Мы надеялись, что там у неё будет больше шансов увидеть Бриджиту. В августе руководство решило послать и меня в Англию к Элеоноре. Перспективы возвращения в Южную Африку в ближайшем будущем выглядели отдалёнными, а Джек Ходжсон в Лондоне нуждался в опытном помощнике.



Доктор Даду работал в одной комнате с Джо Слово в убогом здании на Гудж-стрит. Три старых стола, пара разномастных стульев, ковёр, не поддающийся описанию, книжные полки и исцарапанный шкаф с ячейками для картотек составляли всю мебель. Фотографии Манделы, Сисулу, Джей-Би Маркса и Котане неровно висели на стенах под провисающим потолком. Бюст Ленина и стопки партийных журналов из Австралии, Кубы, Чехословакии, США, Нигерии, Вьетнама и других стран указывали на наши международные связи. Приятный запах трубки доктора Даду пропитывал эту в остальном непримечательную обстановку.

Именно там Джек Ходжсон и я каждый понедельник и пятницу в 9 часов утра встречались со Слово и «Доком» (как все звали Даду) для обсуждения наших планов. Я всегда появлялся последним, взбегая вприпрыжку по скрипучей лестнице на третий этаж. Поскольку я неизменно опаздывал на несколько минут, то обнаруживал их старомодно поглядывающими на часы и намеревающимися сделать мне мягкий выговор. Слово всегда подшучивал надо мною, когда мои бывшие товарищи по подполью последующего периода хвалили меня за пунктуальность — качество, которым я обязан тем трём старым «заговорщикам».

— Так, начнем работать, — обычно предлагал Даду, вежливо кивая Слово.

Тот жизнерадостно, с шуткой, которая никогда не была далеко от его рта, доставал из портфеля объёмистую папку. Затем он раздавал перепечатанные копии сообщений, полученных от нашей подпольной сети в Южной Африке, или от помощников Тамбо из Лусаки, или из Дар-эс-Салама, или ещё откуда-нибудь из Африки.

Сами сообщения приходили на какие-то «безопасные» адреса в Лондоне или в тихих деревнях в английской «глубинке». Исходное сообщение представляло из себя внешне невинное письмо чьему-то другу или родственнику. На обратной стороне страницы был тайный текст, написанный невидимыми чернилами. Форма адреса указывала, какие невидимые чернила использовались и, соответственно, какой проявитель требовался для того, чтобы выявить тайное послание. «Моя дорогая тетя Агата» указывало на один тип. «Дражайшая тетушка Агги» — на другой. Мы использовали различные химикаты, обычно растворявшиеся в спирте или в дистиллированной воде. Наш корреспондент обычно использовал чистое перо для того, чтобы написать тайный текст. Затем лист бумаги подвергался обработке паром из чайника, чтобы устранить какие-либо следы пера. После того, как бумага высыхала, на ней писался или печатался какой-то невинный текст.

Проявителями для наших подпольных оперативных работников внутри Южной Африки могли быть такие простые вещи как средство для очистки плиты, слегка распыленное над листом. Через несколько секунд секретный текст появлялся на свет. Другие проявители включали в себя раствор каустической соды или это могла быть даже капля крови, растворенная в нескольких миллилитрах дистиллированной воды. Проявителем пропитывался клочок ваты, которым слегка протирали страницу, после чего появлялся яркий оранжевый или жёлтый текст.

Проявление невидимых текстов и подготовка писем нашим тайным корреспондентам было задачей, требовавшей много времени и специальных знаний. Этой работой занималась Стефания Кемп, которая в то время была замужем за Альби Саксом. Стефания отсидела какое-то время в тюрьме за диверсионную деятельность в Кейптауне.

В скудно обставленной мебелью комнате Даду, за окном которой умиротворяюще гудело уличное движение и пешеходы глядя под ноги шли по своим обычным делам, разворачивалась странная шарада, сопровождавшая изучение еженедельной почты. Исходя из предположения о том, что в комнате Даду установлены подслушивающие устройства, мы проводили наши заседания с помощью набора жестов, кодовых слов и написания наиболее щекотливых деталей на чистом листе бумаги.

«Хорошо, — обычно говорил Слово, заканчивая обсуждение определённого пункта повестки дня, — мы напишем X , чтобы он ожидал курьера... — затем он показывал нам листок бумаги, на котором была написана дата, — на обычном месте встречи».

Пока Слово, прищурившись, смотрел на нас через очки, я иногда вставлял поправку: «Курьеру, возможно, потребуется отпроситься с работы, поэтому мы должны добавить ... дней к ... этой дате». И я поднимал соответствующее количество пальцев как какой-то педантичный судья на танцевальном конкурсе.

В обеденное время мы часто ходили вместе в трактир, обычно в излюбленное место Дока — соседний «Доблестный солдат».

После смерти Джей-би Маркса «Док» стал председателем ЮАКП. Он пользовался большим уважением в Движении и в международном плане, однако он был скромным человеком. Он был высокого роста и выглядел как государственный деятель, с большим лбом и клочковатыми седыми волосами, расчесанными на пробор в традиционном стиле. Он был всегда одет официально в тёмный костюм с галстуком и неизменной гвоздикой в петлице. Он был «старомодным» коммунистом, как Джек, для которого Советский Союз был вне упрёков.

Из моего опыта общения с ними я сделал вывод о том, что такие коммунисты, как Даду, Слово и Ходжсон являлись очень цельными личностями. За многие годы Даду пропустил через свои руки миллионы долларов и фунтов стерлингов, предназначенных для нашего Движения. Но ни один пенс не «прилип» к его рукам.

Мне много раз приходилось помогать ему забирать или отвозить хрустящие долларовые банкноты в потертом старом портфеле. Мы в шутку называли эти деньги «золотом Москвы». Однажды я тайно встретился с ним в транзитном зале парижского аэропорта Шарль де Голль. Мы ловко осуществили мгновенный обмен нашими портфелями. Ему было в это время почти 70 лет. Док прибыл одним международным рейсом, а я — другим, из Хитроу. Мы сели рядом и у нас были одинаковые портфели. Однако мы делали вид, что не знаем друг друга. Он сидел, потягивая свою трубку и читая газету. Я забрал его портфель и не торопясь отправился на рейс, вылетавший в Африку.

Джо²², который был младше остальных на десять лет, был более открытым человеком и мыслителем с гибким умом. Его жена, Рут Ферст, была особенно критически настроена. Она вынуждала его постоянно сомневаться и заставляла заниматься острыми вопросами коммунистической теории. И это было в те времена, когда такое критическое осмысление считалось ересью. В результате он стал открывателем новых путей и в теории, и в стратегии не только в нашем Движении, но и в международном коммунистическом движении. Он сочетал теоретический дар с большими организаторскими способностями и был движущей силой нашей работы по Южной Африке из Лондона и по реорганизации партии. Он был полной противоположностью устоявшемуся представлению о коммунистах как мрачных и беспощадных догматиках. Он обладал теплом подлинной человеческой личности, чувством юмора и способностью к остроумным поворотам в высказываниях. Он первым назвал «Общину воскрешения» отца Тревора Хаддлстона²³ в Йоханнесбурге «Общиной восстания»²⁴. Он обладал способностью поворачивать самое скучное собрание так, что оно заканчивалось очень живо и весело. Он удивил меня, заявив ещё в 1966 году, что большинство представителей восточноевропейских коммунистических партий, с которыми ему приходилось встречаться, не были коммунистами в нашем понимании этого слова. Они были функционерами системы, ориентированными на то, чтобы делать карьеру. Я обратил внимание, однако, что он не использовал унизительный термин «аппаратчик», который предпочитала Рут Ферст.

Док испытывал огромное уважение к Джо, но иногда чувствовал себя неуютно, когда его ближайшее доверенное лицо критиковал официальные марксистские принципы. Один из таких случаев был в 1974 году, когда Джо Слово опубликовал вызвавший противоречия анализ некапиталистического пути развития.

Когда в 1968 году началась «чехословацкая весна», Дубчек производил хорошее впечатление на меня. Как бы я ни был просоветски настроен в то время, на меня произвела сильное воздействие та волна поддержки нового типа социализма, который он олицетворял. В ходе последовавших дебатов я обнаружил, что все мои старшие товарищи, а также мои руководители были разочаровывающе ограничены в отношении этих событий. В конце концов меня убедили, что у Советского Союза не было иного выбора, нежели предотвратить то, что многие из нас рассматривали как сползание к контрреволюции. Я позже сожалел о своих колебаниях, вызванных аргументами, смешивающими интересы СССР и интересы истинного социализма. Но в те дни эти вещи были синонимами. Действия, предпринятые Брежневым, привели только к отсрочке кризиса социализма, который последовал позже. Если бы реформам Дубчека было позволено продолжиться, из опыта 1968 года многое можно было бы извлечь. Я понял, что утверждение независимости мышления может потребовать больше мужества, чем преодоление страха перед вражескими пулями.

Вскоре после моего прибытия в Англию Элеонора родила нашего первого сына Эндрю. Наш второй сын, Кристофер, родился через пару лет. Мы сняли недорогую квартиру над магазином на улице Голдерс-Грин.

Рождение наших сыновей не отвлекло Элеонору от отчаянных попыток добиться, чтобы Бриджита присоединилась к нам. Родители Элеоноры заботились о своей внучке, пока Элеонора была под стражей и «в бегах». Но Элеонора не могла убедить их или своего бывшего мужа согласиться на то, чтобы Бриджита приехала к нам. Наше положение не было необычным. Некоторые из наиболее болезненных последствий участия в политической деятельности относятся не к политике, как таковой, а к тем ужасным переломам, которые возникают в личной жизни.

Элеоноре пришлось дожидаться, пока Бриджите станет больше десяти лет, прежде, чем они смогли обсудить это положение непосредственно, когда Элеонора позвонила по телефону в школу-интернат. Страшно опасаясь, что на южноафриканской стороне их разговор подслушивается, Элеонора должна была уходить от всех вопросов Бриджиты о политике. Через неделю мы получили от неё письмо, гораздо более серьёзное, нежели предыдущие письма, в котором она спрашивала о разнице между анархизмом, социализмом и коммунизмом.

Южная Африка была далеко. Трудности жизни в изгнании частично смягчались тем, что число политических изгнанников из ЮАР в Лондоне всё увеличивалось, а мы участвовали в деятельности Британского движения против апартеида. Среди наших ближайших друзей были белые товарищи, с которыми мы познакомились ещё в Южной Африке, как например, Ходжсоны, Бернштейны и Бантинги. Мы стали особенно близкими друзьями с Уолфи Кодешем, когда-то возившим меня и Роули по Йоханнесбургу.

Роули получил пять лет тюрьмы за попытку (безуспешную) создать соперничающую коммунистическую группу с маоистской направленностью. Барри Хиггс был вызван в суд для того, чтобы дать показания, и, не желая делать это, бежал из страны вместе со своей подругой Сибиллой. Некоторое время они жили у нас в Голдерс-Гринз. Стив и Тельма Нел эмигрировали и поселились в Масуэл-Хилл, где мы провели много счастливых часов. Джон Биззел был вызван для того, чтобы давать показания на процессе по делу Брама Фишера. Как и Барри Хиггс, он решил покинуть страну. Он и его жена поселились в Канаде и они стали активными членами Коммунистической партии Канады. Ещё один дурбанский новобранец, Айван Страсбург, женился на Тони — дочери Хильды — и они уехали из Южной Африки с выездной визой, но без въездной. Айван стал ведущим геле- и кинооператором в Великобритании. Самой печальной новостью было то, что Эрнст Галло, с которым мы продавали газету «Нью Эйдж» в Чурбане, заболел, когда находился в тюрьме, и умер из-за нерадивости полиции.

Однажды мы получили вырезку из дурбанской газеты, в которой сообщалось о смерти «от собственных рук» лейтенанта Гроблера. В некрологе описывалась блестящая полицейская карьера и сообщалось, что только я «смог избежать его длинных рук».

Вера и Джордж Поннен тоже отправились в изгнание. Я встретился с ними накоротке в аэропорту Хитроу, когда они направлялись в Канаду. Вера, тепло обняв меня, сказала: «Ты совсем не изменился. Ты тот же». Я расценил это как комплимент.

И Эмпи Найкер, и Роберт Реша теперь жили в Лондоне и работали в АНК. Реша любил говорить, что я был его протеже, вспоминая о многорасовых вечеринках дошарпевилльских времён и о его предложении, чтобы я уделял час в неделю своего времени для работы на Движение.

Моя мать посетила нас летом 1967 года. Мы встретились впервые после смерти моего отца, и она выглядела сильно постаревшей. Её отец, мой дедушка по материнской линии Абе Коэн умер через год после моего отца, и ей пришлось перенести много горя.

Перестроиться на жизнь в Англии было несложно. Мы научились называть «роботы» — «светофорами», «печки» — «духовками» и «винные магазины» — «распивочными». Оказалось, что в лавке мясника в Финчли²⁵ можно покупать даже « boerewors » — особые южноафриканские сосиски. Мы научились жить без апельсинов южноафриканской фирмы «Аутспан», без винограда и вина из Капской провинции, без коньяка KWV , хотя, когда подпольные курьеры спрашивали меня, чего особенного привезти из Южной Африки, я всегда предпочитал упомянуть о бутылочке последнего.

Я поступил в Лондонскую школу экономики ( LSE ) и в течение нескольких лет по стипендии ООН изучал социологию. Это было в разгаре студенческого движения, когда в LSE в 1966 году начались первые сидячие забастовки. На непродолжительное время LSE была объявлена «открытым» университетом и я выступал с лекциями по Южной Африке. Ведущей силой были студенты троцкистской ориентации и хотя я не разделял их взглядов, среди них у меня появилось много друзей. У меня появились также друзья из числа американских студентов, которые занимали активные позиции по Вьетнаму, и я обнаружил, что их подходы к политике кажутся мне свежими и привлекательными, хотя они и не считали марксизм вершиной мироздания.

Где-то поблизости затаился некий Гордон Винтер, журналист. Он тайно сфотографировал меня. Через несколько лет он написал книгу «Внутри БОСС»²⁶, в которой признался, что был шпионом Претории. Винтер утверждал, что он «следил за Ронни и его друзьями в LSE ». Я относился к нему с недоверием. Несмотря на его слежку, я сумел завербовать нескольких студентов LSE в качестве наших подпольных курьеров и никто из них не был пойман в ЮАР. Винтер неправильно истолковал моё «преподавательство» в LSE и в течение многих лет южноафриканские газеты именовали меня «бывшим президентом Совета студентов университета Наталя и бывшим преподавателем LSE ». Это было двойное преувеличение, поскольку в этом университете в Дурбане я даже не проучился ни одного полного семестра.

Это были годы бьющего через край протеста. Одна из демонстраций закончилась битьём стекол в Южноафриканском Доме²⁷. Мой сосед был арестован за то, что швырнул в окно посольства мусорную урну. Я давал показания в его защиту в суде Олд Бей-ли, указывая на то, что посольство является символом расизма. Он был оправдан дружественно настроенными присяжными.

Первые пропагандистские материалы мы отправили домой в ЮАР в 1967 году, вскоре после вступления МК на территорию тогдашней Родезии. В то время у нас не было непосредственного доступа к границе с ЮАР для проникновения в страну. Поэтому наши бойцы присоединились к партизанам ЗАПУ (Союза африканского народа Зимбабве), руководимого Джошуа Нкомо, в надежде проложить путь в Южную Африку. Наши первые материалы из Лондона сообщали людям, помимо всего прочего, и об этих действиях МК.

Джек был большим специалистом в создании чемоданов с двойным дном и скоро южноафриканские и иностранные туристы начали перевозить в Южную Африку наши подпольные листовки. В то же время британские докеры закладывали наши листовки в пароходные контейнеры, направляемые в порты и на фабрики Южной Африки.

Очень активно помогала нам организация «Молодые коммунисты Великобритании». На молодёжной конференции в Болгарии я подружился с их национальным организатором, «кокни»²⁸ по имени Джордж Бриджес. Он считал, что Южная Африка — одно из самых тяжёлых для коммунистической деятельности мест в мире. Он был удивлён, когда я не согласился и сказал, что гораздо труднее работать в такой стране, как Англия. Я объяснил, что хотя это могло быть более опасным физически, но проблемы Южной Африки были более ясными и будущее социализма в ЮАР по сравнению с Великобританией было более много-обещающим.

Во время поездки в Болгарию я встретился с Джонни Макатини, который представлял АНК во Франции и в Алжире. Мы вспомнили о дурбанских днях и об оптимистическом настроении во времена нашего ухода в изгнание. Борьба внутри Южной Африки в то время была на самом низком уровне. Мы согласились, что можно было считать удачей даже то, что мы выжили для перегруппировки сил и подготовки к следующему этапу. Нас обоих представили русскому космонавту Юрию Гагарину, который сказал, что электрическое освещение района Витватерсранда было очень ярким и его можно было видеть из космоса. Я рассказал ему о том, как мы нелегально доставляли листовки в Южную Африку и он пошутил, что когда в следующий раз отправится «вверх», то захватит несколько штук с собой...

На самом же деле Джек разрабатывал проект ракеты, которая бы взлетела в воздух и сделала именно то, что шутливо предложил сделать Гагарин. Наша ракета была переделана из яхтенной ракеты со спасательным сигналом. Идея заключалась в том, чтобы выбросить груз листовок в воздух на подходящую высоту с применением часового механизма. В течение нескольких недель мы таскались по Хэмпстед-Хит и Эппинг-Форест в промозглом холоде. Однажды Азиз Пахад, один из наших товарищей по изгнанию²⁹ и я были вынуждены кинуться за дерево, когда одна из экспериментальных ракет Джека сорвалась с пускового устройства и полетела на нас.

Джек и Рика жили в маленькой квартире в Чок Фарм. Пока она была на работе, я помогал Джеку в его экспериментах. Он особенно тщательно следил за тем, чтобы не оставлять мусора, который мог бы рассердить Рику, очень гордившуюся чистотой в доме. Она вполне соглашалась мириться с беспорядком в ванной и на кухне, но твёрдо проводила границу, не позволяя нам пользоваться гостиной. По мере того, как наш «ракетный» проект расширялся, Джек пришел к выводу, что нам нужно больше места. Он тщательно покрыл газетами стол в гостиной. Этот стол был одним из наиболее ценимых Рикой предметов мебели, который она купила в универмаге Харродс. Отказавшись от сигнальной ракеты, мы экспериментировали с новым устройством. Джек насыпал немного пороха на дно пустой алюминиевой трубки, которая сверху закрывалась пробкой. В дне трубки было отверстие, к которому он поднес горящую спичку. Последовала неожиданно резкая вспышка, пробка загорелась, вылетела, ударилась в потолок и упала, дымясь, на стол. Мы суетливо бегали вокруг стола, пытаясь скинуть горящую пробку и потушить огонь в трубке. Рика должна была вернуться домой через час, а помимо всего прочего на потолке красовалась уродливая выжженная отметина.

Пока я очищал потолок, Джек пытался убрать обгорелое пятно на столе.

— Ну и что, — улыбнулся он, — по крайней мере мы обнаружили ракетное топливо, которое нам нужно.

Джек в конечном счёте придумал устройство, состоявшее из ведра, в днище которого был вмонтирован взрывной механизм, подбрасывавший небольшую деревянную платформу, закрепленную на ведре, на высоту примерно 30 метров. На платформе закреплялась стопка листовок, которые после взрыва разлетались в воздухе и падали на землю. Для того, чтобы зажечь порох, использовался часовой механизм.

Однажды рано утром мы прокрались на Хэмпстед-Хит, чтобы испытать наше устройство. Стоял туман, и нам показалось, что там никого не было. Наше испытание было успешным, но нам пришлось быстро уносить ноги, поскольку в ответ на сильный взрыв из-под всех кустов и из всевозможных укромных уголков неожиданно появились своры лающих собак и толпы их любопытных хозяев.

Ещё один изгнанник, Ронни Пресс, которого мы звали «профессором», разработал компактное электронное устройство, которое могло действовать, как автоматический пропагандист. Оно состояло из магнитофона, электронного усилителя и автомобильного динамика, собранных в коробке, и могло передавать записанные на плёнку речи и песни свободы, начиная работать с задержкой на несколько минут.

26 июня 1970 года (по календарю Движения это был День свободы) «листовочные бомбы» и уличные громкоговорящие устройства были одновременно приведены в действие в Йоханнесбурге и во всех других крупных городах. Это была первая крупная пропагандистская наступательная акция после арестов в Ривонии. Это событие нашло отражение на первых страницах всех ежедневных газет. Фотограф заснял взрыв «листовочной бомбы» около редакции газеты «Рэнд дейли мейл» в тот момент, когда полицейский нагнулся, чтобы разрядить её. Эта фотография была вновь опубликована и на следующий год, когда мы повторили эту операцию.

Уличные громкоговорители, которые передавали запись выступления Роберта Реши, были установлены в нескольких местах. Один из них был установлен в сквере напротив железнодорожной станции в Кейптауне. Он был прикреплён к перилам цепью, а рядом была установлена фальшивая «бомба-ловушка», которая не позволяла полиции сразу же разбить громкоговоритель.

«Я видел в свое время очень возбужденные толпы, — сказал в интервью одной из кейптаунских газет бывший родезийский полицейский, — но никогда не видел её в таком состоянии, в каком была толпа около станции».

Пока я был в изгнании, у меня было время и для других увлечений, особенно в начальные годы, когда борьба была на низком уровне. Я сблизился с Барри Файнбергом, моим давним знакомым по богемным дням в Хиллбрау. Барри был членом Конгресса демократов и после Шарпевилля предпочёл жить в Англии. Он предложил мне временную работу в возглавляемом им проекте, который состоял в составлении подробного каталога писем и произведений Бертрана Рассела, философа и ведущего борца за ядерное разоружение и за мир. Кроме того, что это дополняло мой скудный заработок, это была увлекательная работа. Обзор нашего каталога, опубликованный в лондонской газете «Санди Таймс», сделал нам честь, назвав его «одним из самых фантастических документов нашей эпохи». В наш труд были включены 100 тысяч документов, в том числе более семидесяти книг, тысячи статей и 35 тысяч писем, охватывавших период с 1878 до 1967 год. Такое количество писем за такое время означало, как заметил сам Бертран Рассел, что «я писал одно письмо каждые тридцать часов».

Сотрудничество с Барри привело к созданию трёх книг о Расселе. Первая была подборкой его переписки с читателями, которую мы назвали «Дорогой Бертран Рассел». Рассел отвечал практически на все получаемые письма, и мы почувствовали, что уже в самом подборе коротких и остроумных ответов содержался зародыш книги.

Он так ответил одному из тех, кто писал ему из Америки с бранью за его психологию «мира любой ценой» и кто считал, что Рассел был готов «ползти до Москвы», если это нужно для того, чтобы предотвратить бомбардировку Англии: «Замечание о том, чтобы ползти до Москвы, является изобретением моих оппонентов. Тем не менее, если бы я думал, что такой подвиг мог бы быть в моих силах в мои 88 лет и он имел бы какое-либо значение для спасения моих соотечественников или любых других человеческих существ от немедленного уничтожения в ядерной войне, я бы постарался предпринять такую попытку, хотя я опасаюсь, что мне пришлось бы также ползти и до Вашингтона...».

Я видел Рассела только однажды, когда ему было 95 лет и его морщинистое, похожее на маску лицо напоминало лицо Вольтера с такими же «древними, но сверкающими глазами».

Меня с Барри объединяло то, что мы писали стихи. Это привело к созданию культурной группы, исполнявшей стихи и песни освободительной борьбы Южной Африки. Мы назвали группу «Майибуйи», что означает «земля будет возвращена». Многие из наших стихотворений были опубликованы в книге стихов южноафриканского освобождения, называвшейся «Поэты — народу», которую издал Барри. «Майибуйи» пользовалась популярностью среди антиапартеидных организаций и часто выступала на митингах в Великобритании и в Европе.

Одним из членов группы «Майибуйи» был Палло Джордан — член АНК, который учился в США. Палло был чрезвычайно независимым мыслителем, с острым как бритва умом и язвительным темпераментом. Он занимал политическую позицию, необычную для АНК, поскольку критиковал Советский Союз. Некоторые из тех, кто не мог сравниться с ним в интеллекте, отвергали его как «троцкиста». Вокруг вопроса о том, следует ли принять его в АНК, шли дебаты, и я выступил «за», поскольку «значение имеет его преданность АНК», а не то, признаёт он или нет «линию Москвы». Он был прекрасным спутником в наших поездках, и я скоро начал с уважением называть его «Зи Пи» по его инициалам. У нас было много яростных стычек. Самая острая была, когда он выступил в защиту книги «Звериная ферма» Джорджа Орвелла, которую он считал «глубоким предсказанием» того, что произошло в Восточной Европе. Я же отвергал это произведение как грубую антикоммунистическую пропаганду. Тем не менее он хорошо от- носился ко мне, поскольку я никогда не переносил политических разногласий на личные отношения.

Одна из стран, куда мы часто ездили, была Голландия. Пружиной, двигавшей Движение против апартеида в Голландии, была Конни Браам, обаятельная молодая женщина с бьющей через край энергией. Я обнаружил, что голландцы могут быть особенно полезными для нашей развёртывающейся освободительной борьбы из-за их опыта участия в движении сопротивления в годы нацистской оккупации. Я всё больше доверял Конни и по мере того, как всё шире раскидывал сеть в поисках курьеров и других форм помощи нам, я в значительной мере полагался на неё. Моим любимым занятием в Лондоне было ходить на футбол. Я редко оставался пассивным наблюдателем за жизнью, предпочитая активное участие на той или иной стороне, невзирая на последствия. Я решил болеть за футбольный клуб «Арсенал», потому что это был ближайший к нашему дому клуб.

Одного из друзей, с которыми вместе ходил на матчи «Арсенала», звали Шин Хоси. Он был членом Лиги молодых коммунистов Великобритании. В те времена, когда «Арсеналу» удалось сделать «дубль» — завоевать звание чемпиона Англии в сезоне 1970-71 годов и победить в Кубке страны — группе бойцов МК удалось проникнуть в Южную Африку. К нам пришло секретное послание с просьбой о деньгах и документах. Мы сидели на северной стороне стадиона в Хайбери прямо позади ворот, когда я спросил Шина, не согласится ли он слетать в Южную Африку и доставить материалы. Шел проливной дождь, толпа болельщиков «Арсенала» ревела: «Вперёд, красные!», «Вперёд, красные!» и Шину было трудно отказаться.

Шин должен был вернуться через несколько недель в субботу утром. Мы договорились о том, что встретимся после обеда на нашем обычном месте позади ворот на северной стороне стадиона. «Арсенал» должен был играть против «Ковентри», команды из его родного города, и Шин особенно хотел вернуться к этой игре. Игра началась, но Шин не появился. Я почувствовал, что случилось нечто ужасное. Даже победоносное пение болельщиков на трибунах «Аааарсенал! Аааарсенал!» начало звучать зловеще не только для болельщиков «Ковентри», но и для Шина Хоси.

Мы не знали, что боец МК, который написал сообщение с просьбой о деньгах и документах, был арестован. Полиция заставила его написать нам письмо. Шин попал прямо в ловушку. Человек, с которым он обменялся паролем около магазина в маленьком городке в Натале, был чёрным полицейским из службы безопасности. Шина жестоко избивали, затем он предстал перед судом вместе с группой бойцов МК и получил пять лет тюрьмы.

Подобная утрата товарища причиняла сильные страдания. Такие новости неизменно погружали меня в глубокую подавленность.

Шин предстал перед судом вместе с ещё одним из моих друзей — Алексом Мумбарисом. Алекс был отважным, молчаливым греком с упрямым характером. Он родился в Египте, вырос в Австралии и жил во Франции. Он был одним из «туристов», выполнявших наши пропагандистские задания в Южной Африке. В 1971 году Тамбо и Слово участвовали в разработке проекта высадки группы партизан на побережье Южной Африки. Моей задачей был сбор информации. Мумбарис входил в несколько разведывательных групп, которые мы направили в Южную Африку, чтобы сфотографировать и заснять на киноплёнку побережье Индийского океана от мыса Агульяс на юге до Кози Бей на границе с Мозамбиком.

Джек и я проводили часы, разглядывая топографические карты побережья и такие книги, как «Африканский лоцман» — сборник инструкций по судовождению, в котором содержалось детальное описание особенностей побережья Африки.

Алекс не умел ни водить машину, ни пользоваться кинокамерой. Я попросил Стефанию Кемп научить его водить, а Айвана Страсбурга — научить его снимать фильмы. К тому времени, когда Алекс должен был ехать, он уже овладел кинокамерой, но дважды проваливался на экзаменах по вождению. Однако он был человеком изобретательным и в последнюю минуту сумел получить через Автомобильную Ассоциацию международные водительские права. Он сумел доказать, что записался на официальный экзамен в Департаменте по лицензиям и затем рассказал сотрудникам Автомобильной Ассоциации о том, что ему необходимо срочно отправиться за границу. Они предложили ему объехать вокруг квартала, были удовлетворены его вождением и выдали ему водительские права Ассоциации.

Алекс знал: важнейшее правило подпольной работы — никогда не привлекать к себе внимания. Он прибыл в Дурбан, взял напрокат машину и поехал в гостиницу на берегу океана. Ему потребовалось не меньше десяти минут, чтобы поставить машину задним ходом на место на стоянке. Когда он вышел из машины, измученный и вспотевший, толпа обитателей гостиницы, собравшаяся на веранде, аплодисментами приветствовала его достижение.

В Лондоне мы с Джеком, пользуясь нашими фотографиями, киноплёнками и инструкциями по судовождению, сумели сократить число возможных точек для высадки с двадцати семи до шести. В это время Тамбо и Слово в Сомали готовили наших партизан к выполнению задачи. Было приобретено старое судно «Авентура» и набран экипаж из моряков с левыми убеждениями. Мумбарис входил в состав группы по встрече, которую мы организовали для того, чтобы направить высаживающихся бойцов с «десантного судна» в выбранную нами бухту в Транскее.

К сожалению, двигатели «Авентуры» заклинило, когда она находилась около кенийского порта Момбасы, и этот план был отменён. Я был вынужден послать Алексу и другим телеграмму, отзывающую их обратно в Великобританию. Текст был следующий: «С сожалением информирую тебя о смерти матери».

Но АНК никогда не сдавался. Скоро бойцы за свободу полетели на крыльях международных рейсов через Найроби в Ботсвану (как теперь называется Бечуаналенд) и в Свазиленд. Недавно женившийся Мумбарис и его жена-француженка Мари-Жозе встречали их. Он довозил их до пограничного забора, а потом забирал их на той стороне. К сожалению, один из бойцов сдался полиции и Алекс с Мари-Жозе были арестованы. Алекс получил пятнадцать лет, а его беременная жена была выслана из страны. Я опять имел незавидное поручение объяснить всё это потрясённым родственникам.

Ко времени ареста Алекса и Шина мы занимались подготовкой всё возрастающего числа молодых южноафриканцев, которые добровольно решили принять участие в подпольной деятельности.

К концу 60-х годов мы уже завербовали несколько человек. Среди них был исключительно смелый молодой школьный учитель по фамилии Ахмед Тимол — близкий друг Азиза и Иссопа Пахадов³⁰. На нас произвели сильное впечатление сообщения об успехах в развёртывании подпольной сети, которые поступали от Ахмеда. Затем, в 1971 году разразилось несчастье. Тимол был арестован на дорожном полицейском посту — в багажнике его машины были листовки. Через неделю он погиб в тюрьме. Как и в случае с Баблой Салуджи, полиция безопасности заявила, что он совершил самоубийство. Ахмед разбился насмерть, упав с десятого этажа штаб-квартиры полиции. Следователи Особого отдела с насмешкой рассказывали другим задержанным о «летающем индийце».

Раймон Саттнер³¹ был серьёзным студентом-юристом Оксфордского университета. Он вышел на меня через Альби и Стефанию Сакс. Мне прежде всего хотелось научить его изготавливать наши «листовочные бомбы», однако всякий раз, когда я приходил в его тесную однокомнатную квартирку на Финчли Роуд, он уже имел повестку дня из десяти вопросов. Мы проводили всё утро в теоретических дискуссиях и к середине дня он всегда нуждался в кофе и датских пирожных, которые мы поглощали в Линдиз — уютном кофейном магазинчике около Хэмпстеда, посещаемом модными светскими дамами. Мы продолжали дискуссию приглушённым голосом, а я пытался повернуть разговор от теории к практике. А вокруг наших конспиративных голов витал степенный мир Хэмпстеда.

Наш учебный курс основывался прежде всего на нашем собственном опыте. В числе предметов были политика, секретная связь, «листовочные бомбы», выявление слежки, поведение на допросах, простейшие приёмы изменения внешности и то, что Джек называл «чёрным ходом». Всё это было направлено на то, чтобы дать нашим людям наивысший шанс выжить во враждебной обстановке во время выполнения наших подпольных заданий. «Чёрный ход» Джека являлся планом побега из Южной Африки в чрезвычайной ситуации. Мы настаивали на том, что самой первой задачей, которую должен был решить каждый наш новобранец по прибытии в Южную Африку, перед тем, как приступить к выполнению заданий — была разработка плана побега: изменение внешности, деньги, «безопасные дома», маршрут побега.

Мы давали хорошую смесь теории и практики. Необходимо было читать и обсуждать книги не только об освободительной борьбе. Мы давали нашим новобранцам книги «117 дней» Рут Ферст, «Тюремный дневник» Альби Сакса и другие книги, авторы которых прошли через предварительное и одиночное заключение.

Курс секретной связи включал в себя широкий круг вопросов — от письма невидимыми чернилами до использования тайников и разнообразных приёмов встреч со связниками, применяемых в подпольной работе.

Тайник — это место или контейнер, где прячутся материалы. Он используется оперативными работниками, чтобы передавать деньги, сообщения, документы, оружие, не вступая ни с кем в контакт и этим уменьшая риск. Если бы мы использовали тайник, то, возможно, Шина Хосе не поймали бы.

Курс организации личных встреч включал в себя условия и меры предосторожности, которые необходимо соблюдать при «регулярных», «запасных», «чрезвычайных», «мгновенных» и «слепых» встречах, а также механизм «запуска» таких встреч. «Слепой» контакт представлял из себя встречу двух незнакомых ранее людей на заранее договоренном месте и подразумевал необходимость использования опознавательных сигналов и паролей.

В качестве упражнения я давал Раймонду, например, указание ждать связника рядом с универмагом в Хэмпстеде в назначенное время. Он должен был читать газету «Таймс» и держать в руках пластиковый пакет из универмага «Вулвортс» — два опознавательных знака.

Товарищ, который помогал мне и которого Раймонд раньше никогда не встречал, должен был подойти к нему с условной фразой: «Здесь продают датские пирожные?».

Раймонд должен был дать заранее обусловленный ответ: «Нет. Должны быть, Вы ищете Линдиз».

«А, хорошо. Почему бы Вам не выпить чаю со мной?» — должен был быть ответ и оба должны были уйти вместе.

От этих занятий мы получали удовольствие и проверяли наших подопечных искажая условные фразы. Раймонда могли спросить: «Можно ли купить датские пирожные в Вулвортс?». Если он не замечал ошибки и принимал приглашение незнакомца на чай, то считалось, что упражнение провалено, и ему говорили, что он попал в руки врага.

Эти упражнения вместе с выявлением слежки за собой были наиболее интересной частью подготовки, предоставляющей широкие возможности для творчества и для действий на свежем воздухе после всех этих комнатных дискуссий.

Район Хэмпстеда с его контрастом между суетливым торговым центром и замкнутым жилым районом, множеством разноцветных трактиров, уличных рынков, конюшнями и аллеями, лугом, парками и игровыми площадками, а также удобной английской традицией «делай, что хочешь, приятель, только не задевай меня», представлял все необходимые для нас возможности.

Мы требовали от наших подопечных находить подходящие места для тайников как внутри зданий, так и на лугу, а затем смотрели, можно ли найти эти тайники на основании карт, которые мы учили их рисовать. Я просил их оставлять в тайниках деньги, чтобы побудить их выбирать по-настоящему надёжные, защищённые от непогоды места. Мы учили их оставлять невинные сигналы в общественных местах, указывающие на то, что тайник «заряжен». Это могла быть отметка мелом на столбе уличного освещения, рисунок краской на стене или разноцветная ленточка, привязанная к забору.

Мы также учили наших людей проверяться на слежку, не оглядываясь через плечо — все эти приёмы я применял по возвращении в Южную Африку в 1989 году. Этого можно было добиться, посмотрев в зеркало в магазине или в отражающее стекло, через естественные движения, такие как остановка, чтобы спросить дорогу, или движение по извилистой дорожке, наблюдение за улицей изнутри магазина, имитация звонка по уличному телефону — всё это были способы заиметь глаза на затылке.

После того, как мы объясняли, как действует наружное наблюдение полиции безопасности любой страны, как определить наличие «хвоста», и как «отрываться от хвоста» и так далее, наши бесстрашные курсанты получали время, чтобы подготовиться к практическим занятиям.

К концу курса они должны были подготовиться к «слепой» встрече. Они должны были определить условия для встреч — время, место, опознавательные сигналы, пароли. Они должны были организовать «проверочные» маршруты протяженностью в несколько километров, по которым они должны были передвигаться пешком и на автобусах, чтобы выяснить, следят за ними или нет. В реальной ситуации, если вы обнаруживаете «хвост» по пути на секретную встречу, то железное правило состоит в том, чтобы отменить встречу. Мы часто использовали это упражнение как торжественный заключительный акт обучения, на котором новобранцы должны были получить последние инструкции об их задании в Южной Африке. Я обычно ждал в назначенном месте в обговоренное время в импровизированном гриме, готовый исполнять роль связника. В случае с Раймондом, он так и не появился.

Странность заключалась в том, что мы договорились, что за Раймондом никто следить не будет. И тем не менее, хотя он чрезвычайно пунктуально являлся на другие встречи, сейчас не было никаких признаков его. Особенно тревожило то, что буквально на следующий день он должен был отправиться в Южную Африку. Я подумал, что он попал в дорожное происшествие, и начал бродить по улицам Хэмпстеда в поисках его. Наступили сумерки, моя тревога возрастала. Я поспешил к нему домой.

Он открыл дверь без малейшего беспокойства на лице. Я скоро узнал, что он подумал, что обнаружил «хвост» и, как положено, отменил встречу в полном соответствии с тем, чему его учили.

— Но там был этот парень в белом свитере типа «поло», — настаивал Раймонд, объясняя, что он использовал трактир «Джек Стро Касл» в Хэмпстеде, как один из проверочных пунктов, от куда этот человек слишком явно следил за ним.

— Не только это, — продолжал Раймонд, — он даже попытался заговорить со мной. Ты говорил, что «хвост» никогда не сделает этого, поэтому я подумал, что это один из твоих трюков.

Я разразился хохотом, сказав Раймонду, что он, должно быть, привлёк чей-то «другой» интерес. Это место было излюбленным притоном гомосексуалистов.

Не успел Раймонд улететь в Дурбан, чтобы занять пост преподавателя юридического факультета Дурбанского университета, как Брайан Бантинг организовал мне встречу с ещё одним выпускником.

Мой партнёр должен был сидеть на скамейке около станции метро «Хэмпстед».

— Как я его узнаю? — спросил я Брайана Бантинга. — Парень похож на тебя. Только на десять лет младше, — мягко ответил он.

Так я впервые встретился с Дэвидом Рабкиным. Он был из Кейптауна, но уехал из Южной Африки ещё будучи школьником во времена Шарпевилля, когда его родители — либерально настроенная пара — решили эмигрировать в Англию. Как и Раймонд, он был блестящим и честным интеллектуалом, который предпочитал обсуждать теорию, но с трудом справлялся с технической стороной вещей. В отличие от Раймонда он никогда не пытался отвлечь меня и прилежно сражался с техническими заданиями, которые я давал ему, и лишь после этого поднимал теоретические вопросы.

Я доложил на совещании на Гудж Стрит об успешном ходе подготовки и отметил, что Дэвид был одним из лучших товарищей среди всех моих учеников. Док всегда осторожно относился к таким проявлениям энтузиазма и обычно лаконично комментировал: «Время покажет».

Примерно за два месяца от отъезда Дэвида, он внезапно сказал мне, что собирается жениться и надеется, что его жена будет работать вместе с ним. У меня сердце упало. Что скажут Док и другие, когда я расскажу им о такой крупной перемене в жизни оперативника, о котором я вроде бы знал так много? Я знал, что Док, хотя и не выступал открыто против работы в подполье семейных пар, но придерживался убеждения, что часто такой вариант не срабатывал.

Я встретился с Дэвидом и его невестой Су Моррис, жительницей Лондона, в трактире «Булл энд Буш». В то время она была энтузиасткой с прической «лошадиный хвост», которая ожидала увидеть, как она сказала, «чёрного джентльмена в костюме и в котелке». Её основное представление об АНК сложилось из фотографии 1912 года, на которой были изображены отцы-основатели АНК. Я ввалился в джинсах, в куртке-анораке и с буйной шевелюрой. Дэвид предупредил её, что она не узнает от меня ни о каких аспектах подпольной работы (в которую они должны были включиться), которые «им не нужно было знать». Когда же она спросила, какова численность подпольной сети, я остановил её вопросом, готова ли она работать, даже если «вы двое являетесь единственной ячейкой». Она послушно кивнула, и на этом всё закончилось.

Немедленно после их свадьбы Дэвид и Су отправились в Кейптаун, где он получил работу в газете «Кейп Аргус», а она — в театре «Открытое пространство». Через год мы связали их с ещё одним новобранцем, который изучал философию в Сорбонне. Это был Джереми Кронин.

Джереми тоже недавно возвратился в Кейптаун, где стал преподавателем в Университете. Во время учебных занятий в Лондоне и в Париже на меня произвели сильное впечатление его интеллект и тихая внутренняя сила, которую он проявлял. Однажды я встретил его около моста возле собора Нотр Дам и смог усилить в нём уверенность в моём стремлении к безопасности, когда предложил, что «нам нужно уйти подальше от всех этих туристов с их фотоаппаратами». Мы гуляли по левому берегу Сены, обсуждая массовые демонстрации в мае 1968 года, которые привели к отставке Де Голля и чуть не привели к революции. События 1968 года произвели сильное впечатление на Джереми.

Для нас Южная Африка была бомбой замедленного действия, приближающейся к такому же взрыву. Тем не менее, я взял на себя труд разъяснить Джереми, как и другим новобранцам, что нас ждут тяжёлые времена, рассказать об одиночестве и опасностях, особенно для тех, кто работает в подполье, и о том (вспоминая терпеливый подход Дока), что наша революция может потребовать ещё много времени, хотя в душе я был уверен в обратном.

Как передать всё это нашим новобранцам, всегда было деликатным вопросом. Если мы повторяли слишком часто об опасностях и о возможности провала, то был риск возникновения страха и, следовательно, отказа от активной деятельности. С другой стороны, если мы говорили о проблемах вскользь и слишком сильно настаивали на быстрых результатах, мы могли нанести ущерб чувству осторожности. Даже с моей склонностью к действию, я считаю, что мы нашли правильный баланс. Мне не давали покоя мысли о том, что наши товарищи могут попасть в руки полиции безопасности.

Ко времени падения фашистского режима в Португалии и развала колониальной империи Лиссабона на нас вышла ещё одна пара потенциальных новобранцев. Тим Дженкин и Стив Ли путешествовали по Европе. Они попросту зашли в представительство АНК, которое тогда размещалось на Гудж Стрит, и встретились с Реджем Септембером. Редж догадался выставить их из представительства как можно быстрее. Он передал их Азизу Пахаду и мне, и мы встретились с ними в одном из трактиров. Поскольку они не имели чьих-либо рекомендаций, то мы попросили их задержаться в Лондоне с тем, чтобы иметь возможность проверить их. Затем они включились в продолжительную подготовку. Я был счастлив обнаружить в Тиме ученика, который быстро схватывал всё, чему я мог научить его в технической области. Они прожили в Лондоне в тесной квартирке в Фулхэме почти целый год, осваивая некоторые из наших пропагандистских идей. Тим и Стив, который стал работать кондуктором лондонского автобуса, были столь политически активными, что стены в районе Фулхэма оказались покрытыми надписями против вступления Англии в Общий рынок. Затем они вернулись в Кейптаун, где Тим стал работать научным сотрудником в Университете Западной Капской провинции.

Это были лишь некоторые из пропагандистских ячеек, которые мы создали, работая в Лондоне. Мы были постоянно заняты поддержанием связи с ними. Все они были очень активными, несмотря на то, что им надо было иметь какую-то постоянную работу в качестве прикрытия и тратить много времени на эту работу. Вся остальная энергия уходила в напряжённую подпольную деятельность. После многих лет, когда АНК и ЮАКП фактически молчали, теперь их пропаганда оказывала всё возрастающее воздействие. Специальный Отдел должен был тратить всё больше сил на поиски наших подпольных ячеек.

Не все наши потенциальные новобранцы были теми, за кого они себя выдавали. Предложил свои услуги Крейг Уильямсон, студенческий лидер — чрезмерно тучный, с одутловатым лицом и утверждавший, что он бежал из Южной Африки. Он сумел получить стратегически важный пост в международном студенческом фонде, размещавшемся в Женеве. Он произвёл на меня впечатление человека, холодного как рыба, и когда мы поинтересовались его прошлым, то узнали, что его бывшие коллеги не доверяли ему. Мы подвергли его испытанию, предложив уже потерявший ценность материал, и когда одна из южноафриканских газет, известная своими связями с полицией безопасности, сообщила о том, что наши устаревшие брошюры появились в чёрных посёлках, наши подозрения усилились. Мы держали его на расстоянии далёко вытянутой руки, но у него были крепкие нервы. Он умело использовал свое положение, чтобы следить за поступлением средств из Швеции для антиапартеидных групп. Это продолжалось до тех пор, пока он не был разоблачён и не был вынужден удрать назад в Южную Африку. Там его повысили в звании до майора полиции безопасности.

1974 год — год свержения режима Салазара в Португалии, когда вооружённые силы, в конце концов, под воздействием колониальных войн в Анголе, Мозамбике и Гвинее-Биссау восстали, был благоприятным временем для Элеоноры и для меня.

День революции — 25 апреля — был днём 18-летия её дочери Бриджиты. После почти одиннадцати лет разлуки мать и дочь воссоединились. Мать Элеоноры привезла Бриджиту в Лондон. Их воссоединение сопровождалось радостью и облегчением, однако потребовалось время для того, чтобы восстановить нормальные отношения между матерью и дочкой. Бриджита осталась жить с нами и училась сначала в Лондонской школе экономики, а потом в Школе восточных и африканских исследований.

Позже она вышла замуж за своего друга по Дурбану Гарта Страчана, который приехал за ней в Лондон. Со временем они оба стали политическими приверженцами АНК. Ещё через пару лет Гарт начал работать в Антиапартеидном движении в Лондоне, а затем в АНК в Лусаке и Хараре.

Разлука Элеоноры с её маленькой дочкой накладывала тень на нашу жизнь и была источником тревог и мучений. Рождение наших двух сыновей и тот факт, что мы сумели при минимуме средств создать счастливый дом на втором этаже над магазинами в Голдерс-Грин помогало нам справиться с проблемой. Однако не единожды Элеонора плакала в депрессии.



В июне 1976 года Южную Африку потрясло восстание чёрных школьников. Оно началось в Соуэто и вскоре распространилось по всей стране.

Его непосредственной причиной было решение правительства ввести язык африкаанс, как обязательный язык для обучения в школах для чёрных детей. Когда школьники Соуэто организовали 16 июня массовый марш протеста, то полиция открыла огонь. Двенадцать детей были убиты. Однако это проявление жестокости не смогло подавить гнев поколения, которое выросло в период после расстрела в Шарпевилле и поражения в Ривонии, когда их родители были покорны властям. Молодёжное сопротивление как лесной пожар распространилось по стране.

Бушевали уличные битвы, когда подростки использовали крышки от мусорных баков для защиты от пуль. На полицейских и солдат сыпались камни и бутылки с зажигательной смесью. В боях, в которых преимущество одной стороны было слишком велико, погибли сотни молодых людей. По некоторым оценкам эта цифра составила за год более 600 человек. Многие из них имели самое туманное представление об АНК и «Умконто ве сизве».

Начало быстро увеличиваться число желающих вступить в АНК. В предыдущие годы они шли тонкой струйкой, а теперь потекли мощным потоком. Подростки покидали Южную Африку толпами, направляясь в соседние страны в поисках АНК с единственным желанием: научиться стрелять, получить оружие и вернуться назад домой, чтобы покончить с бурами.

Молодёжь обратилась к АНК, как к наиболее популярной и последовательной из организаций чёрных южноафриканцев. Как только движение сопротивления приобрело развитую форму, они обнаружили среди поколения своих родителей бывших политических заключённых, которые могли направлять их. Большинство из них были ветеранами АНК и диверсионной кампании. У АНК были инфраструктура и возможности для подготовки бойцов. И он поддерживал тесные отношения с партизанскими движениями, такими, как ФРЕЛИМО и МПЛА, которые изгнали португальцев из Мозамбика и Анголы. Пропагандистские акции, планировавшиеся из Лондона, также производили свое действие.

Телевизионные передачи об уличных битвах, о героизме подростков, бросающих вызов бронемашинам, о первой жертве — 13-летнем Гекторе Петерсоне, изо рта которого текла кровь и которого уносил на руках мальчик в комбинезоне — всё это побуждало нас в Великобритании удвоить наши усилия.

В Южной Африке наши пропагандистские группы работали круглосуточно. Но не без риска. Раймонд Саттнер был арестован в 1977 году и приговорён к семи годам тюрьмы за распространение литературы АНК. В то время ему было 30 лет, и он был старшим преподавателем права в Натальском университете.

Мы объединили в одну группу Джереми Кронина с Дэвидом и Су Рабкин. Как и другие подразделения, они работали в лихорадочном темпе. Тим Дженкин и Стивен Ли также действовали в Кейптауне. Мы готовили проекты листовок в Лондоне и тайно провозили их в Южную Африку в невинных подарках. Затем их перепечатывали на ротапринтах, спрятанных в гаражах и кладовках, и рассылали в тысячи адресов. Они также разбрасывались с помощью листовочных бомб около железнодорожных и автобусных станций. Тим Дженкин в этом вопросе оказался самым способным из наших оперативников. Он иногда устанавливал одновременно до восьми листовочных бомб в центре города. Когда бомбы Тима взрывались, то я вспоминал о Су и её вопросе о численности подполья. Тим в одиночку мог создать у неё и у полиции безопасности впечатление, что у нас в Кейптауне действовала целая армия.

Листовки, которые мы писали в Лондоне, были пронизаны духом открытого неповиновения. В листовке, распространённой в Йоханнесбурге в марте 1977 года, после неудачного вторжения южноафриканской армии в Анголу, говорилось: «Условия для развития нашей освободительной борьбы, для разгрома апартеида и завоевания свободы сегодня лучше, чем когда бы то ни было. Ничто не может скрыть того факта, что белая Южная Африка находится в состоянии необратимого кризиса. Форстер думал, что он может направить свою армию в Анголу и привести своих марионеток к власти. Но МПЛА растрепала его в боях и заставила его белых солдат и марионеток бежать в ужасе».

Через несколько дней после бойни в Соуэто листовочные бомбы начали взрываться по всей стране, разбрасывая послание, написанное Дэвидом Рабкиным, в котором он чествовал мучеников Соуэто. Оно призывало людей к действию и в нём говорилось: «Форстер и его убийцы не вынесли никого урока из Шарпевилля. Он снова призвал своих убийц стрелять в невинных людей во имя сохранения «закона и порядка»... Выходите на демонстрации против жестокого убийства наших детей. Выражайте протест против государства апартеида и бойни наших людей».

В начале июля Дэвид и его беременная жена должны были возвращаться в Лондон, где должен был родиться их второй ребёнок. Я с нетерпением ожидал встречи с ними, чтобы получить информацию из первых рук. Но за день до отлёта они и Джереми было арестованы.

Мы недоумевали о причине их ареста. Потом выяснилось, что один из первых людей, с которыми Джереми вступил в контакт ещё в 1968 году, тоже был арестован. Этот человек, журналист, был склонен к болтовне в трактирах и мы «заморозили» отношения с ним. Джереми узнал в тюрьме, что именно этот наш бывший партнёр был тем слабым звеном, которое привело к арестам.

Судебный процесс над Су, Дэвидом и Джереми оказался рекордным по быстроте, поскольку проводился в соответствии с печально известным Актом о терроризме. Судьба Су, которая в момент вынесения приговора была на восьмом месяце беременности, получила огласку и это ускорило ход событий. Её отец, знаменитый педиатр, который ездил на велосипеде из своего врачебного кабинета на Уимпол Стрит на пикеты к посольству ЮАР, несомненно помог делу.

Дэвид, которому тогда было 28 лет, был приговорён к 10 годам тюрьмы, а Джереми, которому было 26 лет — к 7 годам. Су была приговорена к месяцу тюрьмы. Она родила дочь — Франни — и была депортирована обратно в Великобританию.

Полиция безопасности праздновала и ещё один успех, когда в марте 1978 года они арестовали Тима Дженкина и Стефена Ли. Они были обвинены в распространении 17 листовок и взрыве почти 50 листовочных бомб за два года. Они также были организаторами нескольких удачных уличных магнитофонных выступлений. Тим был приговорён к 12 годам, а Стефен — к 8 годам тюрьмы.

Их усилия не были бессмысленными. На многих из поколения 1976 года непосредственно повлияла наша пропагандистская деятельность.

АНК направил некоторых из нас из Лондона в Восточную Германию — в тогдашнюю Германскую Демократическую Республику — чтобы помочь политическому обучению наших новобранцев, которые проходили там подготовку. В число преподавателей входили Азиз Пахад и Палло Джордан. Каждый из нас вёл обучение в течение двух недель.

Я вылетел из Хитроу через аэропорт Шипол в Амстердаме, где пересел на самолёт восточногерманской авиакомпании «Интерфлюг», направлявшийся в аэропорт Шонефельд в Восточном Берлине. По прибытии меня встретил и проводил в зал для особо важных персон мрачноватый парень в кепке из клетчатой шерстяной ткани. С ним я поближе познакомился в ходе последующих приездов. Мне, конечно, хотелось посмотреть город и «Стену» и он обещал повозить меня по городу в конце моего визита. Затем мы на машине ехали часа два, пока не добрались до учебной базы, расположенной в лесу.

Это была специальная школа, в которой каждые полгода группа из 40 наших новобранцев обучалась ведению партизанской войны. Преподавателями были молодые восточные немцы. Я исходил из того, что они были членами партии и были военнослужащими вооружённых сил ГДР. В возрасте от 30 до 40 лет, все они были прекрасно подготовлены в физическом отношении и деловиты. Как и военные инструкторы во всём мире, они обучали своим специальностям, используя смесь юмора и дисциплины.

Мне было интересно встретиться с молодыми бойцами и сравнить их с моим поколением — « mgwenya » 60-х годов.

То поколение опиралось на опыт нерасовой политики Движения Конгрессов. Это же поколение не было знакомо с АНК, который был запрещён на протяжении большей части их жизни. Они были молоды и выросли в политическом вакууме. Единственными белыми, с которыми они были знакомы, были высокомерные инспектора школ, администраторы чёрных посёлков и надувающиеся от важности хулиганы в полицейской форме.

А теперь их обучали офицеры армии ГДР, их обслуживал штат пожилых женщин, и я должен был читать им лекции по истории борьбы.

Мой опыт учёбы в Одессе придал мне нужную уверенность. Слушатели были одеты в военную форму; создавалось впечатление, что они находились в хороших отношениях с преподавателями и работницами столовой. Командиром группы был беззаботный молодой человек по имени Сейисо. Он сразу же тёплым приветствием снял мою напряжённость.

Моё преимущество заключалось в том, что Палло и Азиз уже побывали в школе и познакомили слушателей с ранними этапами истории. Я должен был рассказать им о создании и развитии МК.

Я начал с рассказа о воздействии Шарпевилльской бойни и о запрете АНК в конце марта 1960 году. Я почувствовал, как внимание моей аудитории усилилось по мере того, как мы анализировали условия, в которых было принято историческое решение о начале вооружённой борьбы. Я отметил, что основным мотивом была не ненависть к белым и любовь к насилию, а тот факт, что режим апартеида, как все тиранические режимы в истории человечества, не оставил нашему народу никакой альтернативы.

Товарищей интересовал марксизм, который был включён в учебную программу, и все они особенно подчёркивали свое презрение к религии. Однако во время матча по волейболу, в который они часто играли по вечерам после занятий, выяснилось, что они были предрасположены к суеверию. Озорной молодой парень по имени Боб, который в ходе дискуссий показал определённое знание сельской культуры, играл в проигрывающей команде. И вот наступила его очередь подавать.

— Я собираюсь заколдовать вас, — заявил он, поводя рукой над мячом. — У меня есть сильнодействующее muti (колдовское средство).

Его соперники начали издеваться над ним, но он подал такую мощную подачу, что соперники не смогли принять её.

Его товарищи заорали от восторга, а он готовился подавать снова, уверенно и хвастливо заявляя, что его снадобье действует. Следующая подача была повторением предыдущей, и я разглядел тень испуга в глазах Сейисо, когда тот пытался реорганизовать свою команду. Две следующие подачи Боба заставили его соперников лишь обороняться и после нескольких суетливых попыток удержать мяч в игре, они проиграла эти два очка.

Встреча начала приобретать нервный характер, а Боб хвастался перед своими товарищами по команде и заявлял о силе muti . Он опять подал и собравший все свои силы Сейисо с трудом смог принять мяч и поднять его в воздух. Последовала ожесточенная борьба за очко: Сейисо подбадривал свою команду, а Боб носился по площадке, пытаясь нанести заключительный удар. Мяч взлетел высоко над сеткой и выпрыгнувший Сейисо сильным ударом послал его вниз, завоевав своей команде право на подачу.

Команда Сейисо пришла в экстаз и начала отпускать ехидные замечания насчёт muti Боба. Преодолев кризис, они выиграли и всю встречу. На следующий день на занятиях я объявил тему: «Старик и колдун».

История, которую я им рассказал, была случаем из жизни.

Смешанная группа бойцов МК и зимбабвийских партизан проникла в Родезию из Замбии в 1967 году. После первых столкновений с войсками Яна Смита они нашли убежище на холмах около одной деревни.

Затем они познакомились со стариком по имени Мадала, который начал помогать им. Он стал посылать им пищу и передавать информацию, а также согласился поместить одного из раненых партизан в своей хижине в деревне. Он выдал его за больного родственника из города. От Мадалы партизаны узнали, что в деревню должен был приехать знаменитый sangoma (колдун). Местный вождь должен был по этому случаю забить корову и выставить пиво. Некоторые из партизан считали, что по крайней мере один из них должен участвовать в этом культовом событии вместе с Мадалой и раненым товарищем. Тогда они смогут получить благосклонное отношение местного вождя и благословение колдуна. Это предложение, однако, столкнулось с возражениями со стороны остальных бойцов, которые сочли, что это рискованно.

Рассказав это, я предложил сделать перерыв на десять минут и попросил слушателей, чтобы они приготовились после перерыва принять решение, «как будто они были членами той партизанской группы, на холмах». Шум в коридоре, пока они обсуждали следующий шаг в этой истории, стоял оглушительный. Директор школы, кабинет которого был в конце коридора, выглянул с любопытной улыбкой на лице, чтобы узнать у меня, что происходит. «У нас сейчас будет интересный спор между сторонниками диалектического материализма и идеализма», — объяснил я.

Спор разгорелся с силой, по страстности сравнимой с волейбольным матчем. Боб и Сейисо опять были на противоположных сторонах. Спорщики разбились ровно на две части, как это и было в действительности в Зимбабве. Одни утверждали, что обычай требовал, чтобы они приняли участие в церемонии. Некоторые, как Боб, с достаточной уверенностью заявляли, что средство колдуна должно было помочь им нанести поражение солдатам Яна Смита.

Несогласные с ними утверждали, что это было крайне опасным предприятием, что колдуну попросту нельзя было доверять, что в снадобье не было никакой силы, и что при всей важности культовых традиций прежде всего имели значение соображения безопасности.

В конце концов я рассказал им о том, что их обсуждение точно повторяло спор, который в действительности разгорелся на зимбабвийских холмах. Тогда было решено, что один товарищ должен сопровождать Мадалу и раненого товарища на угощение с пивом. Они должны были сказать, что приехали из города. Когда они встретились с колдуном, то он пристально посмотрел на них и внимательно исследовал рану бойца. Колдун сказал им, что ощущает, что они подвергаются большой опасности. Затем он произнес заклинание, заверив их в том, что в следующий раз, когда они подвергнутся опасности, на них опустится густой туман и укроет их от врагов. В ту ночь после празднества Мадала отвел двух бойцов в свою хижину. На следующее утро деревня очень рано была разбужена родезийскими силами безопасности, которые прибыли в поисках старика и его двух друзей. Мадала поднялся рано, чтобы собрать хворосту. Он видел издалека, как солдаты окружили хижину и открыли огонь по её обитателям. Он побежал к холмам, чтобы предупредить партизан.

— Наши товарищи уже поднялись, разбуженные выстрелами и грохотом вертолетов, — объяснил я. — Они увидели, что Мадала бежит вверх по холму в сторону их позиций, а его преследуют солдаты. Поняв, что они его догонят, он изменил направление с тем, чтобы увести их от партизан. И в тот момент, когда он пересекал ручей, в него ударила пулемётная очередь.

— Вот что случилось с Мадалой, — завершил я. — Он был смелым старым человеком, который отдал жизнь за освободительную борьбу.

Я остановился, и в классе повисла долгая тишина. Все были опечалены жертвой, которую принес Мадала. Об этой истории я узнал из первых уст от одного из товарищей, который уцелел. Заключительная часть лекции состояла в напоминании о необходимости бдительности, безотносительно, веришь ли ты в мир духов или нет.

Всё это не означало неуважительного отношения к культурным традициям наших народов. Традиционные знахари могли быть исключительно хорошими знатоками трав и психологами. Современной медицине можно было многому поучиться у них. Но когда дело доходило до вопросов безопасности, все остальные соображения должны отходить на второй план. Было ясно одно: магия не обеспечивает безопасности. Невозможно вызвать туман в тот момент, когда в нём возникает нужда. Нет muti (снадобья), которое сделает вас непобедимыми. Победа зависит не от muti , а от знаний, подготовки и от того факта, что мы ведём справедливую войну.

Я посмотрел на Сейисо и Боба, которые сидели рядом, и сказал, что мы должны учиться у жизни. Примером был матч по волейболу в предыдущий день. Я сослался на использование Бобом muti . Я сказал им, что Боб был хорошим психологом. Ему почти удалось заставить команду Сейисо засомневаться в своей способности противостоять его секретному оружию. Они заколебались, поскольку Боб играл хорошо. Но затем Сейисо стряхнул сомнение и настроил свою команду. Не так ли?

Все засмеялись, и Сейисо кивнул головой в знак согласия. Но Боб, проказничавший до конца, повернулся к классу и, вращая глазами, предупредил: «Бойтесь колдунов».

Товарищи работали в течение недели, зачастую проводя целый день, а иногда и часть ночи в окружающих школу лесах. Они занимались тактикой, устраивали друг другу засады, и совершали внезапные налёты на учебные цели. На одной из стадий подготовки они жили в подземных бункерах, которые сами же и построили. Здесь было гораздо больше творчества и практических занятий, нежели когда мы учились в Одессе. Это, по-видимому, было результатом опыта, накопленного в течение последних десяти лет.

Директор школы повел меня познакомиться с местностью и предложил попытаться найти подземные убежища.

— Я ничего не вижу, — признался я, прощупывая глазами территорию.

Он нагнулся и вскрыл секретный вход в разветвлённую систему туннелей, вырытых по вьетнамскому образцу. Мы стояли прямо над ними.

Он объяснил, что они начали с обучения товарищей созданию небольших тайников, чтобы прятать оружие. Тайники должны были быть глубиной не менее одного метра под уровнем земли. Бойцам показывали, как упаковывать оружие и взрывчатку в защищённые от сырости контейнеры. Их предупредили, чтобы они не оставляли никаких следов. Одна группа, вернувшаяся через неделю, чтобы проверить сохранность тайника, обнаружила, что он раскопан кабанами. Директор засмеялся: «Когда они копали тайники, то ели конфеты и бросали фантики в яму».

Я был поражён тем, что животные способны улавливать запах конфетной обертки на метр в глубину. К этому необходимо было относиться очень серьёзно в пограничных и сельских районах Южной Африки, где водилось много диких животных.

Я присутствовал на лекции по вопросам безопасности, которую проводил сам директор. Он рассматривал проблемы революционного движения, которые возникали из-за проникновения врагов в его ряды. Он подчёркивал, что в этом была большая опасность, нежели в непосредственном нападении. После лекции, за кофе в его кабинете, я сказал директору, что проникновение шпионов становилось всё большей головной болью для нашего Движения, особенно с наплывом в наши ряды такого большого числа людей, неизвестных нам. Проблема была в том, что во многих случаях без убедительных фактов трудно было проверить подозрения.

— Где же, в конечном счёте, — спросил я, поскольку меня это очень интересовало, — ответ на этот вопрос?

Он постучал по носу, понюхал воздух и ответил одним словом:

— Интуиция.

Это удивило меня.

— Интуиция? — спросил я с сомнением. — Не оказываемся ли мы в царстве мистики?

Он засмеялся. Его глаза заблестели и в них появился интерес. — N ein ! N ein ! Сначала идёт теория. Практическое применение возникает на базе знаний. Из практики возникает опыт. И тогда... — заявил он с триумфом, — из большого, большого опыта возникает нечто, похожее на шестое чувство... — Он опять постучал по носу, в его глазах были искорки, — ...интуиция. Все его преподаватели были людьми столь же убеждёнными, как и он. Они производили впечатление людей с хорошим знанием предметов, которые преподавали, и с прочными идеологическими взглядами. Они были тверды и уверены во всём. Ни один из них не выказывал никаких признаков сомнений. Эта необходимость в решительности проистекала из угрозы со стороны их большого соседа — Западной Германии. Тень Федеративной Республики падала на все дискуссии. Она рассматривалась как преемник гитлеровского антикоммунизма. Это было государство, которое мягко относилось к бывшим нацистам. Оно было намерено разрушить ГДР и именно поэтому «Стена» была необходимой. Что плохого в границе между двумя государствами, одно из которых вело себя исключительно враждебно по отношению к другому? Всё это звучало убедительно.

По вечерам после занятий они расслаблялись в небольшой клубной комнате. Они пили пиво и шнапс. Это была весёлая компания — как у всех офицеров, где бы то ни было. Они могли вести себя непринужденно и обмениваться шутками. Некоторые из этих шуток были о проблемах строительства социализма. Они любили грубые солдатские шутки, и когда я вбрасывал одну из английских разновидностей, копируя произношение верхов английской буржуазии, они падали от хохота. В одной из этих шуток использовалось слово «чудак» (на букву М) — английское слово, с которым они ещё не сталкивались. Когда я объяснил его значение, то они его хорошо поняли. Один из них сказал, что немецкий эквивалент никогда нельзя произносить публично. Он был слишком грубым.

К их удивлению это матерное слово было использовано в одном из авангардных телефильмов, который мы смотрели в конце недели. Это вызвало такое изумление, что стало основным предметом для разговоров на всё оставшееся время моего пребывания.

Суббота и воскресение отводились для отдыха. В субботу после обеда мы играли в футбол с парой преподавателей, которые оставались в школе на эти дни. В тот вечер мы организовали барбекю³² с начиненными специями немецкими сосисками и с изобилием чешского пива и ГДРовского коньяка. Это давало возможность расслабиться и ближе познакомиться друг с другом. На улицу вынесли проигрыватель и Сейисо начал танцевать под самую популярную в этот момент песню Боба Марли «Нет женщин, нет слёз».

— Мне очень нравится эта песня, — сказал он мне, закрывая глаза и сопровождая мимикой слова песни.

Некоторые другие товарищи начали танцевать и показывать мне последние веяния танцевальной моды из чёрных посёлков Южной Африки.

Преподаватели уже хорошо познакомились с нашими товарищами и подтрунивали над их сильными и слабыми сторонами, которые выявились в ходе учёбы. «Не закрывай глаза, Сейисо. Ты помнишь, что я велел тебе научиться спать, оставляя один глаз открытым».

Некоторые из членов обслуживающего персонала приходили пообщаться. У них было отдельное жильё на этой территории. Одна из поварих привела свою дочь, которой было лет 15-17, чтобы она познакомилась с товарищами и попрактиковалась в английском. Скоро она была окружена толпой поклонников, включая Сейисо, который начал подшучивать над ней. Я не обращал никакого внимание на происходящее, поскольку вечеринка шла полным ходом.

На следующее утро Сейисо попросил меня присутствовать на заседании руководителей группы. Он выглядел встревоженным. Остальные выглядели напряжённо и рассерженно. Я спросил, в чём дело. Комиссар группы, излишне тучный человек по имени Исмаил, объяснил: «Вчера было выпито слишком много алкоголя и товарищи опозорились с этой школьницей». Он пристально посмотрел на Сейисо: «Включая командира».

На какой-то момент я подумал, что она подверглась физическому насилию. Однако когда я стал разбираться дальше, всё, на что Исмаил мог пожаловаться, было только туманное упоминание о неприличном поведении. Когда я спросил, были ли жалобы на их поведение, в ответ было только неопределённое пожатие плечами. Я пообещал всё выяснить на следующее утро у директора и заседание было закрыто.

Позже расстроенный Сейисо заявил, что «никаких глупостей» по отношении к девочке не делал ни он, ни кто-либо другой из группы. Он сказал, что несколько человек, включая Исмаила, выступали против употребления алкоголя, хотя его принимали только по субботам и воскресениям и в очень ограниченных количествах.

— Это последствие восстания (1976 года), — разъяснил он, — когда студенты сжигали лавки, где торговали алкоголем, в знак протеста против того, что многие взрослые топили свои проблемы в алкоголе.

Вокруг товарищей в это воскресение витал дух подавленности. Даже обычно полный кипучей энергии Сейисо не хотел организовывать какие-либо игры и ходил со смущённым выражением лица.

Я почувствовал облегчение, когда в ответ на мой вопрос, который я первым делом задал директору в понедельник утром, он ответил, что ни от родителей девочки, ни от кого-либо из обслуживающего персонала не поступало никаких жалоб. С их точки зрения наши товарищи вели себя предельно хорошо. Когда я объявил об этом в классе, атмосфера сразу же разрядилась. Сейисо и другие скоро вернулись в свое обычное жизнерадостное состояние. Этот инцидент показал мне, какие противоречия могут легко выявиться внутри легковозбудимой группы молодых людей, ещё ищущих стабильности в мире.

Последние выходные с товарищами оказались самыми приятными. Нас свозили на экскурсию в Тюрингию (около границы с Чехословакией), где мы посетили исторические места, связанные с Гёте. Затем была памятная поездки в замок в Вартбурге, где Мартин Лютер перевёл библию на немецкий язык.

Субботу и воскресение я провёл в Берлине. Меня разместили в партийной гостинице. Это был скромный, но удобный отель, где Социалистическая единая партия Германии размещала своих гостей. Я провёл эти дни, осматривая достопримечательности в сопровождении гида или гуляя самостоятельно. На улицах чувствовался порядок и безопасность. Не было ощущения преступной атмосферы, не было ни попрошаек, ни бродяг. «Стена» без скрипучего «музыкального сопровождения», свойственного фильмам о «холодной войне», выглядела вполне заурядно. Везде были впечатляющие музеи, статуи, театры и открытые скверы: всё разрушенное войной было восстановлено. Мы не без удовольствия посидели за рюмкой на Унтер-ден-Линден, которая заканчивалась «Стеной». Туристы, приехавшие на один день из Западного Берлина, выглядели совершенно расслабленными. Везде были современные дома и хорошие магазины, что подтверждало тот факт, что ГДР имела самую быстрорастущую экономику из всех социалистических стран. Я быстро научился пользоваться метро, и на меня произвело сильное впечатление то, что билет стоимостью всего несколько пфеннигов позволял ехать в любом направлении.

Только на встречах с жителями Восточного Берлина — друзьями южноафриканских студентов — я узнал о циничном отношении к той форме социализма, которая строилась здесь. Например, Моника и её кружок, интеллектуальные отпрыски твёрдых коммунистов, были явно недовольны официальной линией.

Да, улучшение материальных условий жизни рабочих и крестьян было впечатляющим. Запад не мог угнаться за успехами в медицинском обеспечении и в социальных гарантиях. Но Моника и её друзья не принимали патернализма, контроля за свободой художественного творчества и однопартийной линией. Они были сторонниками Пражской весны и по крайней мере это привлекало меня.

Это были взгляды молодых интеллектуалов, которые никогда не принимали участия в борьбе. Но это были взгляды и их родителей, которые пережили концлагеря. Как и преподаватели в школе, старшее поколение утверждало, что прочная экономическая база и сильное социалистическое государство, которое может защитить себя от Запада, являются необходимыми условиями большей свободы.

Слабость последнего аргумента заключалась в механическом разделении между экономическим развитием и безопасностью с одной стороны и духовной свободой — с другой. Обо всем этом легко говорить в ретроспективе. Мои проблемы в то время усугублялись нашим недостаточно критическим отношением к противоречиям внутри этих стран Восточной Европы.

Дебаты в ГДР шли вокруг того, достигли ли они просто социализма или более продвинутой стадии. Поскольку социализм строился уже более 25 лет, и были достигнуты впечатляющие экономические успехи, было решено, что они достигли стадии «развитого социализма».

Даже мой сопровождающий из СЕПГ шутил о неопределённости этого понятия. Когда я прощался с ним в аэропорту Шонефельд, я сказал, что им нужно знать об опасности «перезревания», иначе это может перейти в «загнивание». И когда мы смеялись, никто из нас не предполагал, насколько пророческой станет эта шутка.



АНК попросил меня в течение трёх месяцев прочитать курсы лекций по политике в наших недавно созданных лагерях в Анголе. В конце октября 1977 года я летел из Лондона в Луанду. Когда самолёт начал снижаться над ангольской столицей, я затаил дыхание при виде красной африканской почвы, расползающихся во все стороны чёрных пригородов, небоскрёбов, выстроившихся вокруг сверкающей бухты, заполненной грузовыми судами, и колониального форта на вершине холма.

— Bon dia , camarada Khumalo³³, — приветствовал меня молодой активист АНК.

Казалось, что он имеет право беспрепятственного передвижения по всему аэропорту. Он провёл меня в зал для особо важных персон, где Оливер Тамбо, Джо Слово, Джо Модисе и другие лидеры АНК ожидали посадки на рейс в Лусаку. Тамбо поблагодарил меня за приезд в Африку и после краткой беседы с двумя Джо, которые управляли нашими военными операциями внутри Южной Африки, меня провели через пограничный контроль.

Город был переполнен людьми, машинами и шумом. Военные грузовики советского производства перемежались с помятыми легковыми машинами и мириадами жужжащих мотоциклов. Гражданское население было в основным молодым и проворным, одето очень просто и перемешано с людьми, одетыми в голубую форму полиции и в военную форму. Повсюду были лозунги и настенные картины, рассказывающие об исторических изменениях, которые произошли в этой стране, богатой алмазами, кофе и нефтью. Везде развевались красно-чёрные флаги МПЛА.

Я узнал, что АНК поначалу использовал резиденцию бывшего южноафриканского посла, но затем передал её дипломатической миссии Польши. Теперь у нас было три резиденции на улице, где в прошлом жила буржуазия. После революции улица была переименована в улицу Освобождения. Вместе с АНК там размещались представительства ОАЕ, СВАПО, ЗАПУ и ПОЛИ-САРИО — движения за освобождения Западной Сахары от марокканского господства.

Представительство АНК представляло собой нечто среднее между приморским пансионатом, мелкой автомастерской и военным лагерем. Это был двухэтажный дом среднего размера с пальмой, нависающей над небольшой лужайкой перед входом, с парой палаток и грядкой овощей позади дома. Группа наших товарищей в форме разгружала грузовик с припасами. Двое других возились с двигателем джипа. Ещё несколько товарищей в рубашках с короткими рукавами и джинсах играли в шахматы на веранде, а группа молодых ребят и девушек не старше двадцати лет перебирали на столе гору риса. Меня провели по винтовой лестнице наверх для встречи с главным «кадровиком» АНК Мзваи Пилисо.

Мзваи, которому было больше 50 лет, был плотным, разумным, уравновешенным человеком. Его жена и дети жили в лондонском районе Бернли. Я познакомился с ним во время его визитов к семье в Англию, и именно он сыграл ключевую роль в моём возвращении в Африку. Он был доверенным лицом Оливера Тамбо и отвечал за все лагеря «Умконто ве сизве» и за все программы военной подготовки в Африке и за её пределами. Он мог работать до изнеможения и добивался улучшения всех сторон жизни лагерей — от программ подготовки до поставок продовольствия, медицинского обслуживания, строительства, культуры и спорта.

Как ответственный за кадры, он отвечал и за жизненно важные вопросы безопасности. Он предупредил меня, чтобы я был настороже: «Не принимай никого на веру. Мы обнаруживаем много фактов проникновения в наши ряды».

Молодые бойцы, разбросанные по всему миру, звали Мзваи «тата» (что на языке коса означало «отец») и уважали его. Он никогда не забывал о вкладе людей старшего поколения и всегда стремился найти им достойное применение. Он уехал из Южной Африки в начале 50-х годов, чтобы учиться на фармацевта в Бирмингеме. Когда мы обменивались шутками о жизни в Англии, то он обычно с гордостью напоминал мне о том, что пробовался в качестве вратаря футбольной команды «Бирмингем сити». Однако в конце концов он стал играть в местной команде по регби. Тамбо, приехавший в Великобританию в 1960 году, встретился с Мзваи и убедил его полностью посвятить себя работе в АНК.

Мзваи сообщил мне, что через несколько дней я уеду из Луанды, чтобы преподавать в лагере под названием «Тринадцать» на востоке страны. Когда мы закончили нашу беседу, он сказал, что у него есть сюрприз для меня и позвал: «N gena dokotela (Войдите, доктор)».

Переваливающейся походкой вошла маленькая пухлая женщина с улыбающимся лицом. Она протянула ко мне руки, и я с радостью обнял её. Это была Номава Шангаси, хорошо знакомая мне и Элеоноре по Танзании. Она покинула Южную Африку в 1962 году в составе группы из трёх десятков медсестёр, чтобы работать в Танзании, недавно получившей независимость. Это был жест солидарности со стороны АНК. Мзваи отвечал за учёбу её и других на врачей в Советском Союзе. Как и я, она приехала в Анголу, чтобы работать на АНК, и отвечала за здоровье наших товарищей в Луанде.

Я провёл дня два-три, осматривая Луанду, встречаясь с местными товарищами и купаясь в океане. В первом из многочисленных писем, которые я написал потом Элеоноре, я сообщал ей:

«Когда мы подлетали к Луанде, мои чувства растрогала, прежде всего, красная земля...³⁴ Мы не были в Африке слишком долго.

У меня была возможность отдохнуть несколько дней и разобраться в обстановке... Здесь все «товарищи». Ангольцы, кубинцы и советские прикомандированы для того, чтобы помогать нам, и они с большой гордостью называют себя «активистами АНК».

Пресса и радио энергично поддерживают АНК. Я был на радиостанции вместе с Палло Джорданом (отвечающим за информационно-пропагандистскую работу АНК) и увидел наших молодых ребят, готовящих тексты и выступающих по радио... Премьер-министр Лопу де Насименто заявил в Москве, что Ангола будет основной опорой марксизма-ленинизма в Африке. Южноафриканское радио вчера вечером впало в истерику по этому поводу.

Луанда — поразительный город. Португальцы хотели показать, что они будут здесь ещё очень долго и ещё совсем недавно построили несколько впечатляющих зданий — гостиниц и банков. Улицы днём и ночью полны народу и я хожу по городу без малейшей заботы. Меня принимают за португальца или белого ангольца — до тех пор, пока мне не приходится использовать моё поверхностное знание языка — и при этом не возникает никакой напряжённости или проявлений расизма. Все, молодые и пожилые, полиция, солдаты, работники гостиницы называют друг друга «товарищ»...

Я прошёлся вдоль залива, над которым возвышается португальский форт. Здесь в напряжённые дни перед независимостью окопались войска ФНЛА под предводительством Холдена Роберто. Дети ловили рыбу, и мы наблюдали за тем, как летающие рыбы выпрыгивали из воды. Мне очень хотелось, чтобы ты была здесь и мы могли взяться за руки...

Наш дом удобный, несмотря на то, что мы живем по три-четыре человека в одной комнате. Моя кровать находится в полуметре от кровати Мзваи и трудно сказать, кто храпит громче. Мы находимся в районе, надёжно контролируемом МПЛА... Лужайки превращены в небольшие огороды, в соседнем доме большая черная свинья привязана к дереву, козы, свиньи и куры роются в земле на лужайках и на улицах. У нас есть грядка овощей, но лук растет плохо, нам нужны твои привычные к огородничеству пальцы... Только что закончил свою смену на кухне, вместе с Палло мы готовили омлет с луком и перцем с нашего огорода».

Мзваи дал указание переодеть меня в военную форму и выдал мне пистолет. Затем он познакомил меня с водителем, которому, как он сказал, он бы доверил свою жизнь — пожилому, степенно выглядевшему человеку с редеющими волосами, которого звали Синатла Маломе. Это было, конечно, подпольное имя. Мы сели в советский джип, в котором уже были два молодых бойца МК, вооружённых АК-47, и скоро выехали за окраину Луанды.

После того, как мой водитель преодолел начальное смущение, я понял, что он был хорошим компаньоном. Мы проехали мимо большого автопарка, в котором рядами стояли советские автомашины самых различных типов. Синатла сказал мне, что это место никогда не бывает пустым. Каждую неделю машины забирали отсюда, но на их место приходили новые, доставляемые пароходами. Ангола была страной на колесах.

— Вы увидите ещё, сколько разбитых и поломанных машин на дороге.

— А в чём дело? — спросил я.

— В большинстве случаев неосторожное вождение и отсутствие необходимого техобслуживания, — был его ответ.

Однако он добавил, что много случаев и намеренного саботажа. Возможно, бандиты и потерпели поражение, но скрытое сопротивление продолжалось. Он сказал, что даже в наших лагерях мы должны были проявлять бдительность в связи с возможностью диверсий со стороны тайных агентов врага. Он не разрешал никому подходить к своей машине.

Вдоль дороги, ведущей на северо-восток от столицы, тянулась бетонная труба.

— По ней идёт водоснабжение Луанды, — сказал Синатла, указывая рукой на трубу. — Насосная станция находится там, в 27 километрах от столицы в местечке, называемом Кифангондо. Это самая близкая к Луанде точка, до которой буры дошли в 1975 году. А затем кубинцы, прибывшие на подкрепление, нанесли им удар... — засмеялся Синатла.

Он был в ударе, явно наслаждаясь рассказом о том, как кубинцы спасли ситуацию.

— Если говорить о кубинцах, — продолжал он, — то знаете ли вы, что они сходят с ума по mgulubi — вы знаете, это свинина. Говорят, что когда вы едете на машине и на улицу выкатывается мяч, то нужно затормозить, потому что за мячом выбежит ребёнок. Точно так же, когда вы видите свинью, то нужно тормозить, потому, что за ней гонится кубинец.

Мы всласть посмеялись, и он с удовольствием продолжил:

— Отсюда вопрос, товарищ: «Какой самый быстрый способ освободить Намибию?» Ответ: «Перегнать всех свиней через границу и Намибия будет захвачена кубинцами».

Мы спустились с плоскогорья, на котором находится Луанда, и сразу же очутились в угнетающей жаре. Мы ехали через плантации сахарного тростника и через город Кашиту, с потрёпанными виллами бледно-мелового цвета и жестяными крышами, над которыми возвышалась розово-белая церковь. Многие из зданий были испещрены пулевыми отметинами, а некоторые — полностью разрушены. Мы проехали через контрольный пункт ангольской народной милиции. Это были крестьяне в потрёпанных штанах с красными повязками на руке и в зелёных беретах, вооружённые автоматами АК-47. Среди них была беременная женщина. Создалось впечатление, что они не могли прочитать наши документы, но радостно приветствовали нас, когда мы представились как активисты АНК и раздали сигареты.

Стайка детей бежала рядом с нами, выкрикивая, «Вива Куба!» и лозунг МПЛА « A luta » (по-португальски — «борьба»)... на что товарищи с заднего сидения нашей машины с энтузиазмом отвечали: « continua !» (по-португальски — «продолжается»).

— Прекрасная страна, — заметил Синатла, — страна АК-47, беременных женщин и жизнерадостных детей.

Покосившийся дорожный знак указывал «Луанда — 50 километров, Кибаше — 146 километров». Синатла сказал мне, что это цель нашей поездки.

— Там находится лагерь «Тринадцать». Дорога впереди идёт через территорию, очень подходящую для партизанских действий, особенно в провинции Северная Кванза, в которую мы въезжаем.

Посадки касавы, которая является основной едой ангольцев и которая составляла часть окружающей растительности, уступили место плотным зарослям кустарника. Через некоторое время дорога извилисто пошла вниз. Я узнал от Синатлы, что он был на подготовке в Советском Союзе. Он указал на те особенности местности, которые, на его взгляд, прекрасно подходили для организации засад. Товарищи на заднем сидении машины уже давно дослали патроны в патронники автоматов и держали их наготове.

— Когда португальцы ездили по этой дороге, то они просто засыпали кусты градом пулемётного огня для того, чтобы напугать борцов за свободу, — сказал Синатла. — Но не беспокойтесь, в последнее время бандиты не создают никаких проблем.

Меня заинтриговало прошлое Синатлы. Он был новым человеком в Движении. Среди тех, кто покинул страну в последнее время, редко можно было найти пожилого человека. В ответ на мой вопрос о том, где его приняли в АНК, он ответил, что это произошло на острове Роббен.

— Товарищи там научили меня политике, — гордо сказал он. — Они изменили мой образ жизни в такой мере, какой осудивший меня судья не мог себе и представить.

— А за что ты попал туда? — спросил я.

— Вооружённое ограбление, — ответил он. — Я был приговорён к 25 годам в 1958 году. В 1976 году вышел из тюрьмы и начал работать с бывшими заключёнными с острова Роббен — Джо Гкаби и Джоном Нкадименгом.

Мы были в стране кофе, передвигаясь на низкой передаче по крутым, отвесно уходящим вверх и вниз поворотам дороги. Группы женщин в разноцветных китенгах³⁵ пропалывали поля мотыгами. Мужчины вырубали кусты, используя мачете, ставший национальным символом Анголы. Мы проехали через небольшие деревни Кузо и Пхири с их импровизированными контрольно-пропускными пунктами, хижинами, домами в пулевых пробоинах, ещё покрытыми лозунгами «Вива ФНЛА!», «Вива Холден Роберто!». После четырёх часов езды от Луанды по дороге, всё более покрытой выбоинами, мы прибыли в центр кофейных плантаций — Кибаше.

Кибаше был странным маленьким городком, сильно разрушенным войной. Полуразвалившиеся виллы и магазины выстроились вдоль дороги, которая проходила через город и шла дальше к границе с Заиром, находящейся в 350 километрах отсюда. Дома с облупившимися стенами, окрашенные в основном в жёлтый, белый и розовый цвета, прятались за густо разросшимися цветущими деревьями и кустами бугенвиля, скрывавшими шрамы войны. Мы проехали через ещё один контрольно-пропускной пункт, выстроенный из покрашенных белой краской бочек, обменялись приветствиями с милицией. Затем мы проехали мимо старого завода по переработке кофе со складом, заваленным доверху мешками с драгоценными зёрнами. Мы посигналили в знак приветствия, когда проезжали мимо гаража, в котором ангольские солдаты заправляли машину, закачивая бензин ручной помпой. Дети, игравшие около школы с разбитыми стеклами, радостно приветствовали нас.

Всё это заняло минуты две, город был позади нас, мы свернули с асфальтированной дороги на просёлочную, круто извивавшуюся с головокружительной высоты вниз к густому лесу.

Я привык к долгим английским сумеркам и был удивлён тем, как быстро село солнце. Было уже темно, когда мы прибыли в лагерь. На контрольно-пропускном пункте нас остановил боец МК, который посветил нам фонариком в лицо и поприветствовал нас на языке зулу. Был виден отблеск лагерных костров и свет в некоторых зданиях, которые, как я потом узнал, получали ток от маленького генератора. Мы остановились около бетонного здания с наблюдательной вышкой. Высокая фигура отдала нам честь и громко скомандовала: «Подразделение — сми-и-и-рно!».

Это был мой друг из Восточной Германии, Сейисо. Он был начальником штаба лагеря. Он провёл меня в штаб и представил группе товарищей в форме, которые составляли командование лагеря. Начальник лагеря уехал в Луанду. Я сел и принял участие в приветственном ужине, который состоял из консервированной говядины, риса с густым подливом и овощами, примерно то же самое, что ели и наши руководители в Луанде. Всё это запивали крепким чаем. Приятным сюрпризом было получить на десерт бананы и папайю.

Сейисо объяснил, что земля в этом районе плодородная, касава и фрукты растут в изобилии.

— Кстати, — продолжал он, — если бы ты приехал сюда на прошлой неделе, то увидел бы как мы едим отбивные из питона.

Я спросил, как это было на вкус.

— Очень вкусно, — был общий ответ. — По вкусу это похоже на курицу и немного на рыбу, но мясо должно быть хорошо прожарено, иначе тебе будет плохо.

Затем Сейисо продолжил рассказывать мне о лагере.

— На деле это поместье, где выращивали кофе. Оно окружено плантациями. Это небольшое здание, должно быть, было домом управляющего. Здесь есть четыре небольших комнаты, где мы спим. Эту комнату мы используем и как кабинет, и как столовую. Позади здания есть небольшая кухня. Но мы получаем пищу из основной лагерной кухни. С тыльной стороны здания есть также небольшая комната с дизельным генератором. Мы используем его, чтобы каждый вечер на несколько часов получать свет. Есть и ещё пара полуразрушенных зданий, которые мы хотим отремонтировать, и казармы, которые, очевидно, раньше использовались под жильё рабочих. Там есть душ, которым ты сможешь воспользоваться завтра. Воду мы берём из родничка на холме. Поблизости есть небольшой ручей, где, в основном, мы стираем и купаемся.

Товарищи, составлявшие командование лагеря, были молоды и получили подготовку в Советском Союзе или в Восточной Германии. Начальник лагеря, который уехал в Луанду, был « mgwenya » (активист АНК из поколения 60-х годов) по имени Паркер. Сейисо в качестве начальника штаба был его заместителем. Был также комиссар, кадровик, начальник связи и медицинский инструктор, тоже « mgwenya » по имени Барни.

Мы поболтали с ним, и он сказал, что уже много лет мечтает изучить медицину и ещё надеется стать настоящим врачом, как Номава. Как и многие из « mgwenya », он жил в лагере АНК в Морогоро в Танзании. Годы изгнания были нелёгкими, и признаки усталости были заметны и на его лице, и в его голосе. Он принадлежал к тому поколению людей, которые покинули Южную Африку в начале 60-х годов и надеялись скоро вернуться. В течение многих лет они не видели своих родителей. Те из них, кто рано женился, оставили дома жён и маленьких детей. Многие из них неизбежно вступили в отношения с местными женщинами, и Барни рассказал мне о том, что и в Замбии, и в Танзании были довольно смешанные колонии наших людей.

Синатла и я жили в одной комнате, в которой были две железные кровати. Мы положили наши вещи на пол рядом со стопками книг. Сейисо предупредил меня, что генератор будет выключен через пять минут. Я тщательно сложил форму рядом на стуле, положил пистолет в пределах досягаемости и рядом ботинки. Была приятная прохлада, и я решил спать в тренировочном костюме. Мы сильно устали и немедленно заснули.

Я почувствовал какое-то движение в комнате, но лежал неподвижно, пытаясь определить источник звука. Раздавались какой-то хруст и царапающие звуки, от которых волосы на голове вставали дыбом.

— Синатла! Ты не спишь? — прошептал я.

— Да, — шепнул он. — Я думаю, что в комнате есть подпольный работник.

— Что-о? — спросил я.

И почувствовал облегчение, когда услышал его смех.

— Крыса, — ответил он, нащупывая рукой ботинок.

После того, как мы разделались с непрошеным гостем, я опять крепко заснул и проснулся от сигнала тревоги. Лающие звуки раздавались, казалось бы, издалека, и я был убеждён, что слышу их во сне. Мне снились Элеонора и Лондон. Не лаял ли это Рэгс, наша домашняя собака, пытаясь разбудить меня? Я почувствовал, как чья-то рука трясет меня, и услышал «тра-та-та» автоматной очереди поблизости. Я услышал хриплый голос, кричащий в отдалении, и затем еще одну яростную автоматную очередь.

— Просыпайся! Просыпайся, — говорил мне Синатла. — На нас напали. Надо бежать в окопы.

Сейисо был уже на улице, громко командуя:

— Уходите в окопы. Все в окопы.

Синатла и я отчаянно разыскивали свои ботинки, которые мы пошвыряли в крысу. Я бросил безнадёжные попытки найти обувь и сжимая пистолет, последовал за ним в непроницаемую ночь. Скоро мы с остальными товарищами были в окопе, вглядываясь в темноту. Было два часа ночи. Кусты вокруг лагеря выглядели угрожающе и их с трудом можно было различить во мраке. Я нашёл на небе Южный Крест и понял, что мы смотрим на север.

Сейисо тихим голосом сообщил мне, что часовой на казарме увидел людей, пытающихся проникнуть в лагерь, и открыл по ним огонь. Остальные часовые поддержали его. Я подумал о бандитах из Заира, которые, должно быть, готовились к нападению, обругал себя за то, что не обул ботинки. Если нас разобьют, подумал я, и захватят в плен, то придётся идти босиком до самого Заира.

Мы сидели совершенно тихо в наших окопах. После внезапного пробуждения на нас опустилась тишина. Я почувствовал уверенность, что мы окажем достойное сопротивление. Противник, скорее всего, нападёт на рассвете.

Большинство товарищей были молодыми новобранцами. Подготовленных и вооружённых бойцов среди нас была лишь горстка. Казалось, что целая вечность прошла до того момента, когда начали пробиваться первые лучи солнца. По мере того, как темнота начала таять, я почувствовал напряжение, считая, что наступающий рассвет послужит сигналом для яростной атаки на наши позиции.

Проходили минуты и очень скоро над нами поднялся сверкающий рассвет. Побелённые здания нашего лагеря и сторожевая вышка выделялись вполне отчетливо. За ограждением по периметру лагеря стоял лес — унылый мазок серого цвета, превращающегося в сочный зелёный. За исключением пения птиц, начавших перекликаться, всё остальное было поразительно тихо. Я так настроился на предстоящую атаку, что никак не мог поверить, что противник так и не появился. Облегчение на лицах всех товарищей было очевидным.

Сейисо и группа вооружённых бойцов рискнула отправиться на разведку. Скоро прозвучал сигнал отбоя и всем было разрешено вернуться на свои обычные места.

Пока мы завтракали сладким чаем и сухим печеньем, из города прибыл грузовик, полный солдат ангольской армии вместе с группой крепких кубинцев в гражданской одежде. Кубинцы были сельскохозяйственными специалистами. Они услышали ночью звуки автоматного огня и прибыли узнать, что у нас случилось. Мы прошли с ними до ручья, но там было слишком много наших собственных следов, чтобы различить какие-то признаки нападения. Старший кубинец, который представился мне как Арнольдо и которого все звали «Хэфе» (что означало «Шеф»), пообещал дать нам взаймы нужное количество «Калашниковых» и гранат, пока мы не получим оружие, которое ожидали из Луанды.

Где-то ближе к середине дня Сейисо сообщил мне о том, что усиливается сомнение в том, было ли на самом деле нападение. Часовой, который открыл огонь, перед этим имел стычку с командиром. Он пытался избежать назначения в караул, ссылаясь на то, что был болен. Через десять минут после этого он открыл огонь. Он утверждал, что нападавшие пытались проникнуть в лагерь через северные ворота, где на ночь часовой не выставлялся. Он расстрелял все тридцать патронов.

— Мы решили начать расследование, — сказал Сейисо, — и хотим, чтобы ты подключился.

Имя подозреваемого было Джексон. Он был сильным, солидно выглядевшим человеком, который получил предварительную двухнедельную подготовку до прибытия основной группы новобранцев. В его внешности не было ничего, что указывало бы на какие-то низменные мотивы.

Он хладнокровно продемонстрировал, что случилось. Пост часового находился на балконе казармы. Это было длинное, продолговатое бетонное здание на северной стороне лагеря в пятидесяти метрах от того дома, где я спал.

— Я услышал шум вон там, — рассказал Джексон, указывая на ворота, которые вели к ручью и дальше к лесу. — Я увидел группу вооружённых людей, подкрадывающихся к воротам. Один занял позицию около ворот, а двое других вошли вовнутрь и начали двигаться к зданию штаба. В этот момент я открыл огонь.

Он поднял автомат, который был без патронов, и начал щелкать спусковым крючком, нацелившись на ворота.

— Я сделал шесть или семь выстрелов и затем спрыгнул вот так... Продемонстрировав завидную физическую подготовленность, спрыгнул с балкона, который находился в нескольких метрах над землей, перевернулся несколько раз на твёрдой почве и занял позицию для стрельбы лёжа.

— Отсюда я продолжал стрелять по двоим, направлявшимся к зданию штаба, по тому, который остался около ворот, и по группе, находившейся за ним. Я расстрелял весь магазин — 30 патронов. Остальные товарищи открыли огонь с балкона, и противник убежал.

Сейисо отметил, что Джексон действовал как очень хорошо подготовленный солдат, что было удивительным, поскольку он не получил такой подготовки. Мы допросили двух других товарищей, которые тоже открыли огонь, но они сообщили, что не видели противника. «Мы хотели показать, что мы бдительны», — было сказано нам.

— Прошлой ночью было довольно темно, — сказал я Сейисо. — Луны не было. Давай попросим Джексона повторить его действия сегодня ночью.

Это была ещё одна тёмная ночь. Несколько человек из нас стояли с Джексоном на балконе казарм. «Хотя ещё нет двух часов ночи, но можно ли сказать, что темнота примерно такая же, как и вчера, когда ты открыл огонь по противнику?» — спросили мы Джексона. Он согласился.

«Хорошо, — сказали мы ему. — Мы разместили товарищей там, где, как ты сказал, ты видел врагов. Посмотри внимательно и скажи, сколько человек ты видишь, и где они находятся?»

Вместе с Джексоном мы вглядывались в сторону ворот и ограды по периметру. Я напрягал глаза, но не видел ничего дальше, чем в пяти метрах.

Через некоторое время Джексон сказал:

— Кто-то стоит в воротах.

— С какой стороны? — спросили мы.

— С левой.

— С чьей левой? С нашей, когда мы стоим лицом к ограде или с левой стороны от него?

— Слева от нас.

— Кто-нибудь ещё?

— Несколько человек вдоль ограды справа по направлению к штабу.

— Как далеко от ворот? — спросили мы.

— Примерно тридцать метров, — ответил он.

— Эй, товарищи, — крикнул Сейисо, — включите свои фонарики.

Засветились три огонька. Один из них был в 15 метрах от нас прямо перед воротами и на 10 метров внутри лагеря. Остальные два огонька размещались далеко от тех мест, на которые указывал Джексон.

Было ясно, что Джексон врал. Было решено отправить его в Луанду, чтобы департамент безопасности мог более основательно расследовать его прошлое. Хотя его поведение могло объясняться просто тем, что он рассердился, но то, как он умело спрыгнул с балкона и занял положение для стрельбы, вызвало подозрение, что он является вражеским агентов. И на деле это потом подтвердилось, когда ёщё один агент врага предоставил информацию о нём.

Моя первая ночь в лагере оказалась весьма богатой событиями, и я с нетерпением ожидал возможности начать занятия. Они проходили под огромным баобабом, потом под импровизированным навесом из травы, поддерживаемым потрескавшимися жердями. Мои студенты сидели на деревянных скамейках, а я писал ключевые слова и идеи на самодельной школьной доске.

В лагере было примерно 150 новобранцев. Они занимались по общей подготовительной программе. Из Кибаше они должны были отправиться в Ново-Катенге — наш основной лагерь на юге страны, где они должны были проходить шестимесячный курс.

День начинался в пять часов утра с физзарядки. К пяти тридцати товарищи умывались в ручье. Через несколько недель нам пришлось прекратить пользоваться душем, потому что вода в источнике иссякла. В шесть тридцать в столовой на улице под жестяной крышей начинался завтрак. Когда у нас была мука, то мы ели свежеиспечённый хлеб. Его выпекали в простой печи, вкопанной в красную глинистую почву. Иногда у нас была кукурузная каша и всенепременный сладкий чай. Изредка появлялось сгущенное молоко, что очень поднимало наш дух.

К семи часам лагерь строился и начинались доклады командиров взводов командирам подразделений и дальше до начальника лагеря о том, сколько человек в строю, сколько — в караулах, сколько больны и так далее. За этим следовали утренние сообщения о последних новостях, готовившиеся товарищами из информационной группы, которые следили за сообщениями различных радиостанций.

Взводы маршировали на занятия, организованные по тем принципам, с которыми я познакомился в Восточной Германии. Инструкторами были активисты АНК, которые получили подготовку за границей. Занятия продолжались до часу дня, когда объявлялся перерыв на два часа для обеда и полуденного отдыха. Как и другие инструктора, я проводил утром шесть занятий продолжительностью 50 минут каждое с десятиминутными перерывами. Расписание менялось. Если взвод уходил в буш на тактические занятия или на стрельбище, то он мог отсутствовать в лагере всё утро. Такие занятия, как изучение оружия, топография, инженерное дело, первая медицинская помощь и самооборона без оружия могли продолжаться сразу два часа. Политзанятия считались одним из главных предметом наряду со стрельбой и тактикой, и они продолжались до четырёх часов кряду.

Во время полуденного перерыва был обед. Когда на наших складах в Луанде были необходимые запасы и транспорт функционировал нормально, то обед был похож на тот ужин, который я ел в первый же вечер по прибытии в лагерь. Продовольствие поступало в основном из Советского Союза, стран социалистического лагеря, скандинавских стран и Голландии.

Его привозили в лагерь на грузовиках АНК и держали в большом, похожем на амбар здании, в котором раньше, очевидно, хранили кофе. Мы получали суп в концентратах, мешки кукурузной и пшеничной муки и риса, консервированную говядину, свинину и рыбу.

Самыми популярными консервами была тушёная свинина из Советского Союза, на этикетке которой было напечатано — «Слава». Когда тушёнка прибывала, то те из нас, кто говорил по-русски, развлекали остальных, заявляя: «Слава Советскому Союзу». Консервированную рыбу из Китая товарищи называли «Мао Цзэдун». Продовольствие прибывало неравномерно, и иногда у нас на протяжении недель был только «Мао Цзэдун» и рис.

Однажды в Кибаше все запасы продовольствия вышли и в течение одного дня мы могли только кружками пить кипяченую воду. Обеспечение продовольствием было обязанностью одного товарища, который служил в штабе лагеря и которого впоследствии все звали «Логистико»³⁶. Когда продовольствия не хватало, то «Логистико» покупал у крестьян касаву — которая в варёном виде превращалась в плотную кашу. Крестьяне, однако, отказывались продавать нам скот, который интересовал нас больше всего.

Вкус пищи улучшали добавлением красного перца в касаву, рис и к мясу. Иногда появлялись свежие овощи. Больше всего товарищи страдали от недостатка красного мяса, которое все называли «ньяма»³⁷. Я скоро узнал о существовании целого культа «ньяма», когда один из курсантов пожаловался на то, что они не ели мяса целую вечность.

— Но ведь мы же всю неделю ели «Славу», — сказал я, — и это ваша любимая пища.

— Это не «ньяма», товарищ Кумало, — ответил он с иронией. — «Ньяма» не вылезает из банок. Мы хотим настоящего мяса.

Были организованы охотничьи экспедиции. Я понял, что в лесистой местности диких животных было трудно обнаружить, потому что звери жили поодиночке. Крестьяне выкапывали ямы, и однажды Сейисо чуть не сломал шею, провалившись в одну из таких ям.

После полуденного отдыха, между 3 и 5 часами дня, когда спадала изнуряющая жара, товарищи выполняли различные хозяйственные работы по лагерю. Они состояли из сбора дров, наведения порядка, строительства землянок, классов и других зданий. Я обычно проводил это время, готовясь к лекциям на следующий день и в предвкушении спортивных занятий между пятью и шестью часами.

Футбол, как способ проведения свободного времени, был вне конкуренции. Удовольствие от игры получали и игроки, и зрители. В лагере было шесть команд, и у каждой команды был руководитель, который, как мне скоро стало ясно, представлял собой авторитарную личность. Группа руководителей команд составляла футбольную ассоциацию, слово которой было законом. Некоторые из команд носили политические названия — такие, как «Мандела Юнайтед», «Одиннадцать Брама Фишера» или «Народный клуб». А были и названия, взятые от популярных команд в Южной Африке «Кайзер Чифс», «Орландские пираты» и «Ласточки из Мороки». Я присоединился к «Пиратам», руководителем которых был истинный самородок с бритой головой по имени Росс. В течение недели мы тренировались, а по субботам и воскресениям проводили матчи. К сожалению, через несколько недель единственный в лагере мяч лопнул. К тому времени вся его поверхность ободралась на твёрдой почве.

Пока мы играли в футбол, другие товарищи занимались бегом вдоль ограды лагеря или тренировались с самодельными штангами. Их делали из жестянок, залитых бетоном со стальным ломом посередине. В лагере действовал даже клуб карате.

Ужин состоял из концентратного супа с хлебом местной выпечки или с галетами, и чёрного чая. Любимой пищей с чаем были пирожки из муки, называемые на жаргоне чёрных посёлков «магуньяс». Собирать фрукты для личного потребления запрещалось. Фрукты собирали, когда они созревали, и делили между всеми. Бананов было так много, что их ели ежедневно. Скоро стало известно, что некоторые товарищи для себя срывают папайи и особенно высоко ценимые ананасы. Комиссар лагеря был вынужден сделать суровое внушение по поводу аморальности такого поведения.

Ранг комиссара, существовавший во всех партизанских движениях Юга Африки, происходил из России, из Красной Армии времён гражданской войны. В то время это было необходимостью, ибо новое социалистическое государство было вынуждено полагаться на царских офицеров. Комиссар представлял партию и должен был обеспечить, чтобы командир проводил партийную линию и не предавал революции. Комиссар должен был также предотвращать деспотизм в действиях командира.

Вечера после ужина также были напряжённым временем. Товарищи коллективно просматривали конспекты дневных занятий. Упор делался на помощь тем, кому было трудно в учёбе. Иногда по вечерам взводы проводили политические занятия и дискуссии. Проводились также занятия хора и драматического кружка, так как по субботним вечерам и в праздничные дни давались концерты. Инструктора и руководство лагеря также проводило в это время свои совещания. Позже в Кибаше, а также в Ново-Катенге и в других лагерях, мы создали библиотеку, помещение для комнатных игр и для образования для взрослых. Мзваи Пилисо был настоящей динамо-машиной — он прямо-таки генерировал энергию. С нашими международными связями лагеря были хорошо обеспечены всем — от шахмат до игры в скрэмбл и настенных таблиц, карт и разнообразных книг. В каждом лагере неизбежно собиралась группа талантливых художников и с помощью оборудования, получаемого через наши представительства за рубежом, мы даже могли проводить выставки и украшать лагерь портретами наших лидеров. Большую часть своего времени по вечерам я проводил в специальных занятиях с небольшой группой товарищей, которых я готовил в качестве инструкторов политработы.

В 10 часов вечера генератор, работавший с начала сумерек, отключался и все, кроме часовых, отправлялись спать. При необходимости руководство лагеря могло проводить совещания при свете керосиновых ламп.

Отношения между руководством и новобранцами выглядели хорошими. Инструктора, которые недавно прибыли из Советского Союза и из ГДР, применяли разумный подход к преподаванию своих специальностей. Я заметил, что даже в отношении физической подготовки и тактических занятий в поле они не злоупотребляли нагрузками на курсантов. Это выглядело контрастом по сравнению с периодом расцвета культа «мачо» (культа силы) времён Амброза в лагере Конгве в Танзании. Я отметил также, что, несмотря на озабоченность проникновением вражеской агентуры, дисциплина не насаждалась жёсткими методами. Если кто-то пререкался при распределении в караулы или в наряды по лагерю, командир проводил с ним беседу, убеждая курсанта изменить отношение к делу. Те, кого ловили за сбором фруктов без разрешения, могли в качестве наказания получить небольшие дополнительные наряды на работу.

Новобранцы, парни и девушки, прибыли из всех уголков Южной Африки. Я научился произносить лозунги нашей борьбы на языках племён зулу, коса, сото, тсвана, сипеде, тсонга, шангаан, африкаанс и выучил по несколько приветствий на каждом из этих языков. Товарищи говорили на смеси родных языков и английского. Популярным был и «бандитский язык»³⁸, особенно в часы отдыха. Я первый раз услышал его в классе, когда в начале урока как всегда спросил, кто будет переводить. После вступительных слов я остановился для того, чтобы дать возможность перевести, и удивился, услышав красочный поток жаргона на африкаанс.

— Вы удивляете меня, товарищи, — заявил я. — Я думал, что вы начали борьбу против расизма именно потому, что отвергли этот язык.

Мои слушатели прямо из кожи вон лезли, чтобы доказать, что они боролись не против этого языка, а против его насильственного насаждения. Как и в Восточной Германии, я немедленно ощутил себя с ними свободно и почувствовал, что они меня приняли, поскольку я не только жил вместе с ними, но и потому, что те идеи, которые я выражал, совпадали с их собственными взглядами. Меня постоянно поражало отсутствие у них расизма и естественная легкость, с которой они приходили к пониманию того, что в основе нашей борьбы было единство всех сил, противостоящих угнетению и несправедливости. Это создавало особую культуру, которая выражалась в атмосфере радости жизни и бодрости, с какой я никогда не встречался во время всех своих путешествий.

Это не означает, что у них не было каких-либо забот. Проблемы были, и их диапазон простирался от беспокойства за семьи, которые остались дома, до любовных коллизий, психосоматического возбуждения и трений со своими товарищами. Однажды после занятий долговязый парень с печальным выражением лица который был известен под именем Дюк, попросил меня поговорить с ним. (Был какой-то особый политический и географический шик в тех подпольных именах, которые они брали и которые распространялись от Дюк (Герцог), Иди-прямо, Джо-моя-крошка, до Ленина, Никиты, Брежнева, Кастро, Саморы, Мугабе и Инкулулеко (Свобода) или Лондона, Бельгии и Токио).

Дюк выглядел смущённым и говорил немного бессвязно.

— Так в чём дело, Дюк? — спросил я, подбадривающе хлопнув его по плечу.

Он закатил рукав.

— Вы знаете, что это такое? — спросил он, показывая грубо выглядевшую татуировку.

— Да, — сказал я. — Это татуировка.

— По-моему, Вы не понимаете, товарищ Кумало, — продолжал он. — Это татуировка одной из тюремных банд. Понимаете, я состоял в этой банде, когда был в тюрьме.

Я сказал ему, что он не должен испытывать чувства стыда. Система апартеида превращала в так называемых преступников многих хороших людей. Многие из них сейчас в АНК.

— Но это не относится ко мне, — ответил он. — Понимаете, полиция выпустила меня из тюрьмы, дав мне задание проникнуть в АНК. Когда я соглашался, я ничего ни понимал. Я слушал Ваши лекции и начал понимать, что такое АНК. Я не хочу работать на буров.

Я поздравил его с тем, что он честный человек, и заверил его в том, что он может чувствовать себя в АНК, как дома.



Суббота и воскресенье были днями спорта, художественной самодеятельности и просто отдыха. Я любил выносить свой надувной матрац в лимонную рощу и поваляться в тени, купаясь в запахе цитрусовых, разносимом ветерком.

Двое из моих слушателей, Франк и Ашок, любили делать то же самое. Мы обычно вели приятные разговоры, из которых я узнавал о нынешней жизни в Южной Африке. Они оба были из Дурбана. Франк родился в африканском посёлке Умлази. Его исключили из Университета Форт Хейр за его роль в студенческой забастовке. Ашок был из индийского рабочего района Меребанк. Он был хрупкого сложения. Хотя они были из разных общин, но, судя по их рассказам, расовое угнетение и бедность их родителей сформировали у них одинаковые взгляды и привели их в АНК.

Франк работал техником в одной из лабораторий Натальского университета в Дурбане.

— Ты знаешь книжный магазин Логана на территории университета? — спросил я.

— Конечно, — спокойно ответил он. — Мы таскаем оттуда книги.

— Как тебе не стыдно, — упрекнул я его. — Логаны — это родители моей жены.

— О, они хорошие люди, — ответил он слегка смущённо. — Но Вы знаете, как трудно быть студентом.

Франк и Ашок показали мне дорогу через ручей, через тёмную часть леса к краю холма, на котором располагался наш лагерь. Я не представлял себе, что мы находимся на такой высоте и почему наш лагерь так часто был окутан туманом. При виде столь красивого пейзажа, какой простирался перед моими глазами, я затаил дыхание.

Ближняя сторона холма резко обрывалась вниз. Скалы были крутыми и ярко-красного цвета. Ещё ниже был обрыв метров на двести. А совсем внизу был захватывающий вид на долину, покрытую густым кустарником, через который вилась река. Это к вопросу о моём опасении нападения на наш лагерь с северной стороны!

По воскресениям я первым делом шёл вместе с Сейисо и комиссаром к реке, чтобы поплавать и постирать форму. Они научили меня, как «гладить одежду» без электричества и без всякого труда. Одежду тщательно складывали на газетных листах под нашими надувными кроватями. «Глажение» происходило, пока мы спали. На следующее утро мы доставали свою форму уже тщательно отутюженной.

Мне никогда не нравились отбивные из питонов (я обнаружил, что получал несварение желудка, даже если они были хорошо прожарены), однако мне всё больше стало нравится есть mfeni (бабуинов). Этих созданий было полно вокруг и охота за ними была одним из способов добыть inyama (красное мясо). Мясо нужно было хорошенько поварить — лучше всего было пожарить. С перцем и другими приправами оно по вкусу напоминало баранину. Некоторым из наших товарищей претила даже сама мысль о том, чтобы есть mfeni , поскольку они относились к ним как к людям. Мне казалось это странным, так как с наибольшим со- противлением на моих лекциях они воспринимали идею о том, что человеческие существа произошли от обезьян.

Я понял, что это проистекало частично от того, что расисты во всём мире говорили о чёрных, что «они только что слезли с дерева». Соответственно, когда мне нужно было объяснять курсантам сущность эволюции, я расстегивал рубашку и, обнажая свою волосатую грудь, заявлял: «Как видите, товарищи, белые люди ближе к нашим предкам-обезьянам, чем чёрные».

Мои слушатели (которых, согласно творцу системы апартеида д-ру Фервурду, нужно, было учить только тому, чтобы они могли собирать хворост и подносить воду) обнаруживали неистощимую жажду знаний и засыпали меня вопросами и во время, и после лекций. Они не знали ни того, что происходило в мире, ни истории нашей борьбы. Например, никто из тридцати слушателей не знал, кто такой Хо Ши Мин, и только двое слышали о Вуйсиле Мини, одном из наших первых лидеров, казнённом в 1964 году. Они поразились, услышав о широком сопротивлении апартеиду в начале 50-х и в 60-х годах и недоумевали, почему их родители молчали об этом.

Я объяснял им, что после запрета АНК люди были запуганы. Даже упоминание АНК могло привести к аресту. Был случай, когда фабричный рабочий был приговорён к двум годам тюрьмы за то, что нацарапал «Свободу Манделе» на своей кружке. После восстания 1976 года многие начали вспоминать прошедшие времена. Люди старшего поколения начали говорить о том, что они были в АНК.

Предмет, который интересовал их больше всего, был коммунизм. Это, несомненно, проистекало из патологических нападок лидеров южноафриканского апартеида на всё, что было связано с коммунизмом. Руководство АНК приняло решение ввести марксизм, как учебный предмет, именно из-за огромной потребности людей знать, что это такое. Я всегда разъяснял, что не обязательно быть марксистом, чтобы быть членом АНК.

Моих слушателей завораживала та версия истории, с которой они знакомились в АНК. Рассказы о героическом сопротивлении против колониальных захватчиков наполняли их чувством гордости. Они громко хохотали, когда узнали, что Ян фан Рибек — голландец, основавший поселение на мысе Доброй надежды, — был осужден в Голландии за мошенничество и отправлен голландской Ост-Индской компанией на мыс Доброй надежды в качестве наказания.

Программа обучения продвигалась чрезвычайно успешно, все начали готовиться к праздникам Рождества, Нового Года и к самому важному празднику — 8 января — годовщине создания АНК. Ещё вчера я чувствовал себя хорошо, а на следующий день лежал пластом с малярией. Несмотря на то, что я принимал таблетки против малярии, у меня был особенно жестокий приступ. Никакое число инъекций хлорохина не помогало. Целую неделю я лежал на своей надувной кровати, то дрожа под несколькими слоями одеял, то истекая потом от сильной лихорадки. Я не мог глотать пищу и отказывался от солоноватой воды, которую мы пили. В обезвоженном состоянии я страстно мечтал о ледяной кока-коле. У меня начались галлюцинации о кока-коле. Я начал даже прикидывать, сколько времени будет идти срочный заказ Элеоноре в Лондон и сколько времени потребуется ей, чтобы отправить мне ящик кока-колы авиапочтой. Я был настолько деморализован, что почти выбросил на ринг белое полотенце. Я начал думать, что было сумасшествием уехать из Лондона в африканский буш.

В конечном счёте Мзваи Пилисо отправил меня в госпиталь. Двадцать четыре часа внутривенных вливаний глюкоина вернули меня обратно в норму.

Незадолго до Рождества глава представительства АНК в Анголе Кашиус Маке нанес нам неожиданный визит. «Я привёз вам четырнадцать типов из Ново-Катенге», сказал он руководителям лагеря. Я насторожился. Когда кого-то в Движении называли «типом», это обычно означало, что они создавали проблемы. Кашиус объяснил, что после окончания курса обучения они потребовали, чтобы их отправили домой для борьбы с врагом. Это было невозможно, но в знак протеста они начали отказываться выполнять приказы. Модисе и Мзваи не было в Анголе, и Кашиус оставил их в нашем лагере до их возвращения.

Кашиус верно служил АНК со времён Одессы, где он был одним из самых молодых новобранцев. Он с трудом выносил людей, которые «создают проблемы», и был человеком немногословным. Он только что произнес самую длинную речь, которую я когда-либо слышал от него. Он никогда не был любителем церемоний и собрался немедленно вернуться в Луанду.

Я напомнил ему, что наше поколение тоже «поднимало пыль» вокруг возвращения домой. Были ли эти товарищи настроены серьёзно или они использовали это как повод для шумихи?

— Я не могу сказать точно, — ответил он. — Некоторых из них, возможно, сбили с толку и ими манипулируют, но некоторые — действительно твердые орешки. Скоро сами увидите, — добавил он с сухой усмешкой.

Хорошо ему было усмехаться. Он просто перевалил проблему на нас.

Руководство во главе с начальником лагеря Паркером решило встретиться с этой группой. Мы заранее решили принять примирительный тон. Это означало, что они будут приняты в лагерь, освобождены от всех занятий, но должны будут участвовать во всех работах по лагерю. Мы были готовы выделить им отдельную палатку и предоставлять им пищу до тех пор, пока наши лидеры не определятся с их будущим.

Мы собрались под баобабом. Эти четырнадцать человек были в гражданской одежде и стояли плотной группой. Они смотрели на нас с подозрением и слушали Паркера молча. Ему было уже больше пятидесяти лет и он был очень вежливым человеком. У него был такой же утомленный вид, как и у Барни, и у других старших « mgwenya », которые всё уже повидали, и он лучше всего чувствовал себя за рулём грузовика или когда копался в каком-нибудь механизме. Мне показалось, что он хорошо сформулировал нашу позицию, хотя он и не был сильной личностью. Очень хорошо для данной ситуации, что он не любит столкновений, подумал я.

Группа попросила что-то вроде небольшого перерыва и начала свое тайное совещание. Мы терпеливо ждали, а затем вперёд вышел их представитель. Я был уверен, что они согласятся на наши условия.

Он назвал себя Дэном Сивела. Он был невысокого роста, с тёмным цветом кожи, сурового вида и в чёрной кожаной куртке. Наклонив голову набок и прищурив глаза, сосредотачиваясь, он быстро заговорил на Зулу, резким тоном, и в его голосе чувствовался вес и уверенность. Я схватывал обрывки того, что он говорил: « Siyafuna hamba ikayu — manja ! manja ! manja ! (Мы хотим отправиться домой — сейчас! Сейчас! Сейчас!). Он акцентировал слово «сейчас», осуждающе указывая на нас пальцем, как будто мы были препятствием.

Он закончил свое цветистое выступление и повернулся спиной с явным отвращением к нам. Теперь в коротком перерыве нуждался Паркер. Он сказал, что они должны вернуться в свою палатку и ожидать нашего ответа через час.

Отказ от нашего предложения мог подорвать порядок и дисциплину, которые установились в лагере. Было принято решение дать им выбор. Или они участвуют в выполнении основных работ по лагерю или они будут заперты в kulakut : (в «холодной») — большом подвале под казармами, где мы держали часть наших припасов. Мы сочли это место подходящим.

Мы снова встретились с группой под баобабом. После того, как Паркер объявил группе ультиматум, я почувствовал, что они заколебались. Они начали шептаться между собой. Долговязый бритоголовый парень по имени Лесли сказал, что он готов принять наше предложение. Ещё несколько человек согласились с ним, но остальные оставались в нерешительности. Они попросили дать им ещё времени для того, чтобы разобраться в ситуации. Мы согласились на это, и они вернулись в палатку. Через час мы снова встретились с ними. На этот раз от имени всех говорил Дэн: «Нет, они не будут выполнять приказы, никто из них. Они не будут ничего делать до тех пор, пока руководство не отправит их домой. Если мы попытаемся посадить их в «холодную», то они будут сопротивляться».

На меня произвело сильное и одновременно угнетающее впечатление твёрдость и лидерские качества Дэна. Он был весьма крепким орешком, и если он был искренним, то это был именно тот тип солдата, который был нам нужен. Но у него была путаница в голове, он был разочарован и, несомненно, имел сильное влияние на остальных.

В лагере ощущалось беспокойство и напряжение. Эта группа стала центром притяжения; курсанты и некоторые из моих товарищей-инструкторов уже установили очень дружеские отношения с ними. То, что так вели себя некоторые инструктора, встревожило меня. «Среди этих инструкторов есть нехорошие люди, — заметил Паркер. — Они причиняли неприятности в Ново-Катенге и поэтому их перевели сюда».

Для меня это было новостью. Я был расстроен тем, что никто не сказал мне об этих проблемах. Я заметил, в частности, что один из инструкторов, который всегда был сверхвежливым по отношению ко мне, погрузился в разговор с Дэном.

Было выдвинуто предложение захватить Дэна после наступления темноты и поместить его под арест. Мы решили использовать для этого группу бойцов, которые недавно прибыли после подготовки в Восточной Германии.

Дэну было предложено упаковать свои вещи, что он сделал без малейшего недовольства. Когда его вели через лагерь к подвалу, появилась группа товарищей, которые спросили: «Что происходит?». Инструктор, который, как я заметил раньше, говорил с Дэном, был среди них. Паркер увидел это и поспешил к нам. Начался спор и Дэн бросился на начальника лагеря. Они покатились по пыльной земле и один из часовых, придя на помощь начальнику лагеря, ударил Дэна прикладом в спину. Это вызвало взрыв возмущения среди тех многочисленных товарищей, которые к этому времени собрались вокруг.

Я поспешил туда, чтобы постараться остудить создавшееся безобразное положение.

— Спокойно, товарищи! — закричал я и получил удар в спину.

Часовые подняли оружие вверх, как будто готовясь стрелять в воздух.

— Не стрелять! Не делать даже предупредительных выстрелов! — скомандовал Сейисо. — Давайте вернёмся в штаб.

Мы помогли Паркеру подняться на ноги и отпустили Дэна. Всем вооружённым товарищам было приказано вернуться в штаб. В лагере царил разброд и шатание. Хотя уже давно была дана команда «Отбой», многие товарищи собрались в бурно спорящие группы, некоторые выкрикивали оскорбления в адрес руководства лагеря и «фашистов» из Восточной Германии. Я заметил с сожалением, что Росс — руководитель моей футбольной команды — был одним из активных участников происходящего. Он и другие разожгли костер и просидели вокруг него, шумно обсуждая, почти всю ночь. Мы обратили внимание, что не более двадцати человек были вовлечены в это столкновение и ещё человек сорок нарушали распорядок дня. Остальные скоро легли спать, но на лагерь спустилась нелёгкая атмосфера. Резкие голоса Росса и других слышались до предутренних часов.

После беспокойной ночи лагерь проснулся в удивительном спокойствии. Некоторые товарищи начали ходить по лагерю с заспанными глазами или заниматься стиркой. Мы решили отменить наш обычный распорядок дня. Мы договорились, что после завтрака весь лагерь, за исключением этих четырнадцати, соберётся на общее построение.

— Кумало! Ты не выступишь от нашего имени? — спросил меня Паркер. — Мы нуждаемся в твоей способности убеждать.

Я стоял перед построившимися товарищами. Все были настроены серьёзно, и у меня создалось впечатление, что у очень многих были виноватые лица.

— Товарищи, — начал я, проведя ботинком черту на земле, — перейти от порядка к анархии столь же просто, как пересечь эту линию. Вы должны решить для себя, на какой стороне линии вы хотите быть.

Я говорил о необходимости дисциплины и порядка в АНК и в МК, о чём мы часто говорили на занятиях, указывая, что это не было равносильно приказам, получаемым от расистов и направленным на то, чтобы угнетать людей. Я говорил о тех четырнадцати, что сидели в палатке и отказывались подчиняться, потому что они хотели вернуться домой и драться. Я указывал на то, что у них не было ни малейшего шанса уцелеть без должной подготовки. Долгое ожидание возвращения домой после завершения подготовки могло вызвать разочарование, но руководство АНК не скрывало сложности положения. В отличие от зимбабвийцев, у нас не было границы, через которую мы могли бы перейти из дружественного государства. Мы были очень далеко от дома и должны были тайно передвигаться через несколько государств. Я закончил, сказав, что если правила будут соблюдать только некоторые из нас, то мы будем находиться в состоянии разброда.

— С разбродом и анархией мы никогда не достигнем наших целей. Ни одна армия или организация не могут победить, если в их рядах не будет дисциплины и порядка.

Речь была воспринята хорошо. Была суббота и мы объявили весь день свободным. Когда ситуация вернулась в норму, Лесли — тот долговязый бритоголовый парень — подошёл с просьбой от четырнадцати. «Мы просим отправить нас назад в Луанду. Мы не хотим создавать здесь проблемы».

Командование лагеря согласилось — возможно, слишком легко. Я, должен признаться, испытал чувство облегчения, когда во второй половине дня они уехали на грузовике, направлявшемся в Луанду. Мрачная туча, висевшая над Кибаше, рассеялась.

Следующий день был отведен для спортивных соревнований. Настроение в лагере полностью изменилось. Меня поразил один из наших молодых товарищей по кличке Супермозг. Мы вырыли яму для прыжков в длину и я был судьёй на этих соревнованиях. Он разбежался (босиком) до черты, взлетел и почти перелетел всю яму. Длина прыжка была намного больше 20 футов³⁹.

Я остановил соревнования, чтобы мы могли удлинить яму. Следующим прыжком он прыгнул ещё дальше. Он вновь поразил меня, легко прыгнув в высоту больше, чем на 6 футов⁴⁰, и победив в беге на сто метров. И всё это босиком на неровной, твёрдой как камень земле. Я никогда в жизни не встречал такого природного таланта и убеждён, что он мог бы стать звездой Олимпийских игр, если бы имел достойные условия в нерасовом обществе.

Спортивный день прошёл успешно. Всё вернулось в норму в лагере N13.

Через несколько дней из Луанды прибыли наши лидеры. Они приехали на нескольких машинах и привезли с собой группу четырнадцати. Лагерь собрался на общее построение и Джо Модисе суровым голосом объявил, что дело о неповиновении будет рассматриваться трибуналом. Он заявил бойцам, что невыполнение приказов, кто бы ни совершал этот проступок, будет наказываться. Эти четырнадцать находились в подавленном состоянии.

Один из тех, кто давал свидетельские показания, был начальник штаба лагеря в Ново-Катенге — исключительно красивый парень. Его имя было Тами Зулу и он выглядел как воплощение солдата. Он показал себя доступным и интеллигентным человеком. По его мнению, большинство из четырнадцати стали объектом манипуляций о стороны более умных и недовольных элементов в его лагере. «Они простые, честные ребята, — сказал он мне, — но их использовали в своих целях или вражеские агенты, или амбициозные деятели, которые точили зубы против командиров. Объектом для нападок обычно становится руководство лагеря. Я имею в виду тех деятелей, которые стремятся получить должности и которые считают, что руководство их недооценивает».

Трибунал закончил работу и приговор четырнадцати был вынесен. Семь человек были приговорены к аресту на месяц, шесть человек — на два месяца, а Дэн Сивела — к трём месяцам за то, что он напал на Паркера. Все должны были днём выполнять работы по лагерю по указаниям командования лагеря Кибаше. Все четырнадцать восприняли приговор беспрекословно и явно почувствовали облегчение, когда дело закончилось.

Подвал или kulakut («холодная») был обследован и признан пригодным, как место содержания под стражей. Это было большое прохладное помещение с таким же бетонным полом, как и в других зданиях. Но в нём не было окон. Оно имело тяжёлую металлическую дверь с проволочной сеткой, что свидетельствовало о том, что оно использовалось как место заключения и в колониальные дни. Было решено, что если обитатели этого помещения захотят, то дверь для улучшения вентиляции может оставаться открытой на ночь. Они получали ту же самую пищу, бельё и надувные кровати, что и остальные курсанты.

Мне было интересно поближе познакомиться с отбывающими наказание. Каждое утро Синатла и я проводили зарядку с одним из взводов позади казарм. Некоторые из новых обитателей подвала занимались ею около порога. Самым энергичным был выглядевший особенно крепким парень с бритой головой и бородой, что придавало ему восточный вид. Он тратил много времени на бой с тенью и имитацию ударов. Я узнал, что Бен-ТНТ⁴¹ Лекалаке — бывший чемпион провинции Трансвааль по боксу в лёгком весе среди юниоров. Оказалось, что они были близкими друзьями с Сейисо, когда жили в Соуэто.

Я пригласил Бена-ТНТ присоединиться к нашей группе, что он и сделал, позвав с собой Лесли и ещё несколько человек. Скоро я уже занимался «боем с тенью» под руководством Бена. «Я скоро возвращаюсь в Англию и постараюсь прислать сюда боксёрские перчатки и другое спортивное снаряжение», — пообещал я им.

Мне было также интересно узнать, что двигало Дэном Сивелой. Однако он держался на расстоянии и не принимал участия в тренировках. В ответ на мой вопрос о причинах этого Бен ответил очень просто: «Понимаешь, он крестьянин и не считает нужным тренироваться. Он хорошо подготовлен физически от природы и бережёт энергию для тех работ, которые нам здесь поручены — копать окопы и землянки».

На моих занятиях о «полумятеже» больше не говорили, а они продолжались в обычном порядке и с возрастающей интенсивностью, поскольку в конце января я должен был вернуться в Лондон. Однако я написал лекцию, основанную на сложившемся опыте, которая должна была использоваться на политзанятиях в нашей армии, как введение для всех новобранцев. Сейисо и другие предложили включить в лекцию разъяснение о роли руководства лагеря и его начальника и о необходимости выполнять приказы. Я показал в лекции разницу между армией, держащейся на жёсткой дисциплине, применении офицерской дубинки и принуждении, и армией, основанной на дисциплине, проистекающей от понимания людьми дела, которому они служат.

Все четырнадцать отбыли свои сроки без жалоб и инцидентов. Бен-ТНТ позже работал со мной в Анголе и Лусаке. Он рассказал мне о том, что когда его срок закончился и он должен был покинуть подвал, то не хотел этого делать, «поскольку это было самое прохладное место во всём лагере». Дэн, Лесли и большинство других очень хорошо показали себя в боевых операциях внутри Южной Африки.

Через пятнадцать лет южноафриканский адвокат Р.Дуглас и известный газетный редактор Кен Оуэн обвинили меня в преследовании и пытках членов группы. Дуглас был председателем комиссии, созданной правыми, крайне антикоммунистическими силами, и расследовавшей нарушения в отношении заключённых в лагерях АНК.

Из какого-то анонимного источника утверждалось, что я приказал пустить отработанные газы от дизельного двигателя в подвал в Кибаше, чуть не задушив четырнадцать заключённых. Дуглас с удовольствием подхватил это утверждение и на его основе Кен Оуэн описывал этот подвал как «африканский эквивалент Чёрной дыры в Калькутте».

Когда я уезжал, лагерь Кибаше находился в спокойном состоянии. И я совсем не думал о кабинетных критиках вроде Кена Оуэна, склонных заглатывать любые антикоммунистические утверждения, когда запрыгнул в джип Синатлы и мы помчались в Луанду — начальную точку моего возвращения в Лондон.



По возвращении в Англию моей первой задачей была организация материальной помощи лагерям АНК и акций солидарности с правительством Анголы. Эта задача облегчалась наличием разветвлённой сети АНК, состоявшей из политических эмигрантов и сторонников Движения против апартеида.

Моим сыновьям в это время было десять и двенадцать лет. У меня были очень дружеские отношения с ними. Характер и время работы позволяли мне приходить домой раньше Элеоноры, которая работала техником по геологии в одном из колледжей на юге Лондона. Поэтому я помогал мальчикам делать домашние задания, готовил для них послеобеденный чай и мы провели много счастливых часов, играя в футбол и в крикет в парке Голдерс-Хилл или выгуливая нашу собаку по кличке Рэгс в Хэмпстед-Хите.

Нашим любимым местом отдыха был Корнуэлл. Мы обычно ездили туда на старом «Моррисе», который приобрели за 150 фунтов стерлингов. Собака ехала на заднем сиденье.

Мальчики считали себя стопроцентными англичанами. Но они знали, что мы рассматривали себя южноафриканцами, и что мы были преданы прежде всего АНК, а не английской королеве. Мы позаботились о том, чтобы наши убеждения и деятельность не вызвали у них раздвоенности личности.

Наша футбольная команда «Арсенал» пробилась в финал Кубка страны, в котором она должна была играть на стадионе Уэмбли против команды «Ипсвича». Получить билет на матч было своеобразным подвигом. Это требовало сбора пронумерованных купонов, вырезаемых из программок «домашних» матчей нашей команда — для каждой игры был свой купон. Каждая команда в чемпионате страны играла 22 матча на своём стадионе плюс кубковые матчи и другие встречи. Если ваша команда выходила в финал на Уэмбли, то вам нужно было отправить в ваш клуб все собранные вами купоны. Было известно, что если у вас есть 22 купона, то вам не о чем беспокоиться. Я водил мальчиков на многие домашние матчи и по мере того, как наша команда прорывалась через начальные отборочные матчи кубка, я начал с оптимизмом скупать все попадавшиеся мне старые программки.

С каждой последующей победой наши шансы повышались, и около стадиона в Хайбери развернулся бурный обмен купонами. Мальчики отчаянно выменивали купоны и в школе. С приближением последнего дня, обнаружив в своей коллекции по 15 купонов, я привлёк сеть АНК. Наш телефон звонил безостановочно, поскольку товарищи и друзья объединились в нашу поддержку. В конечном счёте у нас было три набора по 22 купона и один с 20 купонами. Элеонора никогда не интересовалась видом «двадцати двух взрослых мужчин, бегающих по полю за куском кожи», поэтому мы решили взять с собой Гарта, если сможем получить четыре билета.

Я отправил наши купоны секретарю клуба «Арсенал», включив имя Элеоноры в нашу заявку. «У них будет особый подход к нам, — заверил я ребят, — потому, что мы семья». Конверт из футбольного клуба «Арсенал» с надписью «Хайбери, 5» пришел должным образом и мы все закричали «ура-а», когда я за завтраком помахал четырьмя билетами на Уэмбли.

Примерно в это же время Тамбо и Пилисо попросили меня вернуться в Анголу для постоянной работы.

Они понимали, насколько чувствительным для меня будет расставание с Элеонорой, но пообещали, что будут возникать возможности для поездок в Англию.

Мы с Элеонорой обстоятельно обсуждали эту просьбу во время прогулок по Хэмпстед-Хит. Мы всё время помнили, что нам повезло — мы сумели бежать из Южной Африки и начать семейную жизнь за границей, тогда как Билли Нейр и другие близкие друзья с 1963 года томились в тюрьме. Бабла Салуджи, который помог бежать нам и другим, заплатил за это своей жизнью. Я обучал Дэвида Рабкина и других в Лондоне, и сейчас они тоже были отделены от своих любимых тюремными стенами. Это всё время терзало наши души. Су Рабкин с её двумя маленькими детьми была нашим близким другом, и мы регулярно виделись с ней.

С того времени, как я присоединился к Элеоноре в Лондоне, мы постоянно жили с мыслью о возможности того, что АНК обратится с такой просьбой. Когда в 1967 году до нас дошли сообщения о рейде МК в Зимбабве, я испытывал чувство вины за то, что не был участником этого рейда. Некоторым оправданием было лишь то, что в Лондоне у меня были задания, и их надо было выполнять.

Теперь же, после десяти лет устроенной семейной жизни на северо-западе Лондона, который мы считали своим домом, АНК потребовалось моё присутствие в другом месте. Семьи Тамбо и Пилисо жили в Англии, у первого — в Масуэл-Хилл, у второго — в Бернли, а сами они с 60-х годов работали в Африке. Мы с Элеонорой должны были принять это решение вместе. Мы могли сказать «нет», и без особой потери лица я мог бы продолжать выполнять свои обязанности в Лондоне. Но наша совесть диктовала другое решение. Мы решили, что я превращаюсь в «рабочего-отходника».

Если бы Элеонора не воссоединилась с Бриджитой и если бы мы не наслаждались счастливой и спокойной семейной жизнью, боль расставания было бы невозможно перенести. Фактически именно преданность Элеоноры делу, которому мы служили, и поддержка, которую она оказывала, как основной источник существования семьи, сделала возможным мой отъезд.

Победа «Арсенала» на Уэмбли в этот славный солнечный день в мае 1978 года могла бы стать необходимым эликсиром для того, чтобы снять печаль моего предстоящего отъезда в Анголу. Звездой и вдохновителем «пушкарей» был Чиппи Брэди, который, к сожалению, не был в форме в этот роковой день. Погружённые в глубины отчаяния (только футбольный болельщик может представить себе это) мы наблюдали, как тусклый «Арсенал» боролся против вдохновенного «Ипсвича» и проиграл, пропустив единственный гол в скучной, бессодержательной игре.

Поездка назад на Голдерс-Грин в автобусе, наполненном удручёнными болельщиками «Арсенала», напоминала поездку на похороны. В довершение ко всему мы должны были мириться с выкриками и насмешливым свистом мальчишек-противников «Арсенала», когда проезжали через враждебную территорию. Грозные обещания со стороны Гарта и меня — «ну, подождите до следующего сезона» только ухудшали положение и слёзы катились по щекам Эндрю и Кристофера.

Никто, однако, не может сравниться с лондонцем в чувстве юмора и неукротимости перед лицом неудачи. Один шутник начал петь песню из недавнего рекламного ролика о пиве «Хайнекен». В клипе проигравшая команда радовалась своему поражению, поскольку это означало, что вместо того, чтобы пить шампанское, они будут утешать себя в раздевалке пивом «Хайнекен». Когда мы подъезжали к автобусной станции Голдерс-Грин, автобус раскачивался под звуки припева:


К моменту отъезда в Анголу я нагрузился необходимыми материалами. Я побывал в Национальном музее в Кенсингтоне и купил копии их прекрасных настенных схем, рассказывающих об эволюции человека, создании солнечной системы и так далее. Я запасся лосьонами и распрыскивателями, чтобы вести войну против комаров. Последнее, но не самое маловажное — у меня была книга с карточными фокусами, которую дал мне Эндрю, увлекавшийся чародейством. Я постарался найти время, чтобы отточить под его взглядом знатока пару ловких трюков, надеясь повеселить товарищей.

Примерно в то же время, когда я присутствовал на футбольном спектакле на Уэмбли, южноафриканские реактивные самолёты бомбили лагерь беженцев, организованный СВАПО около посёлка Кассинга на юге Анголы. Эта бомбардировка произошла 4 мая 1978 года. За бомбами последовали парашютисты и к концу дня 867 беженцев были убиты в этой бойне. Претория утверждала, что Кассинга была базой для обучения «террористов» СВА-ПО, но и Верховный Комиссар ООН по делам беженцев, и Всемирная организация здравоохранения сообщили, что большинство тел были телами женщин, детей и стариков.

Ещё вчера я участвовал в демонстрации протеста против бойни в Кассинге, проведённой около «Южноафриканского дома»⁴², рядом с Трафальгарской площадью. А на другой день я уже был в Луанде.

Во время встречи в нашем представительстве Мзваи сказал мне, что мы должны повысить уровень безопасности и что во всех наших лагерях строятся поземные убежища.

Мне сказали, что группа четырнадцати после отбытия сроков наказания стала выполнять приказы. Некоторые из них уже получили назначения, другие проходили специализированную подготовку. Мои друзья Синатла и Сейисо получили назначения на «домашний фронт»⁴³.

— Что касается твоего друга Джексона, — продолжал Мзваи, имея в виду человека, ответственного за инцидент со стрельбой в Кибаше, — та тревога, которую он поднял, была одним из тактических приёмов, чтобы напугать новобранцев. Сравнение его биографии, которую он написал после вступления в АНК, с той, которую мы попросили написать его после стрельбы в Кибаше, выявило несколько важных отличий.

— А что именно? — спросил я.

— В первой версии он был завербован в АНК внутри Южной Африки, а затем покинул страну. В более поздней версии он утверждает, что просто присоединился к группе, которая отправилась в Свазиленд в поисках контакта с АНК.

— Ты думаешь, что к тому времени, когда он должен был писать вторую версию, он забыл некоторые из предыдущих деталей, которые он возможно придумал?

— Именно. Описание маршрута выхода из страны тоже отличаются.

— И где он сейчас? — спросил я.

— Здесь, в Луанде. Мы послали его на работу с группой людей, которые разгружают товары в доках. Мы должны проявить терпение и держать его под наблюдением, — ответил Мзваи, спокойно пожав плечами.

Самым лучшим решением, когда возникали сомнения такого рода, было провести проверку личности человека среди соседей в его родном городе. Там можно было убедиться в достоверности его рассказов, узнать о его репутации и так далее. Наша слабая связь с Южной Африкой и отсутствие разветвлённой подпольной сети делали, однако, всё это затруднительным.

Для того, чтобы заниматься такими проблемами, в АНК была создана структура безопасности под названием НАТ (Национальная разведка и безопасность), занимавшаяся проверкой всех новобранцев и изучением подозрительных личностей. Этой структурой руководил Мзваи. Она действовала не только в наших лагерях, но и в так называемых «передовых районах» на границе с Южной Африкой, а также в Замбии, Танзании и даже Великобритании. Наше руководство считало политическое образование основным средством для обеспечения преданности и дисциплины членов организации. Мзваи подчёркивал в беседе со мной, что это является и средством противодействия проникновению вражеских агентов. Он сказал, что меня направляют в наш основной лагерь Ново-Катенге около Бенгелы на юге страны.

Я провёл несколько дней в нашем представительстве в Бенгеле, ожидая машину в лагерь. Главой представительства был грубоватый пожилой человек по имени Длоколо, прошедший подготовку в Египте в 60-х годах. У него была кличка «Рейнджер», потому что он и другие прошли там тяжёлый курс подготовки коммандос. Ему помогал беззаботный парень по имени Никита, который прожил несколько лет в Мозамбике и свободно говорил по-португальски. Это был процветающий район, через него проходила Бенгельская железная дорога, связывавшая расположенный неподалеку порт Лобито с медным поясом в Катанге и в Замбии. Мятежники из УНИТА под руководством Савимби всё время перерезали эту стратегическую линию, действуя со снабжавшихся южноафриканцами баз на Каприви Стрип на юге страны.

В резиденцию Длоколо приходило много посетителей. Одним из них был молодой кубинец, которому было двадцать лет и который преподавал географию в местной школе. Он страстно интересовался Южной Африкой, засыпая меня всевозможными вопросами. Когда я сказал, что знаю все те города и провинции, о которых он расспрашивал, то он отреагировал так, словно я побывал в самых экзотических местах мира.

Зашёл майор ангольской армии, и у нас была интересная беседа. Он вступил в МПЛА в 1962 году, жил в эмиграции в Киншасе, а затем, когда Мобуту обрушился на МПЛА и почти уничтожил его организацию, — на другом берегу реки Конго, в Браззавиле. Он воевал с португальцами, а теперь был командиром отборного подразделения по борьбе с бандитизмом.

Он глубоко понимал характер борьбы в Южной Африке и тот факт, что нам противостоял сильный противник. Он всё время подчёркивал значение популярного лозунга «Ангола — надёжная траншея для революции в Африке» и заявил, что правительство МПЛА будет всегда поддерживать АНК.

А ещё были два белых ангольца чуть старше двадцати лет — подчинённые майора, одетые, как и он, в камуфляжную форму. Они были братьями, родители которых держали овощную лавку и забегаловку в местном посёлке. Нас пригласили туда.

Я обнаружил, что многие отпрыски старших поколений португальских поселенцев основательно прижились в Анголе, женились на местных и, как правило, были сторонниками МПЛА. Братья не были исключением. Я написал Элеоноре об их гостеприимстве.

«Они живут общинной жизнью, с жёнами и родителями, в старой ветхой вилле, которая представляет собой отчасти овощную лавку, отчасти забегаловку со столами и стульями во дворе, где подают выпивку и закуску. В гражданской жизни братья работают автомеханиками, поэтому часть двора забита старым хламом, который они чинят. Нам подали местный спирт из сахарного тростника, а затем к нам присоединился их отец, почти законченный алкоголик, о котором они нежно заботились, но которого осуждали как реакционера. Они бурно спорят с ним о политике. Он бьёт кулаком по столу, возражая: «N ao ! Nao ! Nao !» (порт. — Нет! Нет! Нет!). Они бьют кулаками по столу, отвечая: « Si ! Si ! Si !» (порт. — Да! Да! Да!). Их мать — полногрудая португалка, которая поддерживает революцию и которую все называют Мама Пакитта. На сцене появляется тесть одного из братьев — выходец с Островов Зелёного Мыса, у которого нет нескольких зубов, но есть элегантные белые усы. «Зеленомысец» наполнен лозунгами типа «Вива Фидель!» и «Вива Нето!», но, к сожалению (с точки зрения братьев), — верующий. Спор теперь идёт вокруг религии и становится всё более горячим. «Зеленомысец» только повторяет: «Да здравствует социализм!». Его зять настаивает в манере инквизитора: «Да здравствует научный социализм!», выделяя «на-уч-ный!» Женщины сидят прямо на земле, присматривая за детьми, куря и сплетничая, не обращая внимания на мужчин и сплёвывая в пыль.

Отец братьев отключился, и его отнесли в кровать. «Зеленомысец» достал бутылку тростникового самогона. После одного стакана мы решили, что с нас достаточно и поспешили назад в представительство АНК, чтобы прийти в себя...».

Наш лагерь в Ново-Катенге был примерно в часе езды от города. Он был расположен на Бенгельской железной дороге, ведущей ко второму по величине городу страны, Уамбо, находящемуся в центре Анголы. Лагерь использовался португальцами для охраны стратегической железной дороги, поэтому там было много хороших одноэтажных казарм, административных зданий и других помещений. В лагере было более 500 новобранцев, проходящих подготовку, и большая группа кубинских солдат и офицеров. Они отвечали за программы подготовки и за снабжение. Территория была покрыта сухой травой и кустарником. С трёх сторон лагеря виднелись невысокие холмы, а вдоль железнодорожного полотна протекала река. Каждый раз, когда мимо проходил поезд с грузами для центральных районов страны, наши ребята свистели и махали руками хорошо вооружённым солдатам, размещавшихся в ключевых точках поезда, и кричали: «Hamba kahle amajoni!»⁴⁴. Международная пресса со свойственной ей мудростью уже давно сообщила, что Бенгельская железная дорога не действует.

Командиром МК был Джулиус — такой же « mgwenya », как и я, который прошёл подготовку в Одессе, и воевал в Родезии. Мы стояли около его небольшого кабинета, он показывал мне расположение лагеря и одновременно жевал кубинскую сигару. Такие « mgwenya » как Джулиус, прожив по 15 лет в Танзании и Замбии, отчаянно скучали по дому. Лондон был многим связан с Южной Африкой, и я привёз южноафриканские книги и журналы, включая новый литературный журнал «Стаффрайдер». Джулиус был счастлив, когда я дал ему один номер. Он немедленно начал показывать мне, что такое «стаффрайдер».

— Когда поезд подходит к станции, — оживлённо объяснял он, — есть пассажиры, которые прыгают по платформе с поезда, затем на поезд и так несколько раз как танцоры: — на поезд — с поезда, на поезд — с поезда, вот так. Он начал прыгать вдоль ряда дверей кабинетов, а его ботинки выстукивали — тра-та-та — на бетонном полу. Меня немедленно охватили воспоминания молодости о том, как пассажиры — жители чёрных посёлков запрыгивали на переполненный поезд и спрыгивали с него, отбивая быструю чечётку в стиле Фреда Астера. Термин «стаффрайдер» (железнодорожник), объяснил мне Джулиус, возник от того, что служащие железной дороги, чтобы сэкономить время, ловко спрыгивали с поезда и запрыгивали на него.

— Господи! — воскликнул он, — какое 1еккег (африкаанс — «хорошее») название для журнала.

И он вновь запрыгал по бетонному полу: тра-та-та... тра-та-та... Я увидел кубинского офицера в форме оливкового цвета, в надвинутом на глаза кепи, с сигарой во рту, идущего к нам.

— А, полковник Родригес, buenos dias (испанский — «добрый день»), — заулыбался Джулиус, быстро вернувшись в спокойное состояние. — Это товарищ Кумало, наш инструктор политзанятий. Он только что прибыл.

С кубинцами в лагере было хорошо. Они были полны огня и страсти и напоминали мне офицеров Красной Армии, которые обучали нас в Одессе. Они называли себя « internationalista » (испан. — «интернационалистами») и выполняли свой братский долг тем, что учили нас бороться с « racista » (испан. — «расистами»). Они прибыли в Анголу по просьбе Агостиньо Нето и МПЛА в разгар южноафриканского вторжения в конце 1975 года, чтобы помочь защитить независимость Анголы.

Мне была выдана кубинская форма и лично полковник дал мне стёганую армейскую куртку для вечеров. Хотя в течение дня было жарко, к вечеру обычно начинал дуть холодный ветер. Это было влияние холодного Бенгельского течения, которое очень интересовало меня ещё в школьном курсе географии. Точно в определённое время — можно было часы проверять — холодный воздух, формировавшийся над Атлантикой, начинал с завыванием вторгаться на сушу.

В состав руководства АНК в лагере входил Тами Зулу, который был одним из свидетелей на трибунале в Кибаше. Он был начальником штаба. Они с Джулиусом были очень рады, что я привёз настенные таблицы, карты и книги. «Мы собираем здесь хорошую библиотеку, — с гордостью сказали они мне. — Мы так- же создаём комнату для различных игр, получаемых благодаря международным группам солидарности. Наши художники рисуют настенные портреты наших лидеров».

Один из « mgwenya » по имени Банда отвечал за связи с кубинцами по вопросам программ обучения. Он особенно любил говядину (« inyama ») и поэтому шпионил за кубинцами с биноклем, высматривая, когда они будут забивать скот. Когда inyama была в меню, то он всегда приходил в столовую первым.

Был случай, когда мы некоторое время не имели inyama , поэтому наши охотники настреляли mfene (язык зулу — «бабуинов»). Я принял активное участие в приготовлении пищи, используя особенно острый соус-чили, лимонный сок, приправы и растительное масло в качестве маринада. Банда валялся с малярией и ничего не ел. Запах inyama выманил его из постели, с красными от лихорадки глазами, в расположенную неподалеку столовую.

— Что это? — спросил он, рассматривая кусок жареного мяса на длинных костях.

Зная, что Банда считает обезьян очень близкими к человеческим существам, я коварно ответил:

— Коза. Пожалуйста, присоединяйся к нам.

Он выбрал длинную, узкую кость и вонзил зубы в мясо, пробуя его. Его лицо представляло классический случай перехода от удовольствия к отвращению.

— Ух, это не inyama , это те, с дерева.

Приготовление пищи требовало особого внимания. Это было связано со случаем массового отравления, который произошёл в сентябре 1977 года и ставший известным как «Чёрный сентябрь». Все рассказывали, как ужасно они чувствовали себя в тот день. «К счастью, у кубинцев своя кухня, — объяснил Джулиус, — поэтому их это не затронуло. Они все были подняты, чтобы делать нам уколы, и поставили на ноги даже тех, кто отравился наиболее сильно». Группа бойцов, начавшая обучение в прошлом году, участвовала в выпускном параде, на котором присутствовал Оливер Тамбо. Она получила название «Подразделение 16 июня». Некоторые из них были направлены за границу на специализированную подготовку, многие получили назначение в «передовые рай- оны» и на «домашний фронт», а некоторые остались в лагере в качестве командиров, политработников, поваров или в отряде, несущем охрану и противовоздушную оборону лагеря, а также выполнявшем и другие обязанности. 500 новобранцев начали проходить шестимесячный основной курс обучения. Человек, который отвечал за политическое образование, был легендарной фигурой в нашем движении. Джек Саймонс был одним из лидеров Коммунистической партии до того, как она была запрещена в 1950 году. Он был университетским профессором, ушедшим на пенсию, и нашим главным теоретиком. Ему было уже больше семидесяти лет, но он обладал неутомимым умом и острым чувством юмора и в целом пользовался уважением и любовью в нашем Движении. Он жил в Лусаке со своей женой — активисткой профсоюзного движения, ветеранов компартии Рэй Александер. Его готовность переносить тяготы жизни в буше в Анголе вдохновляла всех. Джек был вегетарианцем и делалось всё возможное для того, чтобы обеспечить ему хорошее питание. Он не выносил, чтобы кто-то поднимал шум или делал что-то особое ради него, поэтому все дополнительные усилия предпринимались скрытно.

Джек подготовил блестящую серию лекций, основанных на марксистском подходе, о стадиях развития Южной Африки с доколониального периода, через колониальный захват и далее к капитализму. Он был требователен в своих лекциях, поэтому студенты должны были тянуться изо всех сил, но они также имели возможность приобщиться к его типу юмора, не сдерживаемому условностями.

— Итак, товарищи, — задавал он иногда вопрос, — какие основные условия жизни должны в первую очередь обеспечить люди, прежде чем они смогут развивать культуру, заниматься политикой и другими делами?

В воздух взлетал лес рук. Обычно ответом было, что «Маркс и Энгельс выделяли необходимость пищи, жилья и одежды».

— Товарищи, если Маркс и Энгельс не упоминали полового влечения — а люди нуждаются в том, чтобы воспроизводить себя, — то они забывали самую важную потребность, — отвечал Джек, вызывая гул радостного оживления.

Один раз мы обсуждали вопрос о советских «диссидентах». Его подход удивил меня.

«Нетрадиционное мышление является движущей силой развития. Подавлять его неверно. Таких, как ты и я, во времена Рима бросали ко львам, а в средние века сжигали на костре. Если бы мы жили в Восточной Европе, нам прилепили бы ярлык диссидентов».

Такой взгляд явно противоречил основным требованиям Движения. Наша борьба не на жизнь, а на смерть требовала единства и бдительности. Вновь возникало несоответствие между требованиями безопасности и потребностями личного выбора, что отражало противоречия в странах, которые стремились к строительству социализма. Интеллектуалы вроде Джека Саймонса, Рут Ферст и, в меньшей степени, меня могли видеть опасность подавления независимого мышления. Но практически все остальные придерживались того, что обычно называлось «жёсткой линией». И это проистекало не от компартии, в которой интеллектуалы играли заметную роль. Такой подход возникал из невыносимого угнетения, которое составляло основу жизненного опыта наших чёрных товарищей, — и лидеров, и активистов в одинаковой степени. Для них нетрадиционные подходы Джека были роскошью буржуазного общества. Именно по этой причине многие чёрные товарищи, особенно рабочие, продолжали испытывать симпатию к жёсткой политике Сталина.

Когда Джек обдумывал какой-либо политический вопрос, он полностью сосредоточивался на нем. Уолфи Кодеш, занимавшийся материальным обеспечением АНК в Луанде и Лусаке, рассказывал мне, как однажды он приехал в лагерь и пошёл с Джеком на его обычную прогулку. Уолфи совершил ошибку, заметив, какой прекрасный закат, и этим прервав цепь размышлений Джека. «О, чёрт бы его побрал, этот проклятый закат! — взорвался Джек. — То, что я пытаюсь объяснить тебе, гораздо важнее».

Возможно, самым впечатляющим результатом деятельности Джека в Ново-Катенге была активная группа инструкторов, которых он подготовил. После года работы в лагере, где Джек перенёс несколько приступов малярии, Мзваи убедил его вернуться в Замбию. Я должен был занять его место. Мне очень повезло в том, что я работал с людьми, которых он подготовил. Среди них был Джабу Нксумало (Мзала), Крис Пепани (Сбали) и Эдвин Мабитсела. Все они были призваны сыграть важную роль в АНК в последующие годы. Ещё одним учеником Джека был молодой парень с обаятельной улыбкой, подпольной кличкой которого было Че Огара.

Че привлёк моё внимание в первое же утро после моего приезда, когда я услышал, как он выступает перед ротой новобранцев. Он был комиссаром роты и объяснял необходимость военной дисциплины. Я понял, что он приводит цитаты из книги, которую я хорошо знал. Это был отрывок из «Волоколамского шоссе», повести о Второй мировой войне, написанной советским писателем Александром Беком. Че произносил свою речь уверенным, звенящим голосом и закончил следующими словами: «Товарищи, вот почему мы должны без колебаний утверждать, что дисциплина — это мать победы!».

Каждый вечер после занятий я проводил семинары, как это делал Джек, со специально отобранной группой инструкторов и комиссаров. Среди них были Тами Зулу, Че, Мзала и Сбали. Это была очень хорошая группа, и высокий уровень подготовки в Ново-Катенге побудил меня, к их большому удовольствию, назвать всё это «Южным университетом».

Один из наиболее многообещающих товарищей — Нтима Сеголе, одарённый юноша с тихим, но твердым характером, внезапно заболел. В один из вечеров он ещё участвовал в нашем семинаре, на другое утро мне сказали, что он заболел и отправлен на «скорой помощи» в больницу в Бенгелу. Ещё через несколько дней мы получили известие о его смерти из-за отказа почек. Он был похоронен в Бенгеле, и мы прошли прощальным маршем в Ново-Катенге. В память о нём был приспущен флаг АНК и произведен орудийный салют.

Июль был приятным месяцем. Мы праздновали 17-е июля — шестидесятилетие Нельсона Манделы, а затем 26 июля — важную дату в революционном календаре Кубы. Это была 25-я годовщина нападения группы повстанцев под руководством Фиделя Кастро на казармы Монкада во времена диктатуры Батисты, что означало начало вооружённой борьбы и создания Движения 26 июля.

В день рождения Манделы мы поднялись пораньше, в 5 часов утра, чтобы взойти на близлежащий холм и водрузить на его вершине флаг АНК. Днём мы играли в софтбол (разновидность бейсбола) против кубинцев и устроили бег на дистанцию в 10 километров, которую мы назвали «Марафон Манделы». На митинге приехавший к нам Мзваи и я говорили о значении этого дня, а вечером состоялся концерт.

Накануне 26 июля я писал на машинке письмо Элеоноре о предстоящем празднике, а моя маленькая комната была заполнена нашими товарищами-инструкторами, танцующими под музыку, которую я получил от неё.

«Дражайшая Эл, — писал я, — мы здесь находимся накануне большого события... Было много приготовлений, а само событие начнется ровно через два часа, в полночь, большим салютом. Завтра будут соревнования по легкой атлетике, футболу, бейсболу, будет митинг и вечером концерт. Я уж не говорю о банкете со свининой, жареными бананами (по-кубински), и другими особенностями, включая ром «Гавана Клаб», пиво и прохладительные напитки. Кубинские товарищи полны огня. У них не просто «социализм с человеческим лицом», а «социализм с ча-ча-ча».

Ну, а что касается дела, с нашими товарищами трудно сравниться. Они починили мой магнитофон и, кажется, в состоянии починить практически всё. Это к вопросу о «резервировании рабочих мест»⁴⁵. В прошлое воскресенье вечером около двадцати наших ребят собралось в клубной комнате для инструкторов, чтобы послушать записи, которые ты прислала. Боб Марли, Сонни и Брауни, Джимми Клифф, Боб Дилан и Пит Сигер всем очень понравились. Они хотят знать больше о том, что происходит со стилем Рэггаи и каковы тенденции в жанре «фолк». Сейчас, когда я стучу по клавишам машинки, звучит «The harder they come» (твёрже их шаг) Джимми Клиффа и ребята подпевают:


Любой, кто думает, что мы приверженцы твёрдой, жёсткой сталинистской линии, пусть посмотрит на эту сцену... Если я сейчас выгляжу немного экзальтированно, то это потому, что скоро начнется праздник и возбуждение усиливается, а я должен закончить это письмо, чтобы завтра оно ушло в Луанду и оттуда было отправлено по почте».

Когда мы получали сообщения об операциях МК в Южной Африке, в лагере каждый раз возникала волна радостного возбуждения. После восстания 1976 года число операций против таких объектов, как трансформаторные подстанции и железнодорожные пути, постоянно увеличивалось. Хотя их количество не превышало двух-трёх десятков в год, они имели огромное психологическое значение, показывая нашим людям, что и мы можем наносить режиму угнетения ответные удары и что эти операции будут усиливаться.

Те, кто проходил у нас подготовку, понимали, что эти действия совершаются небольшими группами, которые тайно возвращались в страну. Соломон Махлангу, один из первых бойцов, получивших подготовку, был захвачен в центре Йоханнесбурга и приговорён к смертной казни за то, что во время его перестрелки с полицией погиб белый человек. Его мужественное поведение во время суда сделало его героем. В начале августа мы получили сообщение о столкновении около Растенберга, города в западной части провинции Трансвааль, между подразделением МК и силами безопасности. В коммюнике, опубликованном АНК, сообщалось, что «десять расистских солдат было убито и много ранено». Командовал этим подразделением Барни Молокоане — молодой парень из Соуэто, который был одним из наиболее выдающихся командиров МК. До того, как он погиб в бою в 1985 году, он совершил много отчаянных рейдов, включая налёт на Сасол — завод по производству бензина из угля. В ответ на сообщения об успехах МК настроение в лагерях поднималось. Это можно было измерить громкостью пения. Одной из наиболее популярных песен, написанных бойцами МК, была « Mayebizwa Amagama Amaqhawe », в которой были такие слова:


К ноябрю курс подготовки был завершён, и началась подготовка к приезду Тамбо на официальную церемонию выпуска. Президент АНК и главнокомандующий «Умконто ве сизве» прибыли должным образом, целой колонной машин, вместе с высокопоставленными кубинскими и ангольскими гостями. Тамбо в хорошо подогнанной камуфляжной форме выглядел подтянуто и явно испытывал чувство гордости, обращаясь к выпускникам и отдавая честь войскам, участвующим в параде.

Раздался гул радостного удивления, когда он объявил название этого третьего в истории АНК подразделения: «В честь поддержки, которую мы и Африка в целом получили от кубинских интернационалистов, от народа и революции Кубы, вы будете называться «Подразделение Монкада».

После церемонии выпуска Мзваи Пилисо отправил меня на полмесяца в Лусаку, чтобы поработать с Джеком Саймонсом. Мы готовили учебник для инструкторов политзанятий. Впервые с 1963 года я был на Юге Африки.

Я написал Элеоноре: «Ощущение такое, словно находишься в Южной Африке. Я почувствовал себя дома и настроение было приподнятое. Климат мягкий, в отличие от жаркой влажности Дар-эс-Салама и Луанды, действующей на нервы... Джакаранды в полном цвету. То, что видишь вокруг, напоминает Южную Африку: индийские магазины с рекламой кока-колы и вазелина в так называемых «деловых районах второго класса», наполненные людьми и бурлящие жизнью посёлки, где уличные торговцы продают всё, от крема для обуви и бананов до сигарет поштучно; загородные резиденции с большими садами и надписями «Осторожно, собака!» и стенами, покрытыми сверху битым стеклом для защиты от « kabalalas » (местное наречие — «воры»); южноафриканские железнодорожные вагоны с надписью SAR - SAS на английском и африкаанс; школьники в чистой форме европейского стиля... Во всех отношениях это место напоминает мне dorp⁴⁶ в провинции Трансвааль с его небольшим центральным деловым районом и главной улицей, пересекающей железнодорожную линию. В политической отношении, конечно, большое отличие. Замбия не может оставаться в стороне, когда в Анголе и Мозамбике существуют революционные правительства. Она является центром борьбы «прифронтовых стран» против Родезии и Претории, предоставляя нам и ЗАЛУ полную поддержку. В геополитическом отношении эта страна находится на стратегическом перекрёстке борьбы за освобождение юга Африки и Каунда всецело на нашей стороне...

Я работаю с Джеком Саймонсом и многому научился у него. Ему больше семидесяти и у него удивительный запас энергии. Работа представляет для него предмет страсти — как для Магнуса Пайка на телеканале Би-Би-Си — и невозможно удержаться от смеха от его непочтительных замечаний в адрес наших лидеров и позиций, которые занимает Движение. После месяцев, проведённых в буше, приятно расслабиться в доме с большим садом, полным фруктовыми деревьями. Джек вегетарианец и готовит аппетитные овощные блюда и фруктовые салаты. Отдел снабжения АНК привозит продукты для меня — яйца, хлеб, овощи и немного денег, чтобы купить мяса. Джек впадает в ярость, но не из-за денег на мясо, а из-за того, что считает доставку продуктов мне ненужной, ибо он и Рэй вполне могут позаботиться обо мне. Я сказал товарищам, которые привезли яйца, что собираюсь сварить их и отвезти в Анголу. Я не видел яиц уже целую вечность».

Однажды рано утром мы услышали отдалённые взрывы. Я помчался в штаб-квартиру АНК, которая располагалась в центре Лусаки, где узнал, что родезийские самолёты сбросили много бомб на лагерь ЗАЛУ, находящийся за городом. Через час машины «скорой помощи», грузовики и легковые машины, включая принадлежащие АНК, начали привозить в госпиталь умирающих и раненых. Авиация Смита нанесла удар, когда бойцы ЗАЛУ были построены на плацу перед завтраком. Около 600 человек были безжалостно убиты бомбами, ракетами и пулемётным огнем.

По возвращении в Анголу я написал Элеоноре: «Положение в Замбии становится всё более напряжённым и угнетающим. Нас чуть было не подстрелили пьяные солдаты, которые должны охранять дорогу в аэропорт. Самым страшным эпизодом родезийских рейдов был налёт на женский лагерь ЗАЛУ на севере Замбии. Эти свиньи проникли в лагерь и захватили одну из женщин-инструкторов. Под дулом винтовки они заставили её рассказать, как она собирает курсантов, поскольку после общего сигнала тревоги все попрятались в буше. Она сказала, что даёт сигнал свистком, который висел у неё на шее. Они дали свисток и примерно девяносто женщин появилось из буша. Инструктору дали оружие и приказали стрелять в её товарищей. Она отказалась и ей выстрелом снесли половину головы. Затем убийцы повернули стволы на женщин и скосили их. Они прочесали район и убили ещё 60 человек. Как можно охарактеризовать это варварство? Слов не хватает».

Ещё несколько дней я ждал машину в лагерь, часами купаясь в море, успокаивая нервы, травмированные неописуемыми убийствами в Замбии. Нам нужно было позаботиться о дальнейшем укреплении безопасности лагеря, поскольку Ново-Катенге отнюдь не был вне пределов досягаемости южноафриканцев.

Я решил, что нужно подстричься. Я отрастил настоящую бороду и поскольку было жарко, я внезапно почувствовал, что у меня слишком длинные волосы. В маленькой парикмахерской мне страшно понравилось то, как ловкий парикмахер-португалец стриг дородного, бронзового от загара типа, похожего на изыскателя, и брил его чрезвычайно острой бритвой. Импульсивно я решил последовать его примеру.

Я написал сыновьям: «Мне сделали самую короткую в моей жизни прическу и самым тщательным образом побрили в старомодной парикмахерской с шестом, окрашенным в красный, белый и синий цвет за дверью. Здесь нет этих заведений типа «унисекс»⁴⁷. Я чувствую себя двадцатилетним парнем. Сначала никто меня не узнал. Мои кубинские друзья отнеслись к моему поступку с особым одобрением. Борода Фиделя пользуется симпатией как символ их революции. Однако большинство кубинцев предпочитают быть гладко выбритыми, за исключением усов. Парикмахер пригладил мои волосы маслом и зачесал их назад. Скажете Элеоноре, что я выгляжу как герой фильмов 40-х годов».

У Никиты появился новый друг, которого звали Да Силва. У него было свое дело, и Никита закупал у него различные товары. Мы поболтали с ним за стаканом тростникового спирта, и я почувствовал, что он мне не нравится. От его восхваления АНК отдавало пустотой и создавалось впечатление, что это тип человека, который заинтересован лишь в быстром заработке. Возможно, бомбежки в Замбии сделали меня параноиком, но я счел необходимым высказать свои сомнения.

— Думаю, что нам нужно быть осторожными с этим парнем, — заметил я Никите. — Он знает, где находится лагерь?

— Нет, товарищ Кумало. Ни в коем случае! Никакого представления! — ответил Никита и я почувствовал, что он ответил слишком быстро.

Это оставило у меня нехорошее чувство, которое я попытался стряхнуть с себя как паранойю, но неприятное ощущение отложилось в мозгу.

Следующей обязанностью, которую возложил на меня Мзваи Пилисо, было создание комиссариата — системы политического образования для Анголы. Число наших лагерей увеличивалось, и он попросил меня координировать в них политучёбу и культурную деятельность. Мы назначили в лагеря наших лучших комиссаров, а я был назначен Региональным комиссаром. Эта должность накладывала большую ответственность. Я ездил по стране на машинах и летал по воздуху, отлаживая программу нашей деятельности. Ежемесячно проходили встречи комиссаров лагерей, и мы проводили их по очереди в каждом лагере. Институт комиссаров был важным средством осуществления политики АНК. В то же время он обеспечивал терпимость к открытому обсуждению и различию во взглядах. Он имел значение и для того, чтобы не допускать авторитаризма и злоупотребления дисциплинарными мерами. Комиссары пользовались уважением бойцов. Они видели в них людей доступных, отзывчивых и внимательных к любым проблемам. Между комиссарами и командирами существовала определённая напряжённость, и комиссаров иногда осмеивали, как слишком полагающихся на разговоры. Моё присутствие, как одного из руководителей, несомненно придавало комиссарам больший вес. Мы особенно стремились противодействовать в ходе обучения тенденции к укреплению культа силы, что выражалось в чрезмерном увлечении физической подготовкой.

Национальным комиссаром был Эндрю Масондо — плотный лысый человек, бывший заключённый, отсидевший за подрывную деятельность двенадцать лет в тюрьме на острове Роббен. Обычно он располагался в Лусаке, однако часто бывал в наших лагерях в Анголе и в других регионах, где действовал АНК.

Среди комиссаров, входивших в состав Регионального комиссариата, был Джабу Нксумало (Мзала), энергичный молодой человек с порывистыми движениями и внимательным взглядом. У него был пулевой шрам на левой щеке. Он стал моим секретарём и располагался в Луанде, где также выполнял обязанности комиссара нашего представительства.

Мзала был особенно воинственным — даже по стандартам поколения 1976 года. Он был сильным оратором, который мог приковать к себе внимание аудитории осуждением врага и остроумными поворотами мысли. Его исключили из Университета Зулуленда и он был особенно беспощаден в своих высказываниях о вожде Бутелези. Ещё в те времена он рассматривал Бутелези, как опасность для освободительного движения. Мзала был готов обсуждать политические вопросы до поздней ночи и часто спорил с Джо Слово и Эндрю Масондо о том, что он считал слишком мягкой линией АНК в отношении вождя племени зулу. Мзала был одним из тех молодых ребят, которые позже присоединились ко мне для работы в «передовых районах». Его полемические качества и ищущий ум привели к тому, что он написал книгу о Бутелези под названием «Вождь с двойным дном». Он был сыном школьного учителя из района Фрейхейд в провинции Наталь, но в 1990 году умер в Лондоне от неизлечимой болезни в трагически раннем возрасте 33 лет.

Среди начальников лагерей было несколько выдающихся личностей. Начальник лагеря Фунда неподалеку от Луанды был молодым человеком, полным брызжущей энергии и юмора. Его подпольная кличка было «Обади» и он олицетворял для меня стиль и напор поколения Соуэто. Мы часто жили с ним в одной комнате и ездили в джипе или «Лендровере», который он водил мастерски и с большой скоростью. Он хорошо говорил по-португальски и у него было много друзей среди ангольцев, которые называли его Primo⁴⁸. Его заместителем был рослый парень по имени Рашид, который позднее организовывал смелые специальные операции из «передовых районов».

— Сейчас посмотрим, в какой форме находится Рашид, — однажды с насмешливой зловредностью сказал мне в Луанде Обади.

Оказывается, он договорился, чтобы МИГ — 19 ангольских ВВС облетел на низкой высоте лагерь Фунде, имитируя атаку в воздуха.

Мы прыгнули в джип и, подъезжая к Фунде, увидели МИГ-19, несколько раз пикирующий вниз. По прибытии мы обнаружили Рашида покрытым болотной грязью с головы до ног. Большинство других бойцов, однако, были совершенно сухими.

— Что случилось? — спросил Обади, широко улыбаясь. Рашид рассказал о появлении МИГа и о том, как он прокричал

команду всем укрыться в окопах. Фунде находится в болотистой местности и окопы затекли вязкой грязью и илом. Бойцы не решились прыгать в них и предпочли укрыться в буше. Рашид, который обычно стремился делать всё по правилам, решил воздействовать своим примером и нырнул в окоп, заполненный водой.

В начале марта 1979 года ВВС Южной Африки нанесли удар по Ново-Катенге. Три реактивных самолёта «Мираж» и два бомбардировщика «Канберра» начали штурмовку лагеря в 7.15 утра, когда бойцы должны были быть построены после завтрака на плацу. Тонны бомб сровняли лагерь с землей, затем по нему прошлись ракетами и пулемётным огнем. Налёт продолжался пять минут.

Погибли два бойца МК и один кубинский товарищ. Несколько человек были ранены. Налётчики были отогнаны яростным огнем зенитных установок ЗГУ. Видели, что в один из «Миражей» попал снаряд, из его крыла пошёл дым, он вышел из строя и направился в сторону моря. Атакующие самолёты шли на низкой высоте и это затрудняло огонь по ним. Наши «Стрелы», ракеты типа «земля-воздух» с тепловой головкой самонаведения, не действовали против целей, идущих так низко, иначе мы бы сбили несколько самолётов. Противнику повезло. На деле они влетели в хорошо подготовленную засаду.

За несколько недель до налёта мы получили информацию о том, что Претория готовит воздушную атаку на одну из целей в Анголе. Наши лагеря были приведены в состояние повышенной боевой готовности. В Ново-Катенге мы рассредоточивались в буше и проводили день в больших подземных убежищах или в нескольких глубоких тоннелях для стока воды под Бенгельской железной дорогой. Джек Саймонс вновь был у нас и Мзваи заставил его уехать буквально за несколько дней до налёта. И его комната, и моя, а также наша комната для семинарских занятий и библиотека, располагавшиеся в помещении позади главного административного корпуса, были полностью разрушены.

Большинство зданий получили прямые попадания, включая наш склад оружия и боеприпасов (содержимое которого мы предусмотрительно вывезли в буш). Этот факт, а также время атаки указывало на то, враг имел информацию, что называется, из первых рук. Если бы мы не получили заблаговременно сообщения о готовящемся нападении, то нас всех перебили бы.

Небольшая группа людей оставалась в лагере на дежурстве. Одним из убитых товарищей был начальник столовой, которого называли Партизан. Рядом с ним была Мэри — дочь Вуйсиле Мини, которой удалось прыгнуть в ближайшую землянку и она вышла оттуда невредимой. Ещё одним погибшим был пользовавшийся всеобщим уважением инструктор, которого называли Председатель. Он дежурил в штабе и, запаниковав, побежал по открытой местности к укрытию за пределами лагеря вместо того, чтобы спрятаться в ближайшей щели. Товарищи из укрытия под железнодорожным полотном видели, как он бежал к ним и как пулемётная очередь с «Миража», проносившегося над лагерем, перерезала его пополам. Дом, использовавшийся кубинцами в качестве штаба, был уничтожен одной из первых бомб. Там погиб молодой лейтенант, который пошёл забрать какие-то бумаги.

Мы очень гордились созданием и развитием «Южного университета», из которого было выпущено более тысячи бойцов МК. Его сровняли с землей в течение пяти минут, но мы считали большой удачей, что потери были столь незначительными. В течение того месяца Претория и Родезия усилили атаки на юг Анголы и убили многих бойцов ЗАЛУ и СВАПО в их учебных центрах, а также ангольских мирных жителей.

Город Бенгела гудел от разговоров о нападении на наш лагерь. Когда я увидел Никиту, то он дал живое описание «Миража», который, как мы предполагали, был поврежден, и утверждал, что «он упал в море неподалеку отсюда». У меня опять создалось впечатление, что он преувеличивает. Поэтому я не удивился, когда через некоторое время Мзваи сообщил мне, что, по имеющейся информации, Никита был агентом Претории. Когда его прижали фактами к стене, он признал свою вину. Он занимался контрабандой между Мозамбиком и Южной Африкой и его поставили перед выбором: или работать на врага, или отправиться в тюрьму. Его арест и признание привели к тому, что в Бенгеле была раскрыта целая сеть шпионов УНИТА и Претории (включая Да Силву).

Мы эвакуировали курсантов и большие склады снаряжения из Ново-Катенге в район Кибаше. На бывшей кофейной плантации, называвшейся Панго, был создан новый лагерь, начальником которого был назначен Тами Зулу. Он был расположен на более высоком плато, чем Кибаше, поэтому там было прохладнее и временами его окутывал плотный туман. На некоторое время он стал нашим основным учебным центром. Тами часто организовывал в своём лагере совещания комиссариата. Мы зачастую заканчивали совещания, которые обычно продолжались день-два, соревнованиями по стрельбе между комиссарами и руководством лагеря. Комиссары всегда были полны решимости показать, что они могут так же хорошо стрелять, как и говорить, поэтому соревновательный дух был очень высок.

Появились тревожные признаки того, что УНИТА начинает распространять свои операции на север страны. Две их засады особенно обеспокоили меня.

Средь бела дня, когда мой друг Арнальдо, кубинский специалист по сельскому хозяйству, ехал на одну из кофейных плантаций, он был убит вместе с тремя спутниками неподалеку от Панго. Бойцы Тами прочёсывали буш в течение нескольких дней, но не нашли никаких следов нападавших.

Затем, буквально в трёх километрах от лагеря Кибаше мы потеряли одного из наших лучших инструкторов, одного из « mgwenya » со времён Одессы, настоящим именем которого было Джилберт Тсеу. Его имя в МК было «Паша» и в хорошо подогнанной форме и в чёрном берете (что выделяло его среди других), он представлял собой образец военного. Он был лучшим в строевой подготовке, и бойцы любили заниматься строевым делом именно с ним.

Он сидел в кабине советского грузовика «ГАЗ», а в кузове было целое отделение хорошо вооружённых бойцов. Когда машина подъехала к вершине одного из холмов, её там встретил град пуль. Граната, выпущенная из гранатомёта, попала в двигатель грузовика, но, к счастью, не взорвалась. Водитель получил ранение в руку, но сумел включить заднюю передачу и увести грузовик на другую сторону холма. Противник попытался преследовать их, намереваясь перебить всех наших товарищей и захватить грузы, которые они везли, однако был отброшен нашими бойцами, оказавшими яростное сопротивление — двое из нападавших погибли на месте. Мы нашли обмякшее тело Паши в кабине, его рука сжимала пистолет.

Делегация руководителей АНК, в состав которой входили Тамбо, Мозес Мабида, Слово, Модисе и Пилисо, посетила Вьетнам, чтобы познакомиться с опытом партизанской войны, в которой вьетнамцы победили и французов, и американцев. Они делали упор на сочетании политической и военной борьбы. Организация и мобилизация масс была непременным условием не только для расширения боевых операций, но и для развёртывания полномасштабной народной войны. В наших условиях это требовало как укрепления подпольной сети, так и создания массовой организации на широкой основе. В это время я был в Лондоне у Элеоноры. Через многие годы тот же самый адвокат, который утверждал, что я пытал людей в Кибаше, заявлял также, что я был в составе той делегации. Кроме того, он зашёл весьма далеко, утверждая, что делегация посетила Пол Пота для изучения его варварской технологии репрессий. И это в то время, когда он вёл войну против нашего близкого союзника — Вьетнама. Пол Пота мы считали преступником. Обвинения адвоката были смешными.

Такие товарищи, как Обади и Рашид, уже были переведены в «передовые районы», чтобы заняться боевыми операциями. Тамбо сыграл решающую роль в решении перевести меня в столицу Мозамбика Мапуту в конце 1979 года. Создавались новые структуры, и он хотел, чтобы я сосредоточился на вопросах укрепления подполья.

Год закончился на высокой ноте новостью о сенсационном побеге из тюрьмы самого строгого режима в Претории. Мой друг Алекс Мумбарис, Тим Дженкин и Стив Ли сумели осуществить немыслимое, выбравшись из своих камер и пройдя к свободе через четырнадцать запертых дверей. В тюремной мастерской они сумели из дерева сделать ключи. Когда эти трое добрались до Лусаки, они сделали яркое заявление, что борьба против апартеида продолжается даже за тюремными стенами.



Я прибыл в Мапуту, столицу Мозамбика, в марте 1980 года. В португальские времена город назывался Лоренсу-Маркеш и с учётом его тропического климата, прекрасных пляжей, элегантных гостиниц и ночной жизни тогда представлял собой туристический рай для белых южноафриканцев. Это было место, где мог расслабиться зажатый дома суровыми рамками кальвинистской морали класс белых южноафриканцев, которого, в то же время, никак не касались жестокости португальского колониального режима. Революция положила этому конец.

Я провёл первую ночь в квартире Су Рабкин. Она целеустремлённо добивалась того, чтобы уехать из Лондона и жить поближе к своей новой родине. Она жила с детьми в просторной квартире с чудесным видом на океан и на гавань. Дети — Джоб, которому было шесть лет и Франни, которой только что исполнилось четыре, периодически ездили в Преторию с дедушкой и бабушкой, чтобы навестить в тюрьме своего отца Дэвида.

После оживлённого рассказа Су о визитах к Дэвиду и о том, как из Мапуту ведётся подпольная работа, я отправился спать гораздо позже обычного. Ранним утром следующего дня я был разбужен мелодичным пением и топотом ботинков по асфальту. Выйдя на балкон квартиры Су, выходящий на проспект Джулиуса Ньерере, я увидел колонну мозамбикских солдат, обнажённых по пояс и бегущих строем по улице.

Они пели в насыщенных и радостных тонах о только что объявленной победе освободительных сил на выборах в Зимбабве. Мозамбик оказывал неоценимую помощь зимбабвийским борцам за свободу и, особенно, Африканскому национальному союзу Зимбабве (ЗАНУ) под руководством Роберта Мугабе, получая за это ответные удары Родезии.

АНК исторически имел более тесные связи с Африканским союзом народа Зимбабве (ЗАЛУ) во главе с Джошуа Нкомо, который действовал с территории Замбии. Это произошло прежде всего потому, что ЗАНУ возник позже и рассматривался в течение некоторого времени как раскольническая группа. Под влиянием наших связей с ЗАЛУ большинство из нас в АНК считали, что Нкомо получит большинство мест в парламенте. Я сделал краткую остановку в Лусаке на пути в Мапуту и там в штаб-квартире ЗАПУ меня информировали об их больших ожиданиях. Я написал письмо Элеоноре из Лусаки, предсказывая солидное большинство для ЗАПУ и второе место для ЗАНУ.

Письмо от Элеоноры с комментариями по поводу результатов выборов пришло на адрес Су. «В политике, мой дорогой, — писала она, — самое лучшее — не быть абсолютно уверенным в чём бы то ни было. По крайней мере ты сам всегда это советовал. Кажется газета «Гардиан» в Лондоне имела гораздо более ясное представление о возможных итогах выборов, чем вы в Лусаке. В будущем прислушивайся к своим собственным советам».

В конверт была вложена вырезка из «Гардиан», где указывалось, что, как ожидается, ЗАПУ получит все 20 мест в своём опорном районе Матабелеленд, а Роберт Мугабе — подавляющее большинство из 60 мест в тех районах страны, где говорят на языке племени шона и где ЗАНУ вела войну в буше. Основной вопрос, по мнению «Гардиан», заключался в том, сколько мест смогут наскрести епископ Абель Музорева, который вступил в союз с Яном Смитом, и отколовшаяся от ЗАНУ группа под руководством Ндабанинге Ситоле. В конечном счёте они смогли получить жалкие три места на две группировки.

Победа африканского большинства в Зимбабве мощно способствовала активизации борьбы в Южной Африке и Намибии. Хотя баланс сил всё больше склонялся на нашу сторону, государство апартеида было слишком сильно для того, чтобы Мозамбик мог позволить себе предоставлять такую же помощь АНК, какую он оказывал ЗАНУ. Соответственно, хотя АНК имел официальное представительство в Мапуту и получал помощь и моральную поддержку со стороны ФРЕЛИМО, у нас не было там учебных центров и мы не могли действовать непосредственно через границу Мозамбика с Южной Африкой.

Было достигнуто понимание, что мы будем действовать в подпольном режиме. Для этих целей вместо базовых лагерей мы использовали множество конспиративных домов. У бойцов была большая личная свобода по сравнению с тем, к чему они привыкли в Анголе. Это делало Мапуту и другие прифронтовые районы самыми предпочтительными местами назначения. Раскованный стиль жизни дополнялся в этих районах наличием активистов АНК, работающих в правительственных учреждениях, давних политических эмигрантов из Южной Африки, и сторонников из-за рубежа, работающих по правительственным контрактам. Через несколько дней после прибытия я попал на вечеринку, в которой бойцы МК участвовали вместе с сотрудниками организаций по оказанию помощи Мозамбику из Чили, Англии, Португалии и Италии, а также с представителями местной общины.

Это была хорошая возможность расслабиться вместе с товарищами, которые недавно прибыли из Анголы, такими, как Обади и Рашид. Лесли, долговязый парень с бритой головой, который отказывался подчиняться в Кибаше, тоже веселился и скоро возглавил исполнение «той-той» — боевого танца нового стиля, позаимствованного из лагерей ЗАПУ. Этот танец скоро стал невероятно популярным среди наших активистов в Южной Африке.

Лесли, выпрямившись, изображал бег на месте, поднимая при этом колени как можно выше, и выкрикивал ритмичный текст, обращаясь к кольцу других участников танца:


Я получил приглашение на более степенный ужин в дом Марселино душ Сантуша. Моя старая знакомая Пам организовывала вечеринку по случаю 50-летия её мужа, который теперь был вице-президентом Мозамбика. Я сидел напротив министра иностранных дел Жоакима Чиссано и напомнил ему о случае, когда мы встретились в аэропорту Каира. Я обнаружил, что моих друзей не изменили посты, которые они занимали. Особенно Пам оставалась столь же естественной и не отрывавшейся от земли. Такое общение было большой разницей по сравнению с обстановкой в лагерях в Анголе. Мне пришлось потом испытать напряжение подпольной работы в «прифронтовых» странах и я начал понимать необходимость для наших бойцов расслабляться. Это было реальной потребностью, но это вело и к нарушениям дисциплины.

Маршрут в Южную Африку из Мозамбика шёл через маленькое, не имеющее выхода к морю королевство Свазиленд. Нужно было чуть более часа, чтобы добраться по разбитому участку шоссе длиной в 80 километров до расположенного на плоскогорье города Намаача на границе со Свазилендом. При этом нужно было пару раз проезжать через блокпосты. Бойцы, которые передвигались между двумя странами, должны были перебираться через часто патрулируемый пограничный забор в одном из многих подходящих мест. Мы вели планирование в Мапуту, а сами операции осуществлялись из Свазиленда. Королевство служило главным каналом проникновения в Южную Африку и передовой базой для наших боевых групп.

Частично как результат поездки во Вьетнам, но и в силу возникавших проблем связи между нашими боевыми операциями и массовой борьбой народа, АНК приступил к реорганизации, одним из последствий которой было моё появление в Мапуту. В каждом из «передовых районов» было создано объединенное политико-военное командование, которое подчинялось Революционному совету в Лусаке. Тамбо прибыл в Мапуту, чтобы официально ввести в действие наше региональное командование, которое получило название «Вышестоящий орган». Он призвал нас к предельно творческому подходу и разрешил без всяких согласований изменять созданные структуры так, как мы считали нужным.

«Вышестоящий орган» состоял из интересных людей, включая Джо Слово, который теперь жил со своей женой Рут Ферст в Мапуту. Председателем был Джон Нкадименг⁴⁹, а секретарём — Джекоб Зума⁵⁰. Они оба были бывшими политическими заключёнными и после освобождения в середине 1970-х годов участвовали в восстановлении подполья, соответственно, в Соуэто и в Дурбане.

Нкадименг был рабочим средних лет и профсоюзным активистом. Впервые он начал заниматься политической деятельностью в 50-х годах. Его уважали за честность и твердую преданность борьбе. Его вовлёк в политику мой старый друг по Дар-эс-Саламу Флаг Бошиело. Джон любил рассказывать, как последний произвёл на него впечатление тем, что каждое воскресенье проходил по многу километров, чтобы продавать партийную газету. Семья Нкадименга жила в Свазиленде и Сейисо был его телохранителем. Было очень радостно вновь встретиться с Сейисо, но радость была омрачена известием о том, что Синатла погиб в автомобильной катастрофе.

— Ты уверен, что это была просто авария? — спросил я, вспоминая опасениями Синатлы в отношении вражеской агентуры. — Не мог ли кто-нибудь испортить рулевое управление?

— Машина перевернулась на склоне холма, — сказали мне. — Она была полностью изуродована, поэтому определить было невозможно.

Джекоб Зума вырос в сельской местности в провинции Наталь. Я знал его по Дурбану в 60-х годах, когда он был молодым неграмотным фабричным рабочим. Он одним из первых вступил в МК и был арестован в 1962 году с группой людей, пытавшихся покинуть страну для военной подготовки. Его школой стал остров Роббен. Он научился читать и писать, освоил английский, развил огромную политическую проницательность и ко времени выхода из тюрьмы, в которой он провёл двенадцать лет, он окончил среднюю школу⁵¹.

Я тесно сотрудничал с Зумой и Нкадименгом в развитии подпольных политических структур. Лучшие молодые бойцы из лагерей направлялись для проведения боевых операций, которые, по своей природе, были эпизодическими. Опыт же указывал на необходимость создания сильного подполья, как фундамента, на который могли опираться боевые действия.

Одной из причин впечатляющего успеха ЗАНУ было то, что их комиссары пошли в сельскую местность и своей политической работой готовили соответствующую почву. Командующий военными формированиями ЗАНУ Тонгагара в полной мере проникся аналогией Мао Цзэдуна о «рыбе в воде» применительно к отношениям партизан и народа. После подготовки в Китае он вернулся в Африку, проповедуя необходимость для политических комиссаров вести массовую мобилизацию среди людей. особенно в сельских районах.

Наши бойцы делали то же самое, что и зимбабвийские борцы за свободу, ещё до того, как узнали о концепции Тонгагары. Небольшие подразделения проникали в Южную Африку, проводили операции и возвращались в соседнюю страну. Мы наносили удары, такие как, например, наделавшее много шума нападение на САСОЛ — завод по переработке угля в бензин. Но нас это уже не удовлетворяло. У нас было много острых споров о том, как лучше решить проблему, в основе которой был вопрос о целесообразности сохранения раздельных механизмов политической и военной деятельности. Зума и я выступали за объединение всех структур, однако победить в этой дискуссии было нелегко. Мы решили в первую очередь сосредоточиться на укреплении базы подполья.

Было ясно, что если мы сумели бы создать сильную и прочную подпольную сеть по всей стране, то она имела бы возможность обеспечить надёжное укрытие и помощь подготовленным бойцам. Сеть была бы также в состоянии связывать бойцов с народом. Такая идея уже существовала в 60-х годах. Основным препятствием на нашем пути была беспощадная эффективность сил безопасности и проблема проникновения вражеской агентуры в наши ряды. Ещё одним фактором было то, что большинство наших бойцов были бывшими студентами из чёрных посёлков. Мы никогда не сумели бы достичь того, чего мы добились, без героического поколения Соуэто, но их мужество и смелость не компенсировали крайне важные ограничения. Причина, по которой Тонгагара успешно вёл войну в буше, заключалась в опоре ЗАНУ на крестьянство. Но в Южной Африке не было многочисленного сельского населения. Хотя операции МК так и не достигли уровня полномасштабной партизанской войны, они, тем не менее, смогли вдохновить сопротивление в таких формах, каких не существовало в других странах. Именно эти операции сделали АНК такой популярной организацией, особенно в городах, и привлекли людей на нашу сторону. Лишь позднее я понял, а после возвращения в Южную Африку и увидел, что по крайней мере до 1990 года мы не смогли дойти до сельского населения, чтобы политизировать людей.

Политические структуры существовали как бедные родственники при военных. Первой задачей было укрепить их энергичными людьми, обладающими как политическими, так и военными навыками. Мы начали привлекать к работе с нами некоторых перспективных бойцов, на которых я обратил внимание в Анголе.

Когда массовое движение в Южной Африке начало подниматься, я послал несколько писем Элеоноре, описывая свою работу:

«Первые недели нагрузка была непосильной. Я держал рот закрытым и настроил свои антенны на приём информации о всех параметрах сложной ситуации. Потребовалось некоторое время, чтобы разобраться, поскольку происходит много всякого, и я испытываю напор со стороны товарищей, которые утверждают, что у них есть все ответы на вопросы... Я настолько занят, что нет времени расслабиться. Иногда мы работаем по 18 часов и всё это может происходить в том же месте, где мы едим и спим. Совещания не прекращаются — что сказал по этому поводу Маяковский? «Да здравствует совещание о прекращении всех совещаний!». Мы участвуем в жарких спорах и должны выработать чёткий подход...»

В Мапуту был проведён митинг в память о Лилиан Нгои, одной из давних руководительниц женского движения, которая только что была похоронена в Соуэто при участии массы людей. Перед нами выступила Рут Ферст, которая с её тёмными волосами и сверкающими глазами представляла собой поразительную фигуру. Она была хорошим оратором, основательно использовала факты, анализировала. Она говорила о Лилиан Нгои как образце для всех женщин.

Рут являлась руководителем Центра африканских исследований Университета Эдуарда Мондлане и сотрудничала с высшим руководством ФРЕЛИМО. Будучи не тем человеком, который легко выносит дураков, она критически относилась к некоторым устоявшимся взглядам в нашем Движении, в частности, к некритическому отношению к Советскому Союзу, к ожиданиям, что ЗАПУ победит на выборах, к нашей поддержке правительства Эфиопии, подавляющего борьбу Эритреи за отделение.

Когда я только приехал в Лондон, у меня установились очень хорошие отношения с ней. Она часто привозила мне сувениры из своих поездок по Африке, включая страусово яйцо из Судана, которое стало одной из самых дорогих реликвий. Теперь, когда я стал членом руководства, мне приходилось защищать некоторые позиции, которые Рут воспринимала неодобрительно. Я не могу утверждать, что не был мишенью для язвительной стороны её языка, под который осторожные люди старались не попадать. С другой стороны, я чувствовал, что она считает меня одним из «твердолобых». Однако мои твёрдые убеждения вовсе не предполагали, как заметил Палло Джордан, закрытости ума.

Ещё одним членом АНК, работавшим в правительстве Мозамбика, был Альби Сакс, который был сотрудником Министерства юстиции. Чувствительный и интеллигентный, Альби чувствовал себя в Мозамбике, как дома. Он говорил по-португальски и хорошо познакомился с местной культурой. Я некоторое время жил в его квартире. Коллекция мозамбикских картин и скульптур приближала её к художественной галерее. Пару выходных дней до того, как я погрузился в свои новые обязанности, я участвовал вместе с Альби в прокладке водопровода в одной из деревень неподалеку от Мапуту. Он жил активной жизнью и брал меня на многочисленные мероприятия.

1 мая 1980 года Джон Нкадименг и другой профсоюзный активист, Уильям Кханиле, возглавили группу южноафриканцев, которая с развевающимся красным флагом участвовала в мощной демонстрации по улицам Мапуту. И Рут, и Альби приняли участие, а Альби предложил, чтобы наша группа одела строительные каски и несла ломы и лопаты. Мы были очень хорошо приняты зрителями и удостоились специальных аплодисментов президента Саморы Машела, стоявшего на трибуне.

Через Альби я познакомился со многими иностранными специалистами, симпатизировавшими АНК. Су и я начали вербовать из их числа курьеров для поездок в Свазиленд и в Южную Африку. Мы называли их «любителями сёрфинга» — кодовая метафора, которую мы ввели для обозначения путешествия из «Гавани» (Мапуту), через «Бухту» (Свазиленд) и в «Океан» (в Южную Африку).

Товарищи, которых мы вызвали из Анголы, расположились в большом доме в Мапуту, откуда мы управляли операциями. Дом состоял из рабочих помещений и из спальных комнат и мы называли его «Галера». Именно там мы готовили бойцов для работы в «Бухте» и в «Океане». Одна из первых вещей, которую я сделал, было устройство люка в полу, через который можно было укрыться в подвале. Через несколько лет, когда я уже покинул Мапуту, товарищи спаслись, нырнув в этот люк во время налёта южноафриканских коммандос.

Скоро я совершил первый из многих нелегальных переходов через границу в Свазиленд. Границу хорошо охраняли силы безопасности обеих стран. Пересечение того, что мы называли «зелёным забором», предполагало преодоление двух заграждений, каждое из которых было высотой в четыре метра. Между заборами лежала «ничейная земля» шириной сорок метров. Мы обычно пересекали границу около пограничного поста возле деревни Намаача на мозамбикской стороне и деревни Ломахаша на свазилендской.

И в Претории, и в Свазиленде хорошо знали, что этот район является излюбленным местом пересечения, поэтому его интенсивно патрулировали солдаты свазилендской армии. Иммиграционные чиновники также были бдительными и всегда высматривали подозрительные личности из числа ехавших на машинах. Каждый раз, когда в Южной Африке проходила очередная операция, режим границы ужесточался. Дом АНК в Намаачи на мозамбикской стороне границы был разрушен взрывом бомбы и несколько наших домов в Свазиленде также подверглись нападению. Не было никакого сомнения, что в этом участвовали спецслужбы Претории. Намаача была также пунктом, где сходились границы Мозамбика, Свазиленда и Южной Африки. На холме, господствующем над стратегической границей, был создан южноафриканский наблюдательный пост. Граница шла вдоль холмов горной гряды водораздела реки Лимпопо. Это была лесистая территория, на которой островками располагались деревни и где водились многочисленные дикие животные.

Первый раз я пересекал границу в компании Рашида и Поля Дикаледи, самого молодого члена «Вышестоящего органа» в Мапуту. Мы приехали в Намаачу из Мапуту и были хорошо вооружены. Нас встретили двое проводников из МК. Пока мы ожидали захода солнца, они непрерывно шутили. «Лучше всего пересекать границу сразу же после наступления темноты, — сказали нам, — потому что на закате совершается смена караула и первый патруль будет здесь только через два часа». Затем наши проводники засмеялись и добавили: «Это в том случае, если патруль будет вести себя как обычно. В противном случае приготовьтесь стрелять и бежать».

Мы двинулись в буш, удаляясь от Намааче, стремясь избежать встречи с патрулем ФРЕЛИМО, и с военной точностью начали перебираться через проволочную сетку. Для этого нужно было подползти к первому забору и перебраться через него в то время, когда остальные прикрывали тебя. Напряжение особенно возрастало, когда ты сидел высоко наверху забора, готовясь спрыгнуть вниз, поскольку можно было в любой момент ожидать, что зажгутся прожектора и осветят эту сцену. Перебежка согнувшись через ничейную землю до второго забора была жутким ощущением. Стрельба могла начаться в любой момент. В конце концов мы перебрались на свазилендскую сторону границы и быстро укрылись в буше. Там мы остановились, чтобы восстановить сбившееся дыхание и осмотреться в темноте. Пока я пытался восстановить контроль над приливом адреналина, я почувствовал волну возбуждения по случаю удачного «нарушения границы», как это называют русские.

В Свазиленде есть только два маленьких города, которые из себя что-то представляют — Мбабане, столица, и Манзини. Последний находится в двух часах езды от границы и наших товарищей часто забирали в условленном месте встречи неподалеку от Ломахаша. Свази недавно создали контрольные пункты поблизости, поэтому нам нужно было идти до холмов Лебомбо до того места поблизости от Манзини, откуда нас заберут.

Идти в темноте было трудно. Каменистые тропинки вверх и вниз по холмам проходили недалеко от южноафриканской границы. В середине ночи мы остановились около одной из деревень, чтобы утолить жажду из колонки.

«На другой стороне забора — Южная Африка», — сказали нам проводники. Невзирая на усталость, я не удержался от соблазна перелезть через забор и исполнить ритуальный танец «той-той» на южноафриканской земле. Я коснулся её впервые с 1963 года.

После того, как мы шли пешком большую часть ночи и покрыли примерно 30 километров по холмистой местности, совсем перед рассветом в зарослях сахарного тростника нас подобрала машина. Мы избежали контрольных пунктов, проехав по просёлочным дорогам через тростниковые поля, а затем выехали на хорошую дорогу и ехали примерно час до города Манзини в центре Королевства.

Свазиленд — второй после Гамбии в списке самых маленьких стран Африканского континента. Он практически полностью окружён Южной Африкой, за исключением его восточной части, которая граничит с Мозамбиком. Страна с очень красивой природой, расположенная между провинциями Трансвааль и Наталь, в 1910 году была объявлена британским протекторатом, чтобы предотвратить её включение в Южноафриканский Союз. Поскольку экономика Свазиленда в значительной степени является частью южноафриканской экономики, эта страна вместе с протекторатами Лесото и Ботсвана рассматривалась, как один из «заложников» Претории.

Многие из моих товарищей с презрением относились к претензиями Свазиленда на статус независимого государства с учётом его консервативной политической и социальной системы и относились к нему, как к одному из бантустанов Южной Африки. Полиция Свазиленда рьяно охотилась за оперативниками АНК, которых после недолгого содержания в тюрьме обычно депортировали в Мозамбик. Утверждалось (и не без основания), что большинство сотрудников полиции безопасности Свазиленда находились на содержании Южной Африки и что «бурам» позволялось действовать против нас, как им заблагорассудится.

Однако глава государства, король Собхуза II , которому было уже больше восьмидесяти лет, был эмоционально привязан к АНК. Когда АНК был создан в 1912 году, то он, наряду с другими вождями и монархами Юга Африки, был сделан его почетным членом. Король Собхуза управлял 600 тысячами покорных подданных, живущих в традиционном обществе, которое за пределами городов и маленького современного экономического сектора основывалось на иерархии вождей и на сельском хозяйстве разбросанных семейных хуторков, удовлетворяющем лишь собственные потребности. Вокруг короля постоянно шла борьба между традиционалистами и модернистами. Утверждалось, что большинство членов обоих кланов было коррумпировано.

Один из лидеров АНК, Мозес Мабида, часто приезжал к королю из Лусаки и Мапуту, чтобы разъяснить нашу позицию и оказать воздействие на внешнюю политику Свазиленда. Мабида, который по происхождению был зулусом (а языки сиСвази и сиЗулу — практически один и тот же язык), имел импозантную седую внешность и глубоко знал родственную историю и культуру. Его всегда принимали очень хорошо. Даже когда Мабида стал генеральным секретарём Коммунистической партии, добрые отношения сохранились.

Конечно, среди свазилендских полицейских были порядочные люди. Один из них спас активиста АНК, похищенного агентами Претории в начале 1980 года. Дайя Пиллей был школьным учителем миссии Святого Джозефа и одновременно одним из оперативников АНК. За несколько лет до этого я обучал его в Лондоне. Он осуществил многочисленные операции с применением взрывчатки в Дурбане, пока ему не пришлось бежать в Свазиленд. Однажды ночью вооружённые люди вломились в его дом, скрутили его, несмотря на яростное сопротивление, кинули в машину и увезли.

В течение субботы и воскресенья офицер-следователь свазилендской полиции вместе с одним из учителей-коллег Пиллея объездил каждую улицу в Манзини и в его окрестностях в поисках машины похитителей — красного «Фольксвагена-Жучка» с вмятиной на боку. Они обнаружили его, частично прикрытого, на въезде в один дом в самом центре города. Обитатели дома — два мозамбикских беженца и чёрный южноафриканец — были арестованы. У них обнаружили фальшивые паспорта и оружие без разрешение на его хранение. Они признались в том, что похитили Дайю Пиллея и передали его южноафриканской полиции около пограничного забора. Незадолго до моего прибытия в Королевство правительство Свазиленда при поддержке АНК вынудило южноафриканцев освободить Дайю Пиллея в обмен на его похитителей.

Я сотрудничал с братом Дайи — Ливаном Пиллеем и его женой Рэй и вскоре мы вместе поехали навестить его в миссии Святого Джозефа. Это было в пяти минутах езды от Манзини, в сельской глубинке и вдали от национального шоссе, ведущего к Ломахаше. Мы проехали мимо многочисленных учебных зданий и мастерских и остановили машину около комплекса жилых домов. Уже были сумерки, и я заметил, что несколько человек с тревогой смотрели на нас, но их напряжение спало, когда они увидели Айвана и Рэй. Дайя, почти полная копия своего брата, тонкая фигура с клочковатой бородой, говорил тихо и серьёзно. Он ждал нас, и мы сели за ужин из насыщенного пряностями карри из баранины, который он приготовил. Его рассказ о похищении был волнующим и дал мне возможность познакомиться с методами нашего противника.

— К счастью, я сопротивлялся, как чёрт, — рассказывал Дайя спокойным голосом, — поэтому к тому времени, когда меня засунули в машину, к месту схватки прибежало много моих коллег-учителей. Но они не решились вмешаться, поскольку эти головорезы наставили на них оружие. Но по крайней мере я знал, что полиция и АНК будут информированы и это давало мне надежду. Я подумал, что если они хотели убить меня, то они бы сделали это прямо на месте.

Его отвезли к пограничному забору и перенесли на другую сторону. По-прежнему с завязанными глазами его везли несколько часов и в конечном счёте поместили в какое-то здание, где приковали цепью к кровати. Через некоторое время начался допрос. — Грубый голос выкрикивал: «О-кей, Дайя, мы знаем всё о твоей деятельности. Если ты будешь сотрудничать с нами и скажешь нам то, что мы хотим знать, ты сможешь выйти отсюда живым».

Дайя хитро улыбнулся:

— Тогда я ответил: «Если вы знаете всё о моей деятельности, то что ещё вы хотите знать?».

Дайя махнул руками.

— Бах! Бах! За свою дерзость я получил по сильному удару по голове слева и справа. « Jou donner se coolie⁵², — рявкнул ещё один голос — Не шути с нами или ты кончишь в реке».

— Допрос многое открыл для меня, — продолжал Дайя тихим, задумчивым голосом. — Они знали об операциях в Дурбане годичной давности и ничего не знали о том, что происходило после этого. Там присутствовал какой-то африканский парень, который задавал мне некоторые вопросы и который знал о тех временах. Мне показалось, что я узнал этого голос, как голос одного из товарищей, который был арестован и который, как мы подозревали, «перевернулся». В какой-то момент я остался с ним один на один. Я думаю, что это было сделано намеренно. Он попытался убедить меня в том, что у АНК нет шансов и что буры не такие уж плохие. «Дайя, — сказал он, — почему бы тебе не ответить на их вопросы. Они будут хорошо обращаться с тобой после этого. Ты сможешь снова свободно жить дома и они дадут тебе дом, машину и защиту». Я решил рискнуть и обратился к предателю по имени: «Скажи своим боссам, чтобы они пошли к чёрту. Я лучше умру, но не будут таким «impimpi»⁵³ как ты».

— Ну, за это я получил ещё один удар, — заметил Дайя, потирая затылок, — но этот трус сразу же исчез и больше в допросах не участвовал.

Они допрашивали его целый день, избивая, когда он дерзил или когда молчал. Он понял, что если он готов выносить удары, то физическая боль его не пугала. Он понял также, что они не хотят избивать его до потери сознания. Чувствовалось также, что они были озабочены международными последствиями его похищения. Даже не зная о том, что его похитители арестованы, Дайя почувствовал изменение в поведении допрашивавших. Избиения прекратились, а пища улучшилась. Он понял, что АНК поднял тревогу.

Дайя печально улыбнулся и сказал: «Самая мрачная часть истории начинается дальше. На следующий день утром меня крепко схватили и сделали укол в руку. «Нет причины для беспокойства, — сказал мне на ухо успокаивающий голос, — это лишь для того, чтобы расслабить тебя». Я сразу же понял, что они ввели мне наркотик, возможно, дали мне так называемую «сыворотку правды». Я расслабил тело, чтобы они подумали, что ввели мне

достаточно. Влияние наркотика действительно чувствовалось, однако я изображал, что он действует на меня сильнее, чем на самом деле. Два человека подняли меня и куда-то повели. Я много читал о средствах дезориентации, которые англичане использовали на бойцах Ирландской республиканской армии, и стремил c я сохранять сознание. Мне показалось, что меня просто водили по комнате, в которой меня держали. Наконец меня посадили в большое кресло и начали задавать вопросы. Это был поток вопросов: о конспиративных домах, о наших оперативниках в Южной Африке, о нашей системе связи, о лидерах в Мапуту и так далее. Я откинулся в кресле и бормотал что-то неразборчивое, чувствуя, что они напряжённо пытаются разобраться в этом бреде. Они подумали, что я выключился, и бросили меня опять в кровать. Мне захотелось захохотать: сначала они как идиоты водили меня по помещению и, тем не менее, я оказался всего в трёх шагах от кровати.

На следующий день они вновь применили сыворотку правды — процедура была той же самой. Только на этот раз они дали мне меньше, поскольку, очевидно, подумали, что дали мне сверхдозу в предыдущий день. «Я вновь играл ту же игру, — тихо усмехнулся Дайя, — только более убедительно».

В течение нескольких последующих дней я почувствовал заметное улучшение в обращении со мной и понял, что побеждаю. Однажды вечером они сказали, что мне повезло и что я возвращаюсь в Свазиленд. Мне завязали глаза, не останавливаясь, провезли через границу и высадили на окраине Мбабане».

Дайя сидел, откинувшись назад, в доме, из которого его похитили, и выглядел так расслабленно, как будто он рассказывал о воскресной поездке на природу. Если бы его похитители не были пойманы, то он не был бы с нами и вряд ли остался бы в живых, чтобы поведать нам эту историю. Его рассказ нужно было внимательно изучать и сделать выводы для всех наших оперативников. Я подумал о том, какой полезной эта история должна быть для наших лагерей. Слишком много людей «раскалывались» на допросах от испуга и замешательства. Поведение Дайя было образцом того, как надо сопротивляться и перехитрить допрашивающих. Конечно, если человек не обладает в первую очередь достаточной преданностью борьбе, то никакие холодные расчёты не помогут. История Дайи показала, однако, что можно было защитить наши секреты от противника.

Хотя и у нас были предатели и шпионы, Дайя Пиллей был примером мужества в наших рядах. Он продолжал сотрудничать с нами, работая учителем в миссии Святого Джозефа до 1986 года, когда ситуация в Свазиленде ухудшилась настолько, что там могли выжить только оперативники, находящиеся на нелегальном положении. Он женился на канадке и поселился в Канаде.

В эти годы Свазиленд стал моим основным полем действий. Главной базой по-прежнему был Мапуту, но мне приходилось часто пересекать «зелёную границу». В одном из таких случаев я перешёл границу с Зумой, который так же, как и я, стремился работать с нашими оперативниками на месте действий.

Это была холодная, дождливая ночь на границе. Я тащил тяжёлый мешок с пистолетами и гранатами для наших оперативников, поскольку в это время ударные группы Претории начали уничтожать наших товарищей в Королевстве. Когда я спускался с забора, лодыжка подвернулась на камне и я рухнул на ничейной земле. Я лежал вытянувшись, корчась от боли, а Зума и наш проводник пытались помочь мне встать на ноги.

— Пойдем дальше или вернемся, umfowetu⁵⁴? — встревожено спросил Зума.

Нас должны были подобрать на дороге всего в нескольких километрах от того места, где мы переходили границу, и у нас предстояла важная встреча в Манзини с товарищами из Южной Африки.

Я попытался стоять на ногах, тем более, что сильный дождь надёжно укрывал нас и потребовал, чтобы мы продолжили наш путь. Я ковылял до места встречи. Мы совершенно промокли от дождя и сидели, дрожа от холода, больше двух часов. Это была неудачная ночь и было ясно, что за нами не приедут. Мы подождали ещё час и решили вернуться в Мозамбик. К этому времени моя лодыжка стала гораздо хуже. Я чувствовал сильнейшую боль.

Зума подумал минуту и сказал: «Давай, обопрись на мою руку, umfowetu , при таком дожде на улице никого нет. Мы рискнем и пойдем прямо по деревне». Я испытывал странное чувство, ковыляя в проливном дожде и тумане через пограничную деревню, которую мы всегда тщательно обходили. Я различал очертания хижин, несколько магазинов, школу, полицейский участок с рядами домов для полицейских, таможенный пост, на котором с наступлением темноты никого не было. Перебираться через заборы было более чем тяжёлым занятием. Когда мы добрались до нашего конспиративного дома в Намааче и я снял свои ботинки, то обнаружил, что лодыжка страшно распухла.

Я лежал в постели, глотая болеутоляющие таблетки, больше недели. Врач сказал мне, что я порвал связки и потребуется шесть месяцев, чтобы они зажили. Очевидно, даже перелом кости зажил бы быстрее. В Центральном госпитале Мапуту мне делали физиотерапию и я медленно ходил по морскому берегу, поскольку мягкий морской песок очень полезен для лечения повреждений лодыжки. Я ходил, хромая и с палкой, по Мапуту и однажды поразил Джона Нкадименга, перебравшись с помощью этой палки через пограничный забор.

Зума всегда сохранял хладнокровие и присутствие духа. Однажды, будучи в Свазиленде нелегально, мы ехали по просёлочной дороге, когда рулевое колесо вдруг отделилось от рулевой колонки. Позже мы обнаружили, что кто-то ковырялся в нашей машине. Впереди был мост и по обе стороны от него обрывы в реку. Хладнокровная попытка Зума присоединить рулевое колесо к колонке не удалась. Он бесстрастно нажал на тормоза, мы съехали с дороги и остановились прямо над обрывом в реку. « Umfowetu , — усмехнулся он, — сегодня мы были на грани того, чтобы напиться воды из могучей реки Усуту».

Количество наших боевых операций росло и они производили всё больший психологический эффект. Эти операции включали себя гранатомётные обстрелы полицейских участков, взрывы трансформаторных подстанций и обстрел стратегических хранилищ топлива на комплексе заводов САСОЛ. Пожар на САСОЛ не могли потушить несколько дней и столб дыма можно было увидеть даже в Соуэто. Хотя в наших условиях развитие партизанской борьбы в классическом варианте оказалось затруднительным, действия наших оперативников создавали эффект вооружённой пропаганды. Боевой дух чёрного населения резко возрастал. Правительство президента П.Боты под сильным влиянием военных и полиции стало одержимо идеей ответных ударов.

В течение ночи 30 января 1981 года коммандос Претории (в их числе были португальские и родезийские наёмники) нанесли удар по Матоле — пригороду Мапуту. В этом районе у нас было несколько домов, и шпионы указали на три из них.

Главным объектом нападения был двухэтажный дом с большим прилежащим участком, где жили Обади и его боевая группа. Именно одно из подразделений Обади нанесло удар по САСОЛу за шесть месяцев до этого.

Группа налётчиков, одетых в форму мозамбикской армии и говорящих по-португальски, втянули Обади и несколько других в разговор у передней двери дома. Далее они внезапно вынули оружие и приказали обитателям дома выйти из дома и выстроиться около стены. Затем враг открыл огонь и несколько человек были убиты на месте. Обади, с разорванным животом, шатаясь, сделал несколько шагов в сторону. Один из бойцов МК, находившийся на втором этаже, открыл огонь и поразил нескольких нападавших. Противник отошел, унося несколько человек раненых и оставив радиста. Тот был найден в саду мёртвым с пулевым отверстием в голове и со свастикой, нарисованной на каске. Слова «Апокалипсис сейчас!» украшали его куртку.

Шестеро товарищей погибли в доме, использовавшемся нашими оперативниками, действовавшими в провинции Наталь. Большинство мгновенно погибло к постелях, когда дом разнесли из гранатомётов. Я хорошо знал трёх из них. Один из них, Мдудузи Гума, был командиром группы. С ним я встретился в учебном центре в Восточной Германии. Он был известным адвокатом из Дурбана. Ему было 34 года. Жена и дети его жили в Манзини. С ним был его друг Ланселот Хадебе. Он первый раз переходил границу со Свазилендом вместе со мной и обычно стриг меня в лагерях в Анголе. Третьим был Ашок, молодой курсант из Кибаше, любивший поваляться в лимонной роще. Я узнал, что его настоящее имя было Кришна Рабилал. Он вышел, шатаясь, из горящего дома и попал под град пуль... Его отец приехал в Мапуту и совершил индуистские ритуалы на его похоронах.

Третий дом, подвергшийся нападению, не имел никакого отношения к операциям МК. Он принадлежал САКТУ (Конгресс южноафриканских профсоюзов) — нашей профсоюзной организации. Один из моих друзей начала 60-х годов погиб, когда этот дом также был обстрелян из гранатомётов и пулемётов.

Уильям Кханиле был профсоюзным руководителем из Питермарицбурга и вместе с Джоном Нкадименгом возглавлял нашу колонну на первомайской демонстрации. Будучи ещё молодым активистом, он пользовался особым покровительством Гарри Гвала — «льва Мидлендс». Я вместе с Уильямом посещал занятия по марксизму, которые проводил Гарри. Он отсидел восемь лет в тюрьме на острове Роббен и после этого присоединился к нам в эмиграции. Его жена, тоже Элеонора, происходила из района Ква-Машу в Дурбане и жила с маленьким сыном в Лондоне, где дружила с моей семьей.

В ходе нападений погибло в общей сложности десять товарищей. Обади, настоящее имя которого было Мотсо Мокгабуди, умер в госпитале через неделю. Пять человек были ранены и все они, к счастью, выздоровели. Трое были похищены и увезены в Южную Африку. Через несколько лет капитан полиции безопасности Дирк Кутсе раскрыл тот факт, что один из похищенных, Вуйани Мавусо, был убит, поскольку отказался работать на полицию. По словам Кутсе, его застрелили и сожгли, а останки сбросили в реку.

Одним из тех, кто уцелел, был Лесли — один из «отказников» из Кибаше и исполнитель танца «той-той». Он спал в комнате на первом этаже в доме, принадлежащем натальской группе. Он рассказывал мне о том, как дом сотрясался до основания, когда по нему ударили из гранатомётов. «Везде был дым и огонь, я закатился под кровать и укрылся там, — начал Лесли. — Один из буров подошёл к окну, вместо которого уже была огромная дыра. Он расстрелял полный магазин патронов, просто поливая пулями всё вокруг. Я сжимал в руке пистолет, ожидая, когда он войдет. Я услышал, как голос позади него сказал: «Komaan, laat ons inklim»⁵⁵. Однако этот парень нервничал и ответил: «Almal is doo »⁵⁶, и, к счастью, они ушли».

Под псевдонимом «Александр Сибеко» я написал для журнала «Африканский коммунист» воспоминания о некоторых из тех, кто погиб. В этой статье я попытался воздать им должное, даже не зная полностью их биографий, что было неизбежным последствием подпольного характера нашей работы. В этой работе я старался донести ту же мысль, что и в стихах, которые написал на смерть Нтимо Сеголе в лагере Ново-Катенге:

«...Мы передвигаемся по нашей измученной войной стране или по Африканскому континенту, по всем четырем углам мира, даже толком не зная друг друга. Длинная пыльная дорога в кузове грузовика, жизнь в одной комнате в каком-то богом забытом месте, короткие перерывы во время длинных, затянувшихся совещаний, может быть, в редких случаях, пара кружек холодного пива и весёлые истории до глубокой ночи, гораздо чаще — нелегальные переходы границы и опасность совсем рядом. Вот в таких условиях проходят эти случайные встречи — воспоминания о детстве, семьях, любимых, обсуждение музыки, поэзии, философии. Вы не успеваете понять этого, а люди уже становятся дорогими для вас. Вы ждёте новых встреч с ними. Затем сообщения об аресте, пытках, смерти. И всё, что вы можете сделать — это несколько карандашных зарисовок, когда, по-настоящему, нужны масляные краски и огромное полотно.

«Печальны те времена, когда есть необходимость в героизме, — писал Бертольд Брехт, — но это именно то время, в котором мы живем». Сколько безвестных и невоспетых героев погибло для того, чтобы освободить человечество? ...Здесь мы рассказываем о нескольких типичных случаях героизма нашего времени и имена героев мы, всё-таки, можем назвать...».

Карл Маркс отмечал, что «революция движется вперёд за счёт того, что вызывает более сильную целеустремлённую контрреволюцию, а это, в свою очередь, вынуждает революционеров искать более эффективные методы борьбы». Не нужно быть марксистом, чтобы понять, что этот процесс приводит к формуле «победить или умереть», и это заставляет революционеров искать новые средства, чтобы выжить, организоваться и вновь перейти в наступление. Ввиду поляризации сил и раскручивающейся по восходящей спирали насилия, те, кто сидят на заборе, неизбежно смешивают в одну кучу о