Постановлением министра внутренних дел Яков Михайлович Свердлов был приговорен к ссылке в Нарымский край Томской губернии сроком на четыре года, считая с 5 мая 1911 года. Начальство не забыло, что Свердлов однажды уже был сослан в Нарым и через несколько месяцев оттуда бежал, и категорически предписало томскому исправнику: "Учредить за названным Свердловым Яковом Михайловичем самый строгий надзор".

Нарымский край был превращен царским самодержавием в те далекие годы в огромный политический острог без решеток.

Необозримые, неосвоенные пространства, покрытые дикой тайгой и непролазными болотами, кишевшими летом мириадами ядовитого гнуса, зимой - трескучие морозы и глубокие снега, весной и осенью - бездорожье, отрывавшее край от остального мира, - таковы были природные условия дореволюционного Нарыма. Царское правительство использовало эти естественные условия, чтобы крепко запереть своих пленников, чтобы сделать их жизнь в этом остроге без стен и решеток невыносимой.

Местное население Нарымского края беспощадно обирали и разоряли царские чиновники, купцы, кулаки, попы. Положение ссыльных было ужасным. На каждого административно-ссыльного отпускалось мизерное пособие, едва обеспечивавшее полуголодное существование, да и оно разворовывалось местной администрацией, поступало неполностью и нерегулярно. Получить работу практически было почти невозможно - промышленности не было и в помине, местным кулакам поденные рабочие нужны были только летом, причем желающих получить работу было куда больше, чем требовалось, и тем, кого все же нанимали, платили совершеннейшие гроши.

Один из ссыльных нарымчан так описывал в письме к друзьям свое положение: "Приходится плохо - денег ни у кого ни гроша. Пришлось питаться щавелем с хлебом... На щавеле просидели целый месяц, затем засели на один хлеб... Силы здорово подорвались. Теперь вот уже несколько дней ничего не едим".

Вот сюда-то, в эти гиблые места, и загоняло царское самодержавие большевиков, сюда уже во второй раз загнало оно и Свердлова.

Политический и социальный состав нарымской ссылки был чрезвычайно разнороден и пестр. Значительную часть ее составляли большевики и передовые рабочие, но немало было и интеллигентов, немало меньшевиков, анархистов, эсеров, были и крестьяне, участники аграрных волнений.

Путь в Нарым из Центральной России пролегал через Томск, губернский город, являвшийся административным центром края. Ссыльные прибывали в томскую пересыльную тюрьму и отсюда, иногда после нескольких месяцев отсидки, направлялись в сопровождении стражников на пароходах вниз по Оби к месту ссылки. Ехать надо было до Колпашева около 350 верст, до Парабели свыше 400 и до Нарыма верст 450 на северо-запад от Томска.

Размещались политические ссыльные преимущественно в селах Тогуре, Колпашеве, Парабели, собственно Нарыме, тогда заштатном городишке, и некоторых других.

Такая концентрация ухудшала и без того отчаянное положение ссыльных - жилье становилось одной из острейших проблем. В самом деле: в Тогуре, например, на сотню дворов приходилось до 350 человек ссыльных; в деревне Богдановке на 8 дворов - 25 ссыльных; в Нарыме было не более 150 домов, а ссыльных свыше 300 человек.

В этих условиях огромную роль играла организация самих ссыльных, их товарищеская взаимопомощь и взаимная поддержка. Зародыши различных организаций ссыльных возникали еще в 1906-1907 годах, но широкое сплочение и объединение ссыльных начинается только с весны 1910 года, с первого приезда в Нарым Я. М. Свердлова.

Невзирая на полицейские запреты, Яков Михайлович ездил из селения в селение, собирал людей, вел жаркие диспуты с меньшевиками и эсерами, проводил беседы, организовывал промыслово-потребительские артели из ссыльных, коллективные столовые, библиотеки...

Итак, после нескольких месяцев пребывания на свободе и полугодичного тюремного заключения Якову Михайловичу пришлось вновь совершить тяжкое путешествие в арестантском вагоне из Петербурга в Томск. В июне 1911 года он был доставлен в томскую пересыльную тюрьму. Местные власти знали, с кем имеют дело, и стремились поскорее проводить Свердлова к месту ссылки.

Под усиленным конвоем Яков Михайлович был доставлен на пароход "Колпашевец". Вся партия состояла из трех ссыльных - Свердлова, Мельникова и Максимова, а сопровождало их пять надзирателей, двум из которых было особо поручено не спускать со Свердлова глаз.


Посадили Свердлова на пароход 18 июня, а 19 июня надзиратель Буньков и следом за ним томский исправник подают по начальству рапорт: "...18 июня Свердлов незаметным образом, при большом стечении народа на пароходе, скрылся..." Кинувшиеся в погоню полицейские и жандармы не могли напасть на его след. Начальство в исступлении рвало и метало, не зная, что писать, как докладывать в Петербург.

И вдруг 22 июня 1911 года, когда, казалось, Свердлов был уже далеко и никакой надежды схватить его не оставалось, томский инспектор получил по почте заявление от... Якова Михайловича Свердлова.

Свердлов писал, что сошел на берег с парохода "Колпашевец" купить что-нибудь на дорогу, "случайно опоздал" и со следующим пароходом "Василий Плещеев" сего 22 июня "отбывает в город Нарым, где и явится к местным властям".

Что же случилось? Что заставило Свердлова задержаться в Томске, отказаться от так удачно начатого побега и добровольно отправиться в ссылку? Быть может, он действительно "случайно" отстал от парохода и, не желая пользоваться "счастливым случаем", поторопился исправить "ошибку"? Конечно, нет! Свердлов и не собирался возвращаться к месту ссылки, не для того он бежал, и ошибки никакой не было. Но обстоятельства сложились так, что от побега пришлось отказаться. Якова Михайловича подвели меньшевики, задававшие тон в томской колонии политических ссыльных. Они сорвали так удачно начатый побег.

Беда заключалась в том, что в 1911 году, несмотря на всю остроту разногласий, большевики и меньшевики кое-где еще входили в единые организации ссыльных. Так обстояло дело и в Томске, причем преобладали там среди политических ссыльных меньшевики.

Бежав с "Колпашевца", Яков Михайлович скрылся у товарищей, отбывавших ссылку в Томске. Весть о его удачном побеге на следующий же день облетела всех томских политических ссыльных, хотя мало кто знал, где именно Свердлов скрывался. Встал вопрос о средствах и документах, без которых трудно было двигаться дальше. Паспортами и деньгами снабжали бежавших существовавшие полулегально организации ссыльных, именовавшиеся "Красным крестом".

Вот тут-то меньшевики, узнав о побеге Якова Михайловича, и подняли шум. Они заявляли, что своей неслыханной дерзостью Свердлов "разгневает начальство", начнутся репрессии и многие пострадают зря. Короче говоря, томская организация ссыльных решила рекомендовать Свердлову отказаться от побега и явиться к месту ссылки.

Яков Михайлович прекрасно понимал, что меньшевистское большинство томской колонии ссыльных исходило не из принципиальных, а из узкоэгоистических интересов. Вероятно, он не подчинился бы такому большинству, если бы не еще одно обстоятельство.

Дело в том, что, когда Яков Михайлович скрылся, оказавшийся в этот момент на "Колпашевце" политический ссыльный Николай Туркин попытался взять его чемоданчик. Один из надзирателей заметил Туркина еще на пристани, когда тот переговаривался с Яковом Михайловичем. Увидев Туркина возле вещей скрывшегося Свердлова, надзиратели подняли тревогу. Туркина схватили, доставили в томскую тюрьму и посадили под замок.

Таким образом, мало того, что томская организация ссыльных отрицательно отнеслась к побегу Якова Михайловича и не выказала желания снабдить его средствами и документами, но и товарищ, пытавшийся ему помочь, попал в тюрьму.

Все вместе взятое и вынудило Якова Михайловича временно отказаться от своих намерений, отложить побег, подать пресловутое заявление об "опоздании", сесть на пароход "Василий Плещеев" и отправиться к Колпашево.

Ссыльные Колпашева тепло встретили Свердлова, хотя и сожалели, что побег сорвался. Зато местное начальство, которое, казалось бы, должно было радоваться добровольной явке Свердлова, отнюдь не проявило гостеприимства. Едва Яков Михайлович появился в Колпашеве, как его арестовали.



Как раз в это время томский губернатор Гран, славившийся своей жестокостью, объезжал Нарымский край и наводил "порядки". Он приказал ликвидировать созданные ссыльными организации, облегчавшие их быт и скрашивавшие безрадостное существование. В октябре 1911 года томский исправник доносил, что во исполнение распоряжения Грана "существовавшие у гласно-поднадзорных Нарымского края библиотеки, столовые, потребительские лавочки, мясные и пекарни... ликвидированы".

Однако исправник хвастался преждевременно. Закрытые столовые возникали вновь, библиотека функционировала подпольно, продолжала действовать организованная в 1910 году В. В. Куйбышевым нелегальная партийная школа.

Воспользовавшись пребыванием Грана в Нарымском крае, местные власти доложили ему всю историю с побегом Свердлова, так не ко времени объявившегося в Колпашеве, и Гран решил разделаться с ним по-своему. Он приказал отправить Свердлова в одно из самых отдаленных и глухих мест Нарыма - селение Максимкин Яр, расположенное на реке Кети, примерно в шестистах верстах к северо-востоку от Колпашева и в тысяче верст от Томска.

"Это был самый отдаленный и страшный пункт в нарымской ссылке, - писал о Максимке старейший член партии, один из нарымчан, В. М. Косарев. - Им обыкновенно пугали самых отчаянных уголовных преступников..."

Распоряжение Грана было исполнено без промедления. 3 июля 1911 года Свердлов был отправлен к новому месту назначения.

Режим тогурской каталажки не отличался чрезмерной строгостью, и, пока Яков Михайлович сидел там в ожидании решения губернатора, его беспрестанно посещали товарищи. Все понимали, что ему грозит суровая кара, и в один голос предлагали бежать, выдвигая различные варианты побега. Один из наиболее горячих товарищей предложил попросту напасть на тюрьму и силой отбить Свердлова у немногочисленной охраны. Яков Михайлович понимал, что осуществление подобных планов будет стоить многих жертв, вызовет жестокую расправу над товарищами, и категорически отверг все предложения не в меру увлекавшихся друзей.

Свердлов, конечно, и не думал отказываться от побега, но считал, что его надо организовать так, чтобы нельзя было обвинить никого, кроме бежавших. Тогда никто понапрасну не пострадает. Поэтому Яков Михайлович считал более целесообразным организовать побег из Максимкина Яра и предложил товарищам заблаговременно приступить к его подготовке.

С доводами Якова Михайловича согласились. Тут же был разработан шифр для переписки и обусловлены средства тайнописи.

Короткие встречи с товарищами Свердлов использовал не только для обсуждения планов побега. "За три-четыре дня пребывания в Тогуре, - вспоминал впоследствии старый большевик Борис Краевский¹³, отбывавший тогда ссылку в Нарыме, - он передал нам многочисленные связи с Россией. Тут же он наметил товарищей, которых, по его мнению, надо было отправить на подпольную работу, указывал, кого куда направлять, от кого получать деньги для организации побегов".

Тем временем настал день отъезда. Проводы Якова Михайловича вылились в настоящую демонстрацию. На берег вышли все ссыльные Тогура независимо от партийности, вышли местные жители. Проделав пятнадцативерстный переход, пришли товарищи из Колпашева.

Власти организовали экспедицию солидно. Снарядили две большие лодки, в одну из них был посажен Яков Михайлович, сели два стражника и гребцы; в другой разместились семьи и домашний скарб стражников.

17 июля 1911 года томский уездный исправник доложил Грану: "Во исполнение личного указания Вашего превосходительства... Свердлов отправлен 3 сего июля в отдаленную местность края село Максимоярское; названного Свердлова до места назначения сопровождают надзиратели - Приставка и Мунгалов, которые там и останутся для наблюдения за Свердловым. Надзиратели снабжены оружием, боевыми патронами и соответствующей инструкцией".

Смысл "соответствующей инструкции" был таков: стражники не были бы в ответе, если бы арестованный был убит "при попытке к бегству". Только напряженное внимание всей нарымской ссылки к участи Свердлова да исключительная выдержка самого Якова Михайловича предотвратили это преступление, спасли ему жизнь в пути и во время пребывания в Максимкином Яру.

Дорога была трудная, опасная. Приходилось преодолевать пороги и стремнины буйных таежных рек. В пути не раз поднималась тревога - во время привалов вокруг бродило всякое зверье. Приходилось и день и ночь быть настороже.

До места назначения добрались после долгих мытарств совершенно измученными. Максимкин Яр состоял тогда из десяти-пятнадцати домишек, в которых жило несколько русских семей да остяки-охотники. Поселок был окружен бескрайней тайгой и болотами. В Максимкином Яру имелась церковь и жил пьяница поп Павел Покровский, пользовавшийся там неограниченной властью, беспощадно грабивший население и помогавший скупщикам пушнины спаивать и обсчитывать темных, безграмотных охотников.

Для далекого станка приезд ссыльного был событием. Все население Максимкиного Яра высыпало на берег. Хотя Яков Михайлович прибыл на место в разгар лета, тем не менее дрожал от холода в своем легком пальтишке и шагал взад-вперед, чтобы согреться, пока стражники договаривались о квартире.

Нешуточным делом было разместить ссыльного, стражников и их семьи, когда в крошечных лачугах было и так полно взрослых и детей. Но стражники для местного населения - большое начальство. Несмотря на тесноту, квартиры нашлись. Свердлова поместили в русской семье плотника Кудрина, где не было детей.

Гребцы, участники экспедиции, возвратились в Нарым уже зимним путем, на собаках. Они привезли товарищам-нарымчанам первое письмо от Якова Михайловича, в котором он, будто бы описывая свое путешествие, подробно сообщал о дороге. Тайнописью, между строками, Свердлов писал, что зимой о побеге нечего и думать, так как бежать можно только на лыжах, а стражники не спускают с него глаз. Практиковаться на виду у стражников нельзя, без сноровки же несколько сот верст на лыжах по тайге не пройдешь: легко замерзнуть или погибнуть от зверя. Яков Михайлович предлагал готовить побег на лето и подробно писал, что следует предпринять для его организации.

Вслед за этим были получены еще две-три записки, в которых Яков Михайлович уже излагал конкретный план побега. По его мнению, бежать надо было летом на лодках, основательно запасшись продовольствием и оружием. На обороте одной из записок Свердлов даже набросал план Максимкиного Яра, отметив крестами дом, в котором жил, и окошко, возле которого спал.

Получив письмо и проявив тайнопись, близкие товарищи Якова Михайловича принялись за дело Прежде всего нужно было достать денег, необходимых для покупки лодки, оружия и продовольствия. Выход был найден быстро. Несколько человек ссыльных поздними вечерами выходили в тайгу, драли там кору осокоря (северная разновидность тополя, кора которого употреблялась в Нарыме при изготовлении неводов) и продавали ее местным кулакам, чтобы скопить к весне нужную сумму. Работа была мучительно трудная и изнурительная, но цель, ради которой трудились, придавала силы. Работали горячо, дружно, и дело шло на лад.

Яков Михайлович между тем одиноко томился в Максимкином Яру, будучи не в силах ничем помочь товарищам.

Картину условий жизни Свердлова в Максимкином Яру рисуют его письма оттуда. Он не скрывал от меня, как трудно ему порой бывало, но всякий раз Свердлов преодолевал накатывавшуюся тоску и отчаяние. "Не согнусь! Выдержу и сил попусту не растрачу", - звучало в каждом его письме.

Ни глушь, ни полная оторванность от жизни, от товарищей и близких, ни отсутствие регулярной связи с миром, когда по три-четыре месяца не было почты, ни полуголодное существование, ни отсутствие средств, теплой одежды и многих предметов первой необходимости, ни надоедливый надзор стражников и назойливое преследование пьяного попа - ничто не могло сломить Якова Михайловича Свердлова.

Вот как описывает свой быт Яков Михайлович. 13 октября 1911 года он писал:

"Представь узкую комнату в три шага ширины и семь длины, почти то же, что и камера в предварилке. По одну стену два маленьких оконца, по другую - одно. К одной стене, выходящей на улицу, приделана кровать на манер одиночных нар, из досок, далее сундук, столик...

Горит небольшая семилинейная лампочка. Я уже привык к такому свету, который раньше считал бы слишком скудным. Комната низкая, оклеенная мною снизу доверху газетами. В общем нахожу ее теперь сносной, а иногда и довольно комфортабельной, благо лучше здесь нет ни у кого, не считая попа. Вот тебе моя обстановка...

О питании - этот вопрос тебя обычно занимал. В этом отношении неважно. Ничего нельзя купить: ни мяса, ни даже рыбы, которой не будет, пока не станет окончательно река. Нет молока, нет белого хлеба, ни яиц, ни масла... Живу так... теперь вот дня четыре пьем чай, варим картошку и едим с квасом... Курю махорку, иного табаку и в продаже здесь нет. Можно бы доставать крупчатку, да денег нет - до 20 ноября у меня осталось 3 рубля 20 копеек. Пришлось сшить себе теплую рубаху на зиму, у меня только одна, а теплого пальто нет, лишь demisaison.

Все это, впрочем, не беда, проживу и не потеряю себя. За лето я даже немного поздоровел, должно быть, хорошо подействовало долгое пребывание на воздухе".

Вот другое письмо, написанное несколько раньше, в сентябре 1911 года. Оно уместилось на клочке тонкой серой курительной бумаги. Строчки жмутся одна к другой, почерк мельчайший. Такое письмо легко спрятать в складках одежды. Надо полагать, оно отправлялось с оказией, минуя цензуру.

"Погода изменилась, не раз уже шел снег, вернее снежная крупа, скоро станет река, приближается долгая-долгая холодная сибирская зима. А я к ней так мало подготовлен, что трудно и сказать. Никакой теплой одежды, теплого белья, нет достаточного запаса книг, нет бумаги... Но все это полбеды. Мне ведь и ходить никуда зимой не придется. Куда пойдешь? Кругом тайга, все занесет глубоким снегом, с головой увязнешь. Плохо будет без книг, если не получу, что очень даже возможно, с последним пароходом, которого жду через четыре-пять дней. Со всем сравнительно легко готов примириться, но отсутствие сколько-нибудь правильной, хотя бы и не очень частой, почты тяжело так, что трудно и передать...

Со всех сторон нехорошие вести. Не знаю, где мои товарищи и что с ними. Пишу и не уверен, дойдет ли и когда дойдет письмо...

А вместе с тем я не унываю, не хандрю, еще раз повторяю, что не лишился обычной бодрости, а пожалуй, и жизнерадостности. Тебе кажется это противоречием! А между тем оно так, как пишу... Мало сравнительно копаюсь в своем положении, ибо по-старому исхожу из факта, а раз зимовка стала фактом, то нечего и говорить. Ну да не беда, проживу и бодрость, энергию сохраню. Не растрачу на борьбу со своими настроениями своих сил, для них найдется и иное, более целесообразное применение".

"Эх, кабы знать, - пишет Яков Михайлович в другом письме, - что письмо дойдет наверняка, просил бы списаться с Над. К., и с Мих. Ст.¹⁴, и другими, написал бы и сам им, да не хочется зря бумаги портить".

Казалось бы, что можно делать в таких условиях, чем заниматься, какое применение найти своим силам? Тут поневоле одуреешь, зачахнешь от тоски, на что и рассчитывало полицейское начальство, загоняя Свердлова в такую дикую глушь. Ведь даже читать там было почти нечего, так как книг у Якова Михайловича было с собой мало, а на скорое получение литературы от товарищей рассчитывать он не мог.

Но полиция просчиталась. И здесь Свердлов ни на минуту не опускает рук. Прежде всего он принимает активное участие в повседневных хозяйственных делах местного населения и быстро сближается с ним.

"Скоро придется снова неводить, - пишет Яков Михайлович в октябре 1911 года, - и ездить осматривать "чердак" - особая ловушка для ловли рыбы... Кроме того, уборка снега со двора, уход за лошадьми... Немало остается времени и для занятий. Кроме сего, занимаюсь со своей хозяйкой и еще одной девицей, готовлю их на учительниц, на что уходит ежедневно часа два по вечерам".

В письме от 7 декабря он пишет: "Помимо всего, еще приходится иногда заходить к больным. Я здесь за врача, у меня кое-какие медикаменты, присланные товарищами больше для меня самого, но я раздаю другим".

Чем ближе знакомился Яков Михайлович с жизнью местного населения, тем шире становился круг его деятельности. Он помогал жителям Максимки и прилегающего района составлять прошения, давал им советы, неграмотным писал письма. "Почти всех перелечил, - пишет он, - или оказал другие услуги, как, например, написал письмо, прошение и т.п., за что никакой мзды не беру, чем до сих пор привожу в изумление всех..."

"Вчера из соседней остяцкой юрты в семнадцати верстах получил гостинец от остяка, - писал Яков Михайлович в другом письме, - полупудовую без малого щуку, а я для него лично почти ничего и не сделал. Народ ко мне добр..."

Вокруг Свердлова начинает группироваться местная молодежь. Он затевает с ними постановку чеховского "Медведя" и вкладывает в это дело весь жар души. "Артисты" вначале терялись, ведь никто из них не только никогда не выступал на сцене, но даже и не видел за всю свою жизнь театра. Тем не менее энтузиазм "режиссера-постановщика" всех воодушевил, и количество желающих участвовать в спектакле скоро даже превысило потребность.

Когда дело дошло до грима и понадобился парик, Яков Михайлович, не колеблясь, остриг свои пышные волосы, наклеил их на бумагу, и парик был готов.

Совместные репетиции объединяли молодежь, интересы ее постепенно расширялись, и вскоре Яков Михайлович организовал общеобразовательный кружок из местной молодежи.

Кипучая деятельность Свердлова стала не на шутку тревожить надзирателей и максимоярского попа. Посовещавшись с попом, стражники решили произвести у Якова Михайловича обыск. Однажды вечером, когда у Свердлова собралась молодежь, внезапно нагрянули оба надзирателя - Приставка и Мунгалов. В служебном раже они перевернули все скудное имущество ссыльного, обшарили его кровать, стол, сундучок. И поиски увенчались успехом!

В тот момент, когда стражники вломились к Якову Михайловичу, собравшиеся у него юноши и девушки чертили на листочках бумаги какие-то таинственные фигуры и знаки. Вот эти-то листочки и были захвачены как явные улики "крамольной" деятельности Свердлова. На них было изображено нечто весьма подозрительное. Но что именно, стражникам было невдомек. Побежали к попу, но и тот ничего не понял в таинственных рисунках. По совету попа "крамолу" отправили с оказией по начальству.

Долго ждали Приставка и Мунгалов ответа, долго тешили себя надеждой на похвалу за проявленное усердие.

Увы! Вместо благодарности стражники получили нежданный нагоняй. Исправник назвал их остолопами и дубинами.

На "крамольных" листках были изображены обычные геометрические фигуры, а самый "страшный" рисунок оказался... теоремой Пифагора! В момент налета Яков Михайлович занимался со своими учениками геометрией.

Больше всех свирепствовал максимоярский поп. Пробуждение сознания у местных жителей никак его не устраивало. В одной из проповедей он призвал на голову Свердлова проклятия небесные и назвал его "искусным ловцом человеков в сети диавола".

Проповедь произвела немалое впечатление, но совсем не то, какого хотел отец Павел. И до его проповеди по тайге ползла молва, что в Максимкином Яру живет "студент, который хочет царя свергнуть", что этот "студент" бесплатно лечит бедняков, всем помогает, готов каждому дать добрый совет, для каждого бедняка находит ласковое слово. После поповской проповеди интерес к "ловцу человеков" еще более возрос. Из дальних стойбищ шли остяки, чтобы просто взглянуть на него, а то и поделиться своими нуждами, попросить совета.

Однажды к Якову Михайловичу явились старшины четырех остяцких волостей и заявили, что народ решил писать приговор на попа Павла и просить убрать его из Максимкиного Яра.

- Однако, больно пьет много. Служит плохо. Народ обижает, - говорили остяки.

Беда заключалась в том, что грамотных среди остяков не было и никто не мог написать приговор. Тогда они и решили обратиться к "студенту". Яков Михайлович радушно встретил гостей и охотно составил им приговор, вызвавший всеобщее одобрение. В приговоре не только описывались все художества попа, но говорилось и о бесправии остяков, об их ужасающем положении. Вместо подписи неграмотные старшины поставили под приговором свои тамги - родовые значки.

Популярность и влияние Свердлова росли, а вместе с тем росла и тревога попа Павла и стражников.

Между тем здоровье Якова Михайловича не выдержало. Еще 25 сентября он писал мне: "Серьезно захворать я не намерен, ибо это было бы более чем опасно при полной невозможности получить какую-нибудь медицинскую помощь", а через три месяца, 20 декабря, пишет: "Ночь почти не спал... Голова работает так плохо, что не мог сразу решить задачки пустяковой, которую задал своим ученицам, прервал занятия и отпустил их. Вчера было так плохо, что охота была заплакать, заохать, не мог заснуть, напрягал все усилия, чтобы не распуститься, сдержал себя... Вот теперь излил свою горечь на бумагу, и на душе стало полегче... Я хорошо знаю, что через один-два дня я снова буду здоров... Родная моя, за меня не тревожься, не изломаюсь, не стану ни физически, ни морально калекой, живым в полном смысле этого слова надеюсь вернуться к вольной жизни".

Прошел, однако, и день, и два, а лучше Якову Михайловичу не становилось. "Ночь не спал... - пишет он, - к вечеру стало еще хуже... Лихо мне, ох, как лихо! И ни одной близкой души, хоть пропади совсем, и не узнает никто скоро..."

Но товарищи узнали. Узнали о болезни Свердлова ссыльные - большевики в Нарыме и Колпашеве, в Парабели и Тогуре... С волнением читали нарымчане коротенькую записку, пересланную из Максимкиного Яра через надежного человека: "Остановите подготовку побега, боюсь, что не вынесу тяжелого пути". Если Яков Михайлович Свердлов, товарищ Андрей, вечно бодрый и уверенный в своих силах, так писал, значит, плохо было не на шутку...



Как один, поднялись большевики нарымской ссылки на защиту Свердлова, понимая, что речь идет о жизни Якова Михайловича. Нарымский пристав Овсянников не имел ни дня покоя. По установленному тогда в Нарыме порядку каждый ссыльный имел право один раз в неделю обращаться к приставу с личной просьбой, прошением, заявлением. В эти дни личные нужды были забыты. К приставу беспрестанно шли ссыльные, и каждый повторял одно: верните Свердлова.

Овсянников понимал, чем грозит такой скандал, последствия которого предугадать трудно, а тут еще бесконечные жалобы отца Павла, доносы стражников: Свердлов, мол, "мутит" народ, нет с ним никакого сладу... И Овсянников сдался. 30 декабря 1911 года он обратился к губернатору с просьбой перевести Свердлова из Максимкина Яра куда-нибудь поближе, тут же придумав благовидный предлог: "пребывание его (Свердлова) в Максимкином Яру является крайне обременительным для должностных лиц, обязанных ежемесячно посылать и возить туда казенное пособие".

14 января 1912 года томский губернатор удовлетворил просьбу нарымского пристава, и в начале февраля Свердлов был возвращен в Колпашево, откуда вскоре его препроводили в Нарым.

Здоровье Якова Михайловича с переездом в Нарым быстро восстанавливалось, и он вновь с головой погрузился в работу. 23 февраля 1912 года он писал мне:

"Около двух недель как приехал... Вначале я собирался вести замкнутую жизнь, обложился книжками, в особенности периодическую литературу охота пересмотреть, ведь Максимка не менее тюрьмы отрывала от всех и всего. Но это не удалось. При бедности в интеллигентных силах, при моем общественном темпераменте я не мог выдержать и сдался на просьбы, уговоры, приставания товарищей: согласился читать и лекции по политической экономии и рефераты, а теперь проявил инициативу и сам затеял собеседования по таким живым вопросам, как оценка момента, избирательная кампания и прочее, причем взял на себя роль докладчика".

Сразу после возвращения из Максимки Яков Михайлович предпринял энергичные меры к расширению связей с волей и налаживанию регулярной информации ссыльных о всех последних политических и внутрипартийных событиях.

Около Свердлова быстро группировались люди.

"Яков Михайлович обладал каким-то особенным умением объединять людей. С его появлением наша квартира превратилась в штаб - в место сборища всех ссыльных. По его инициативе и под его руководством начали объединяться все ссыльные, разбросанные по Нарымскому краю. В каждом отдельном пункте создавались бюро, которые объединялись в Бюро ссыльных Нарымского края". "Яков Михайлович получал многочисленные письма и сообщения со всех концов России, он установил хорошую связь с Россией, с которой до этого мы были очень слабо связаны", - писали о Свердлове товарищи, отбывавшие вместе с ним ссылку в Нарыме.

Обстоятельно расспрашивая каждого большевика, прибывавшего в нарымскую ссылку, Яков Михайлович постоянно имел информацию о состоянии дел в той или иной партийной организации, знал, где особо велика потребность в людях, и учитывал это при побеге кого-либо из большевиков из Нарыма, подсказывал, кому куда направляться. Так и в условиях нарымской ссылки Свердлов не прекращал активной партийной работы. Рука об руку с ним работали в Нарыме Иван Аборин, Владимир Косарев¹⁵, Борис Краевский, Валерьян Куйбышев, Николай Кучменко¹⁶, Иван Чугурин и другие большевики.

Связь с волей помогала нарымчанам быть в курсе политической жизни. С неослабным вниманием следили заброшенные в нарымскую даль большевики за развитием внутрипартийных событий, страстно обсуждали каждую дошедшую до Нарыма статью Ленина, горячо переживали известия о Пражской конференции.

Якову Михайловичу и на этот раз не довелось принять участие в общероссийской партийной конференции, а между тем большевики Урала, как и в 1905 году, единодушно стремились послать своим делегатом в Прагу товарища Андрея. Пробравшиеся в наши ряды провокаторы доносили охранке: "К командированию от Урала делегатом на имеющую состояться за границей Всероссийскую конференцию РСДРП предназначался "Андрей"..."

Пермское губернское жандармское управление в конце 1911 года докладывало департаменту полиции: "Делегат с Урала на предполагаемую Всероссийскую конференцию пока не избран; к таковому избранию предназначался административно-высланный в Нарымский край Яков Михайлович Свердлов (партийная кличка
"Андрей"), но попытка его бежать из ссылки не удалась..."

VI общероссийская конференция РСДРП, возродившая партию и навсегда изгнавшая меньшевиков из ее рядов, собралась в январе 1912 года в Праге. Пражская конференция рассмотрела широкий круг вопросов и избрала большевистский Центральный Комитет во главе с Лениным. Избранный на Пражской конференции ЦК стал подлинным боевым штабом большевистской партии.

Так как в связи с арестами члены ЦК зачастую выбывали из строя, Центральному Комитету было предоставлено широкое право кооптации, и на одном из первых же заседаний в члены ЦК был кооптирован И. В. Сталин, а некоторое время спустя - Я. М. Свердлов. В конце 1912 года Яков Михайлович вошел и в состав Русского бюро ЦК, образованного конференцией для проведения практической работы в России под непосредственным руководством Центрального Комитета.

Между тем Свердлов все еще не мог вырваться из нарымской ссылки. Мысль о побеге не оставляла его ни на минуту, и если из Максимкиного Яра бежать не удалось, то сразу же по возвращении в Нарым он вновь деятельно принялся за подготовку побега. Я поняла это из одного из первых же писем, полученных мною от Якова Михайловича сразу после перевода его в Нарым, в феврале 1912 года.

Еще в конце 1911 года я решила поехать к Якову Михайловичу в Нарым вместе с сынишкой, о чем тут же написала ему, и вот получила ответ. Яков Михайлович писал:

"Так хочется быть скорее вместе... Но это только мечта. Да, я мечтал о возможности быть вместе, продолжаю мечтать и теперь, но это не стоит в непосредственной связи с возможностью превратить мечту в действительность... Ясно сказывается оживление за последнее время. Я же чувствую себя настолько годным для живого дела, что реализацию моей мечты вижу не в твоем приезде... Думаю, что переезжать тебе поближе ко мне тоже пока не стоит". (Подчеркнуто и многоточие в предпоследней фразе, поставлено Яковом Михайловичем. - К. С.)

Все было ясно! Вместе, скоро снова будем вместе, быть может, даже скорее, чем я надеялась, и ехать мне для этого в Нарым не надо... Яков Михайлович не собирался задерживаться в Нарыме. И как было не понять его? Тысячу раз был он прав, написав, что оживление сказывается повсюду. Господству столыпинской реакции приходил конец. По всей стране рабочий класс вновь поднимался на борьбу с царизмом. После Пражской конференции заметно оживилась работа партии. Мог ли Свердлов терять в такое время дни и годы в глуши нарымской ссылки?

В начале апреля 1912 года на Ленских золотых приисках в Сибири разыгралась кровавая трагедия, всколыхнувшая всю страну. По приказу царских жандармов войска расстреляли тысячную толпу мирных рабочих, шедших на переговоры с администрацией приисков. Было убито и ранено свыше 500 человек.

В ответ на гнусное злодеяние царизма по всей России прокатилась мощная волна массовых стачек, митингов, демонстраций.

Вести о Ленском расстреле дошли до Нарыма почти в то же время, что до Петербурга и Москвы, как раз в те дни, когда началась подготовка к 1 Мая. Готовились к первомайской демонстрации и нарымские большевики.

Демонстрацию решили провести в самом населенном пункте края - Нарыме. Это была не первая демонстрация для Нарыма, но такой серьезной подготовки, как в 1912 году, еще не бывало. Активное участие в подготовке демонстрации принимали Я. М. Свердлов и В. В. Куйбышев. Однако когда все было в основном налажено, Яков Михайлович, прекрасно сознавая, что непосредственно участвовать в демонстрации ему нельзя, так как достаточно малейшего повода, чтобы вновь очутиться в Максимкином Яру, обратился к местному приставу с просьбой перевести его в Колпашево и за несколько дней до демонстрации уехал из Нарыма.

В день 1 Мая ссыльные вышли с красными знаменами за город и провели многолюдный митинг. С горячей речью выступил перед собравшимися Валерьян Владимирович Куйбышев. Кроме ссыльных, на митинге были и местные жители, молодежь. Собрание было столь внушительным, что стражники не рискнули вмешаться, не пытались разгонять собравшихся, зато через несколько дней начались аресты. Арестовали и Свердлова.

- На каком основании? - протестовал Свердлов. - В связи с демонстрацией? Но ведь первого мая я находился в Колпашеве!

- Мы знаем, - отвечали ему, - что вы были в Колпашеве, но и оттуда вы могли руководить демонстрацией.

Несколько месяцев продержали Якова Михайловича в томской пересыльной тюрьме, а в августе 1912 года вернули обратно в Колпашево. Примерно в это же время, в конце июля, в Нарым был доставлен И. В. Сталин. Здесь, в Нарыме, они и познакомились. Однако Сталин пробыл в Нарыме недолго, уже в конце августа он бежал. Не собирался задерживаться в ссылке и Яков Михайлович.



Арест лишь отсрочил, но не отменил готовившийся побег. А с побегом надо было спешить. Вскоре после возвращения Якова Михайловича в Колпашево до ссыльных дошли сведения, что губернатор Гран приказал вновь отправить Свердлова в Максимкин Яр Однако на этот раз приказание выполнено не было. О причинах не замедлил донести губернатору томский исправник:

"Согласно предписанию от 12 августа сего года за № 2348, административно-ссыльный Нарымского края Яков Свердлов... подлежит переводу из Колпашева в село Максимоярское.

Яков Свердлов из места скрылся".

План побега был разработан давно, и последние приготовления не отняли много времени. Активное участие в подготовке принимали Борис Краевский, Николай Кучменко и незадолго до того прибывший в село Парабель Ваня Чугурин.

Парабель находилась ниже Колпашева верст на восемьдесят-сто по Оби, а город Нарым на двадцать-тридцать верст ниже Парабели. Ближайшим к Томску было Колпашево.

Решено было, что Яков Михайлович двинется из Колпашева на маленькой лодке (по-местному - обласке) вверх по течению до расположенной невдалеке лесной пристани навстречу шедшему из Томска пароходу "Тюмень". "Тюмень" грузила на пристани дрова, в это-то время Яков Михайлович и должен был пробраться на пароход, среди машинной команды которого имелись надежные люди. С ними было все заранее договорено, они обещали спрятать Свердлова и доставить его в Тобольск, куда по Оби и Иртышу направлялась "Тюмень".

Товарищи, отбывавшие ссылку в Парабели, должны были встретить там пароход и проверить, все ли благополучно.

Одному с обласком управиться трудно, поэтому решили, что вместе со Свердловым бежит ссыльный Капитон Каплатадзе, отличный гребец.

В один из последних дней августа, поздним вечером, на берегу Оби, вблизи Колпашева, собралась небольшая группа ссыльных: Свердлов, Каплатадзе, Аборин, Краевский... Прощанье было коротким. Крепко пожали друг другу руки, в последний раз обнялись, и остающиеся, пожелав успеха смельчакам, столкнули обласок в воду.

Обь бушевала. Волны набегали одна на другую, вздымая белые барашки пены. Свирепый ветер пронизывал до самых костей, леденил кровь...

Долго стояли провожавшие на берегу. Утлое суденышко несколько раз мелькнуло на волнах и скрылось в туче брызг и мраке быстро надвигавшейся ночи.

Конец августа - по новому стилю почти половина сентября, в это время на Нарым уже надвигается зима, воют северные ветры, временами порошит первый снежок, нет-нет да по Оби идет "сало". Трудно представить более скверную погоду для побега в лодке, но выбора не было, навигация кончалась, "Тюмень" шла в последний рейс.

...Прошло дня три-четыре. "Тюмень" подошла к Колпашеву. Колпашевцы поторопились связаться со своим человеком из машинной команды: как, мол, дела? Все ли в порядке?

Ответ поразил товарищей как громом: на "Тюмени" никого нет!

-Как так нет? А где же Андрей, где Капитон?

-Знать не знаем. Около суток мы простояли у лесной пристани, грузя дрова. Наши люди глаза проглядели, наблюдая за берегом, но никто не появился. Мы сами обшарили всю пристань - никого! (Лесные пристани были пустынны, никем не охранялись. Это были просто условные пункты, где с весны впрок, на всю навигацию, заготавливались дрова.)

Сомнений дальше быть не могло. Ни Свердлова, ни Каплатадзе на пароходе не было. Значит, до пристани они не добрались. Тогда что же случилось? Неужели обласок перевернулся? Шутки с разбушевавшейся Обью плохи!

Прошел день, другой... И вдруг известие из Парабели: беглецы здесь, но... арестованы. Добраться до лесной пристани им, оказывается, действительно не удалось. Едва отъехав от Колпашева, Свердлов и Каплатадзе вступили в отчаянную борьбу с разбушевавшейся стихией. Они упорно пытались пробиться вверх по реке, к лесной пристани, но ветер и течение гнали обласок вниз. Целую ночь продолжалась эта неравная борьба. К утру беглецы совсем обессилели и поняли, что вверх по течению им не выгрести. Но вернуться назад, в Колпашево, отказаться от побега им и в голову не приходило.

Повернув обласок, Свердлов и Каплатадзе двинулись вниз по Оби, в сторону Парабели и Нарыма, решив по мере сил сопротивляться течению, плыть как можно медленнее и попытаться сесть на пароход, когда он их догонит. Яков Михайлович и Капитон понимали, с какими трудностями и опасностью связано их решение, но иного выхода не было. Им предстояло двое или трое суток продержаться в утлом суденышке на бушующих волнах, почти без пищи и без сна, не выпуская из рук весел. Приставать к берегу они не решались не столько из страха погони или диких зверей, встреча с которыми на пустынных, заросших тайгой берегах Оби была весьма вероятна, сколько боясь пропустить пароход. А ведь предстояло еще как-то проникнуть на пароход: незаметно подплыть к нему, незаметно взобраться на борт и укрыться у товарища, который ждал их на лесной пристани, но никак не посредине бурной реки.

Удалось ли бы им пробраться незамеченными на "Тюмень", сказать трудно. Парохода они не дождались. Обские волны неудержимо гнали утлый обласок вниз по реке. Пошли вторые сутки, как беглецы покинули Колпашево, сил становилось все меньше. Но стоило хотя бы на пять-десять минут бросить весла, распрямить спину, как намокшая одежда под ледяным ветром примерзала к телу, руки и ноги сводила судорога. Приходилось грести и грести. А сил уже совсем не было. И вот неуверенное движение, беспомощный взмах весла - и утлое суденышко перевернулось. Беглецы очутились в ледяной воде.

Несмотря на невероятную усталость, на мокрую одежду, пудовым грузом тянувшую ко дну, Яков Михайлович, быть может, и добрался бы до берега: ведь он был отличным пловцом, но, на беду, Капитон совершенно не умел плавать. Свердлову пришлось бороться и за его жизнь. Держась за обласок, Яков Михайлович из последних сил поддерживал ослабевшего Капитона. Гибель казалась неизбежной.

К счастью, крушение произошло возле самой Парабели. Сто с лишним верст в ожесточенной борьбе с ветром, волнами и течением проплыли беглецы в утлой лодчонке по бурной Оби. Все это время товарищи, дежурившие в Парабели на берегу, ждали "Тюмень". Безотлучно сидел у реки, разумеется, и Ваня Чугурин.

Сидят с нами крестьяне, вспоминает Чугурин, ведем разные разговоры и видим, что у другого берега показалась лодочка и направляется к нашему берегу... От нас она была версты на три выше. У крестьян глаз наметан хорошо. Они обращали больше внимания на все, а мы больше ждали. Вдруг один из крестьян заявил: "А где, паря, лодка?" Лодка исчезла из нашего поля зрения. Мы предположили, что она подъехала к островку. Вдруг мы услышали крик о помощи. Голос Якова Михайловича очень ясно был слышен.

В нашем распоряжении не было спасательных средств; у крестьян были два ботничка недоделанных, они сейчас же сели в один из ботничков и, подъехав к утопавшим на расстояние двух-трех саженей, бросили им привязанное к веревке весло. Минута была отчаянная. Свердлов и товарищ совсем окоченели... Крестьяне не могли сразу притянуть их к берегу, так как лодку отбивало. В конце концов они все же были пригнаны к берегу. Крестьяне вывели их на землю. Потерпевшие не могли двигаться и лежали. Крестьяне сейчас же стали разводить огонь и отогревать товарищей. Согрели, довезли до квартиры Кучменко, куда явилась полиция...




Итак, побег провалился. На следующее утро, 31 августа 1912 года, стражники отвезли Свердлова в город Нарым, где вновь поместили в каталажку. Яков Михайлович снова очутился за решеткой. Теперь полиция могла наконец успокоиться. В самом деле: на что был способен измученный до полусмерти изнурительным путем и длительным пребыванием в ледяной воде, обессилевший человек, и раньше не отличавшийся крепким здоровьем? Но этим человеком был Свердлов - большевик, ленинец. Под хрупкой оболочкой скрывался у него неукротимый дух. Стоило надзирателям на минуту успокоиться, ослабить бдительность, как... пришлось писать очередное донесение по начальству:

"1 сентября сего года из города Нарыма бежал административно-ссыльный Яков Михайлович Свердлов. По имеющимся сведениям, означенный Свердлов бежал в Тюмень или Тобольск... Во что Свердлов одет - неизвестно, так как он бежал из Колпашева, тонул в Оби, где оставил одежду".

Свердлов действовал настолько стремительно, что ошалелые надзиратели не успели и разглядеть, во что одели Якова Михайловича товарищи в Парабели и как он выглядел в момент заключения в нарымскую каталажку. Не щадя себя, Свердлов не давал отдыха и охранке. Он скрылся, не пробыв в тюрьме и суток.

...Когда Якова Михайловича доставили в Нарым, к приставу явилась делегация ссыльных с требованием разрешить больному, разбитому Свердлову несколько дней пролежать на квартире у одного из товарищей, пока он не придет хоть немного в себя. Зная, что перенес Свердлов, пристав согласился. Но как только двери тюрьмы раскрылись, Свердлов исчез и уже на следующий день, 2 сентября, появился у Вани Чугурина в Парабели.

Задерживаться там он не стал. У Вани Чугурина были связи среди команды парохода "Сухотин". Как раз в эти дни "Сухотин", совершавший рейсы между Томском и Нарымом, прибыл в Парабель.

Якова Михайловича вновь коллективно переодели. Каждый дал что-нибудь из своих скудных запасов. Поздним вечером, перед самым отходом "Сухотина", Чугурин незаметно провел Свердлова на пароход, в каюту первого класса, где Яков Михайлович и должен был находиться до прибытия в Томск.

Через сутки "Сухотин" пришел в Колпашево. Прибытие парохода - событие в монотонной жизни нарымских поселков. Все население высыпает в такие дни на берег. На этот раз некоторые из присутствующих были необычно возбуждены, с трудом скрывали волнение. Это были колпашевские большевики, уже получившие извещение об очередном побеге Свердлова и с нетерпением теперь ожидавшие, чтобы пароход поскорее ушел в Томск.

Все шло, как обычно. У немудреного причала суетился народ, как вдруг на берегу показался большой наряд стражников и направился к "Сухотину". Поднявшись на борт, стражники прошли прямо в помещение первого класса. Они шли столь уверенно, что трудно предположить, будто действовали наугад. Дело, по-видимому, не обошлось без провокатора.

Тщательный обыск двух кают первого класса ничего не дал. Стражники вошли в третью. Как будто и в ней никого не было. Но один из стражников заглянул под койку и сразу же радостно рявкнул: "Здесь!.." Из-под койки с невозмутимым видом поднялся Свердлов.

- Колпашево? - обратился он как ни в чем не бывало к стражникам. - Спасибо, господа, что разбудили. Представьте себе, чуть не проспал свою остановку! - и мимо оторопевших стражников не спеша сошел на берег.

Даже видавшие виды стражники растерялись, дали Якову Михайловичу беспрепятственно сойти на берег и смешаться с толпой товарищей.

Однако на свободе Свердлов оставался недолго. В тот же день, 12 сентября, его арестовали, отправили в Томск и вновь посадили в томскую пересыльную тюрьму. Четвертый по счету побег из Нарыма снова оказался неудачным.

Мало кто из ссыльных с таким упорством, невзирая на неудачи, предпринимал одну попытку побега за другой. Недаром Владимир Косарев отмечал в своих воспоминаниях: "Чаще всех и с большими происшествиями бегал Я. М. Свердлов". А ведь Свердлову было особенно трудно обманывать бдительность стражников. Мало кого из ссыльных охраняли так строго, так придирчиво, мало к кому так часто применяли репрессии, как то было со Свердловым. И в Максимкин Яр его загоняли и арестовывали без конца.

При каждом водворении на новое место ссылки (а ему их не раз меняли) вслед за Свердловым летели предписания губернатора края: "К водворению... Якова Свердлова... в с. Парабельское с моей стороны препятствий не встречается, но с тем, однако, непременным условием, чтобы... был установлен самый бдительный надзор, а наблюдение за Свердловым было поручено, кроме того, двум надзирателям".

И тем не менее вновь и вновь пытался Свердлов бежать, вновь и вновь десятки товарищей участвовали в подготовке побега. Великая, непреоборимая сила была в этой славной товарищеской спайке большевиков. Вся история большевистской ссылки в Нарымском крае - это красочная история ожесточенной борьбы, одной стороной в которой были многочисленные, жестокие, облеченные всей полнотой власти, вооруженные до зубов слуги царизма, державшие весь край в своих руках, имевшие в своем распоряжении тюрьмы, остроги и верного союзника - самую нарымскую природу с ее непроходимой дикой тайгой, непролазными топями и болотами, свирепыми морозами и бездорожьем. Другой стороной была загнанная и преследуемая, лишенная всяких прав и средств кучка людей. Но эти люди были большевиками, людьми особого склада! Их вдохновляли великие идеи, сплачивало священное чувство товарищества, на их стороне была могучая сила коллектива, их вел по тернистому пути к победе Ленин, и не было для них непреодолимых преград.

Как ни велико, казалось, на первый взгляд несоответствие сил, как ни тяжелы были условия этой неравной борьбы, большевики не складывали оружия, они боролись и побеждали. Несмотря на все препятствия, невзирая ни на какой надзор, на всю кажущуюся невозможность бежать и провал ряда попыток, десятки большевиков бежали из нарымской ссылки, бежал в конце концов и Яков Михайлович Свердлов. Но об этом дальше.

Подробности его злоключений стали мне известны лишь осенью 1912 года, когда я вместе с сыном Андреем приехала в Нарым.



С того времени как нас разлучили с Яковом Михайловичем, прошло свыше полутора лет. После освобождения из петербургской тюрьмы я жила в Екатеринбурге под надзором полиции. В связи с рождением сына мне пришлось некоторое время там задержаться, но уже осенью 1911 года я, забрав ребенка, скрылась из Екатеринбурга.

Нелегально приехав в Москву, я устроилась у своей бывшей екатеринбургской приятельницы Сани Анисимовой. Здесь-то у меня и зародилась мысль о поездке в Нарым, но, пока Яков Михайлович находился в Максимкином Яру, куда пароход заходил всего два раза в год, это было практически неосуществимо, тем более с ребенком, которому не исполнилось и года.

Затем пришло письмо из Нарыма. Яков Михайлович писал, что встретимся скоро, но не в Сибири... Из Нарыма я получила несколько писем. Он много писал о сыне, о наших отношениях. Получив первые фотографии сына, Яков Михайлович писал мне:

"И карточки и твои описания наполняют меня гордым, радостным чувством. Всем и каждому я показываю сие произведение искусства... Порой голову занимают мысли о том, что я смогу дать ему, живя мало вместе. Буду ли я при первых шагах его? Буду ли тогда, когда окружающий мир пробудит его сознание, когда он станет задавать различные вопросы? И многое, многое приходит в голову..."

Еще раньше, в другом письме, отправленном из Максимкиного Яра, Яков Михайлович писал:

"Тысячи верст, а порой нет расстояния - и есть оно, и нет... Возникал и раньше, теперь почти нет, вопрос о нашей жизни. Мало вместе, больше вдали, радость - день, печаль, тоска - месяцы. Целесообразна ли, нужна ли наша совместная жизнь? Но, помимо ответа на данный вопрос, ответом же и новый вопрос: "а целесообразен ли, законен ли и самый вопрос?" Прямой ответ - не днями, не временем, а интенсивностью переживаний измерять свою жизнь. Целесообразно, нужно было сходиться. Наш общий рост за время и под влиянием совместной жизни несомненен... Думаю, что мы оба можем сказать с полной уверенностью о неизбежности и желательности повторения всей нашей жизни, если бы пришлось начинать сначала".

Нам очень мало доводилось бывать вместе. Свердлова сажали в одну тюрьму, меня - в другую, его ссылали в одно место, меня - в другое. Периоды же совместного пребывания на свободе были коротки, редко исчислялись месяцами, чаще неделями и даже днями.

Письмо Якова Михайловича, обещавшее встречу не в Сибири, задержало мой отъезд. Но прошла весна, кончалось лето, а Якова Михайловича не было, не было и писем. Я не знала, что и думать. Ясно было одно: ждать далее бессмысленно. Собрав у товарищей средства на дорогу, я двинулась в путь.

До Томска добралась благополучно, а там - на пароход и вниз по Оби, в Колпашево, где, судя по последним письмам, находился Яков Михайлович.

Колпашевские большевики: Борис Краевский, Владимир Косарев, сестры Дилевские¹⁷ встретили нас с сынишкой как родных, но обрадовать меня ничем не могли. Якова Михайловича ни в Колпашеве, ни в Нарыме не было. От товарищей я узнала, что считанные дни назад он был схвачен и отправлен в томскую тюрьму. Выходит, из Томска я ехала не к Якову Михайловичу, а от него. Было до ужаса обидно, но делать нечего, приходилось поворачивать обратно.

Напрасно товарищи уговаривали меня остаться в Колпашеве, переждать, пока все выяснится, я не хотела терять и дня. В Томск, скорее в Томск, тем более что позже можно и не выбраться - навигация того гляди прекратится.

Видя, что уговоры бесполезны, товарищи снарядили меня как могли, помогли сесть на пароход, и я опять очутилась в Томске. Туго бы мне пришлось в чужом, незнакомом городе, с ребенком на руках, почти без денег, если бы не друзья. В Томске жила семья Наумовых, старых екатеринбуржцев, которых я знала еще с юности, они-то меня и приютили.

Едва устроившись, я сразу же пошла наводить справки и хлопотать о свидании. Принял меня в жандармском управлении какой-то полковник, по-видимому крупный чин. Как только он услышал, что я жена Свердлова и приехала к мужу, причем не одна, а с ребенком, полковник стал необычайно любезен. Не интересуясь, скреплен ли наш брак церковным обрядом, он сразу признал меня за жену Якова Михайловича и тут же разрешил свидание, да какое! Не в общей канцелярии, через решетку, а в камере у Якова Михайловича, без жандармов.

Я готова была прямо из управления бежать в тюрьму, но время было позднее, приходилось ждать утра. Уж и не знаю, как прошел этот вечер, эта ночь, спать я не могла. В голову лезла всяческая чепуха: то мерещилось, что Якова Михайловича в тюрьме я не застану, что его куда-то перевели, загнали и концов не найдешь; то перед глазами маячил любезный полковник, с наглым смехом отменявший свое разрешение... Не верилось, что через двенадцать, десять, пять часов, через час я увижу Якова Михайловича живого и невредимого. Ведь год и десять месяцев прошло с того дня, когда в ноябре 1910 года он ушел из нашей петербургской квартиры, ушел, чтобы больше не вернуться...

Да стоит ли об этом вспоминать?

Утром подхватила на руки сонного Андрея - и в тюрьму. Со скрипом открывается тюремная калитка... В канцелярии никого, рано!

Идут минуты, хнычет проголодавшийся малыш. Наконец канцелярия открыта, и меня вызывают. Последние формальности - и я в темном тюремном коридоре. Гремят ключи, дверь камеры распахивается настежь...

Яков Михайлович "совершал утреннюю прогулку", быстро шагая по камере из угла в угол - шесть шагов туда, шесть обратно. О свидании его никто не предупреждал, не знал он и о нашем приезде в Томск. На скрежет ключа в замке он лишь повернул голову, но, когда вместо осточертевшего надзирателя через порог камеры шагнула я с маленьким Андреем на руках, Свердлов остолбенел. А дверь за мною закрылась, и мы остались с глазу на глаз...

Трудно рассказать о подробностях этого свидания, длившегося около часа, да я их и не запомнила. Час пролетел как минута, как мгновение. Кто из нас больше говорил, я или он, кто больше задавал вопросов, кто отвечал - не знаю, не помню. А тут еще нет-нет да подавал свой голос маленький Андрей. Тогда, в полумраке одиночки томской пересыльной тюрьмы, Свердлов впервые увидал полуторагодовалого сына.

Казалось, мы не успели сказать друг другу и двух слов, как вновь загремели ключи. Свидание окончилось. Прямо из тюрьмы, занеся только Андрея к Наумовым и наскоро покормив его, я отправилась в жандармское управление. Меня снова принял вчерашний полковник. Как вчера, был он внимателен, любезен.

Больше того, он сказал, что готов хлопотать... об освобождении Свердлова из тюрьмы и направлении его в ссылку, но при одном условии: если я с сыном поеду вместе с ним.

Так вот она, причина жандармской любезности! Держать осужденного на административную ссылку в тюрьме длительное время было не вполне удобно, загнать же Свердлова в Максимкин Яр, как то намеревались сделать, не было возможности: навигация близилась к концу, до Максимки в это время года не доберешься. Отправить Свердлова назад, в Колпашево, Нарым, Парабель? Опять сбежит, не устережешь.

И тут появляюсь я вместе с сыном. Из писем Свердлова, подвергавшихся перлюстрации, жандармы знали его безграничную привязанность к жене и ребенку, его постоянную тоску по семье. Семья, рассчитывали они, свяжет Свердлова по рукам и ногам, удержит от побега лучше любой стражи. Вместе с семьей можно отправить его и в Парабель, не сбежит! Плохо же знали жандармы большевиков!

Я, конечно, согласилась на предложение полковника, а день спустя томскому губернатору был подан рапорт: "Почтительнейше ходатайствую о поселении Свердлова, ввиду окончания навигации, в с. Парабель; к Свердлову прибыла жена Клавдия Тимофеевна Новгородцева с полуторагодовалым ребенком, которая предполагает остаться с Свердловым в ссылке добровольно".

Ради такого случая жандармы впервые официально признали меня женой Якова Михайловича.

Невероятно оперативен был на сей раз и губернатор. Он в тот же день дал согласие на нашу отправку в Парабель, оговорив, однако, чтобы за Свердловым был учрежден усиленный надзор и к нему было приставлено два надзирателя.

19 сентября 1912 года мы все: Яков Михайлович с двумя стражниками, я и маленький Андрей - оказались на пароходе "Братья" и отправились в Парабель.

Вся эта спешка объяснялась весьма просто: "Братья" был последним в этом году пароходом, отправлявшимся из Томска вниз по Оби.

Парабель была расположена не на самом берегу Оби, а верстах в трех-четырех от реки. Тем не менее Якову Михайловичу в самой Парабели поселиться не разрешили и направили нас в деревушку Костыревую, отстоявшую еще дальше от Оби, верстах в четырех-пяти от Парабели. Видимо, местное начальство считало, что семья семьей, а чем дальше от реки - тем меньше соблазна, да и наблюдать за Свердловым в маленькой деревушке легче, чем в относительно большом селе, где жили десятки ссыльных.

Костыревая - небольшая глухая деревенька, всего из четырех-пяти дворов. Из ссыльных, кроме нас с Яковом Михайловичем, здесь жили только Ваня Чугурин, Николай Кучменко, Леонид Серебряков¹⁸ да еще старичок ссыльный, дядя Петр, участник аграрных "беспорядков".

Устроились мы, несмотря на все трудности, на большую нужду, неплохо. Мы с Яковом Михайловичем сняли у местного крестьянина Костырева небольшую комнатку. Соседнюю с нами комнату в том же домишке занимали Кучменко и Серебряков. Чугурин жил рядом, дядя Петр - чуть подальше.

Жили все дружно. По вечерам собирались у нас, спорили, шутили, смеялись, иногда пели, хотя с пением дело явно не ладилось: хороших голосов не было, а "решающий" голос Якова Михайловича в таком небольшом хоре звучал слишком оглушительно.

Почти все хозяйственные дела Яков Михайлович взял на себя, и мне с боем приходилось отвоевывать свое право на какое-то участие в домашних работах.

Готовил Яков Михайлович всегда сам, стирал обычно тоже, лишь изредка разрешая мне помочь ему. И дело было не только в том, что годы самостоятельной жизни, тюрьма и ссылка приучили его полностью обслуживать себя, это был вопрос принципа. Подлинные большевики не на словах, а на деле, в своей семье, в личной жизни боролись за равноправие женщины, за ее раскрепощение от домашних дел.

Особенно много возился Яков Михайлович с сыном. Казалось, он с жадностью стремится вознаградить себя за долгую разлуку, а заодно запасается близостью с маленьким Андреем и на будущее.

Уже много позже, из туруханской ссылки, не найдя в моем письме ожидаемой карточки сына, Яков Михайлович писал:

"Отсутствие карточки меня крайне огорчило. Так хотелось поглядеть, каков стал наш мальчик. Помню, как больно мне было прощаться с ним, когда я уезжал из Парабели. Часто вспоминаю нашу совместную с ним жизнь".

Иногда мне приходилось отлучаться в Парабель за продуктами. В Костыревой никакой лавчонки, конечно, не было. В этих случаях Яков Михайлович оставался вдвоем с сыном. Как оказалось, он придумал своеобразный способ оставлять мальчонку одного, если ему нужно было в мое отсутствие куда-либо выйти.

Однажды, вернувшись из Парабели, я не застала Якова Михайловича, он был у Вани Чугурина. В комнате находился один Андрей. Он спокойно сидел посреди комнаты. Вернее, стоял: в самом центре комнаты между двух табуреток был укреплен большой валенок Якова Михайловича, а из него торчала голова Андрея, таращившего на меня глазенки. По спокойствию сына было ясно, что ему не впервой сидеть в отцовском валенке.

Через несколько минут явился Яков Михайлович. Я попыталась внушить ему, что валенок не вполне подходящее место для ребенка, но он с таким жаром принялся меня уверять, что оставляет Андрея в валенке не больше десяти-пятнадцати минут и сидеть ему там очень удобно, что я махнула рукой.

Из Костыревой Яков Михайлович почти никуда не отлучался, даже в Парабель. Жил он с виду тихо, наслаждался семейным счастьем и, казалось, полностью примирился со своей участью, окончательно отказавшись от мысли о побеге.

Стражники, приставленные к Якову Михайловичу, первое время заходили к нам по два-три раза в день, но, заставая Свердлова всегда на месте, в возне с сыном или хлопотах по хозяйству, постепенно успокоились.

- Ничего, - говорили они, - теперь не побежит. От жены-то да от малого никуда не денется!

Но видимость была обманчива. С первых же дней по приезде в Костыревую Яков Михайлович начал разрабатывать план очередного побега. Как ни любил он семью, она ни на минуту не заслоняла ему горизонта. Ни на минуту Свердлов не забывал, что его место на передовых позициях, особенно теперь, в конце 1912 года, когда все жарче разгоралась революционная борьба российского пролетариата, все шире развертывалась работа партии.

Только предельным напряжением воли сохранял Яков Михайлович внешнее спокойствие, поддерживал видимость человека, полностью удовлетворенного судьбой. Но от меня он не таился. Поздними вечерами, когда мы оставались вдвоем (если не считать сладко спавшего сына), неустанно расхаживая по комнате, развивал Яков Михайлович свои планы.

Почти два года я не видела Якова Михайловича, и теперь мне бросалось в глаза, насколько он вырос, как возмужал за это время. Напряженная теоретическая работа; большая организаторская деятельность, протекавшая в невероятно сложных условиях ссылки; связь со многими партийными организациями на воле и тщательное изучение их нужд и запросов; постоянное общение с передовыми рабочими, стойко переносящими все тяготы нарымской ссылки,- все это давало свои результаты. Шире стал кругозор, яснее понимание политической обстановки, глубже проникновение в самую суть стоящих перед партией задач. Тем тягостнее ему было вынужденное бездействие.



После того как мы обсудили и отвергли ряд вариантов, план побега был, наконец, разработан и принят. Решили, что бежать следует зимой, воспользовавшись санным путем.

Еще в начале 1912 года по инициативе Якова Михайловича в нарымской ссылке была создана глубоко законспирированная организация, специально занимавшаяся устройством побегов ссыльных большевиков. Нечего и говорить, что о существовании этого "Бюро побегов" не знали не только меньшевики, но даже и многие из большевиков. Привлекались к работе "Бюро" лишь особо надежные. Председателем "Бюро" поставили Бориса Краевского, отличавшегося редким мужеством и неуемной энергией.

"Бюро" поддерживало связи по всем крупным пунктам ссылки, от города Нарыма до Томска. Имелись связи и среди ямщиков, преимущественно из числа давно поселившихся в Нарыме и осевших здесь ссыльных: ямщики и доставляли бегущего от поселка к поселку. Такая переправа называлась "веревочкой".

Вот по этой-то "веревочке" и должен был ускользнуть Яков Михайлович из рук царских жандармов и полиции. Ему надлежало добраться из Костыревой до Колпашева, оттуда до Новалинска, что верстах в сорока от Колпашева, и дальше по "веревочке" до самого Томска. А уж из Томска в Питер путь прямой, только не попадись случайно на глаза какому-нибудь знающему тебя в лицо надзирателю или жандарму.

Чтобы выбраться из Костыревой, не возбудив сразу тревоги, следовало прежде всего усыпить бдительность "наших" стражников. Следовало приучить их заходить к нам не чаще одного раза в сутки (к другим ссыльным они вообще не ходили, этого начальство не требовало).

Это важно было потому, что в условиях Нарымского края от выигрыша двух-трех суток мог зависеть успех всего дела. В те годы ни телеграфа, ни телефона в крае не было, все сообщения передавались нарочным, и чем дольше не поднималась тревога, тем больше бежавший опережал погоню.

Все поведение Якова Михайловича, его полное внешнее безразличие к тому, что творилось даже в Парабели, постепенно успокоило стражников. Уже с октября их бдительность заметно ослабла, и они стали посещать нас все реже.

Так обстояло дело со стражниками. Встал вопрос о доставке Якова Михайловича санным путем из Костыревой в Колпашево, за сто с лишним верст. За это взялся Ваня Чугурин. Он должен был добыть ямщика.

Нужно было, наконец, предупредить колпашевцев, чтобы они организовали переправу дальше, привели в действие "веревочку". В Колпашеве побывал один из товарищей. Он договорился с Краевским и Дилевскими и обусловил с ними примерные сроки побега.

Подготовка еще не была закончена, как вдруг числа 1-2 декабря в Костыревую прикатил из Нарыма Фома (Л. П. Смирнов), ссыльный большевик, с неожиданным известием. Фома проехал около ста пятидесяти верст на лошади в лютый мороз специально, чтобы предупредить Якова Михайловича, что большевики Нарыма дознались о поступившем из Томска распоряжении снова отправить Свердлова в Максимкин Яр, благо до Максимки теперь можно добраться на санях. Приходилось спешить. Ждать далее было нельзя, и мы решили, что бежать следует в ночь с 5 на 6 декабря, в канун Николина дня - большого церковного праздника, когда все местные власти напиваются до чертиков...

Ваня Чугурин взял из припасенного нами на нужды побега запаса бутылку водки и отправился на "дипломатические переговоры" к хозяину домика, где жил, - дяде Семену.

Для начала они выпили по одному-другому стаканчику, и когда настроение поднялось, Чугурин спросил, не возьмется ли дядя Семен подбросить "одного дружка" до Колпашева. Тот был не против. Он и не поинтересовался, кого надо везти.

- Когда, сегодня? - только спросил дядя Семен.

- Сегодня, - ответил Чугурин, - ночью.

- Оно, конечно, можно и сегодня, а ночью так даже сподручнее, - согласился дядя Семен. - Только ты, паря, того, давай еще бутылку водки, и будет ладно.

На том и порешили. В три часа утра Чугурин явился к нам. Яков Михайлович был уже готов. Последнее рукопожатие, последний взгляд на спящего сына, и дверь за ним захлопнулась.

Мы заранее условились, что если все пройдет успешно, то при первом сообщении об удаче побега я выеду с сыном в Томск и буду дожидаться дальнейших известий у Наумовых.

Пока Чугурин ходил за Яковом Михайловичем, дядю Семена разобрал страх. Увидя вошедших Свердлова и Чугурина, он стал было отказываться, но вынутая Чугуриным из-за пазухи бутылка положила конец его колебаниям. Дядя Семен махнул рукой и пошел запрягать.

Мороз стоял свирепый. На улице - ни души, тишина мертвая, лишь изредка оглушительно потрескивали бревна в избушках да раздавался лай костыревских собак. Яков Михайлович крепко обнял Чугурина на прощанье, закутался с головой в тулуп и лег в сани. Дядя Семен гикнул, лошадь подхватила, и сани быстро скрылись из глаз.

6 декабря Дилевские долго не ложились спать. У них, как обычно, собрались друзья: Краевский, Аборин... Пили чай, спорили, смеялись. Время летело незаметно. Опустошили один самовар, поставили другой. Вдруг на дворе послышался скрип полозьев и раздался частый, энергичный стук в окно.

Ольга распахнула дверь, и на пороге появился закутанный в тулуп Яков Михайлович. Товарищи кинулись обнимать его, а он, весело смеясь, протирал запотевшее пенсне.

Яков Михайлович прежде всего попросил бумаги и карандаш, быстро набросал короткую записку, вышел во двор и вручил ее дяде Семену. Сани тронулись - и дяди Семена как не бывало.

Не успел Яков Михайлович как следует обогреться с дороги, не успел ответить на первые вопросы, как в комнату вбежал предусмотрительно выставленный дозорный:

- Полиция!

Позже я проезжала через Колпашево и на несколько дней останавливалась у Дилевских. Ольга, Вера и другие товарищи, перебивая друг друга и заливаясь смехом, описывали мне события того злополучного вечера, вспоминая все новые и новые подробности. Однако в тот момент они не смеялись.

В первое мгновение все растерялись. Скрыться из квартиры некуда. Ночь светлая, лунная. Вокруг, куда ни кинь, сплошные сугробы сверкающего белизной снега. Не то что человека - зайца за версту видно. Куда денешься? Между тем скрип снега под тяжелыми сапогами стражников слышался все ближе.

В наступившей внезапно тишине спокойно и твердо прозвучал голос Якова Михайловича:

- Никакой паники! Все немедленно к столу. Пейте чай, разговаривайте, да повеселее. Я попробую под матрац. Главное, чтобы ни один и виду не подал, что кто-то посторонний есть в комнате. Быстро, быстро!

Стражники топотали уже на крыльце, отряхивая снег. Товарищи вмиг подтянулись, расселись у стола, а Яков Михайлович сгреб свой тулуп и нырнул под матрац, на кровать, стоявшую возле стены.

Как знать, быть может, стражников и не удалось бы провести, если бы не Ольга Дилевская.

- А ну, отвернитесь да разговаривайте потише, тут больные! - скомандовала она и, мгновенно скинув платье, легла на кровать, накрывшись двумя одеялами, набросив сверху еще и шубу. Под этим ворохом одежды было незаметно, что матрац у стены неестественно приподнялся.

На голову Ольга положила мокрое полотенце, мать села у нее в ногах, а Вера принялась перебирать склянки в домашней аптечке. Тут-то и появились стражники.

- Не волнуйтесь, господа, - провозгласил усатый урядник, - так что произведем у вас обыск.

Все в негодовании повскакали с мест. - Что за безобразие! Врываться по ночам с дурацкими обысками?!

- В доме больной человек, а от них покоя нет!

- Этого так оставлять нельзя. Надо писать губернатору, в Петербург! - сыпались со всех сторон возгласы.

Стражники растерялись. Всех колпашевских ссыльных они знали в лицо, никого постороннего в комнате не было.

- Ну что ж, обыскивайте, - решительно наступала на них Вера. Она советовала уряднику заглянуть в самоварную трубу, подносила к самому его носу темный пузырек с лекарством и требовала, чтобы он поискал и в этом пузырьке. А Ольга тихо стонала.

Собравшиеся вели себя так уверенно, так энергично выражали возмущение внезапным ночным налетом, что стражники бегло осмотрели комнату, заглянули для вида под кровать и поспешили ретироваться. Никому из них и в голову не пришло потревожить больную раздетую женщину и заглянуть под матрац.

Когда шаги стражников замерли вдали и опасность миновала, Ольга поднялась с кровати, оделась и откинула матрац. Весело отдуваясь, Яков Михайлович вылез из своего убежища.

- Молодцы, - заявил он, - не подкачали! А я великолепно устроился. В дороге, чего греха таить, промерз, как собака, а под этим матрацем, одеялами и всем прочим сразу согрелся, хоть снова в путь!

Через какие-нибудь сутки "веревочка" заработала. Новалинский ямщик Алеша переправил Якова Михайловича в Новалинск, там передал другому, и по "веревочке" Яков Михайлович был благополучно доставлен в Томск, а оттуда, не теряя времени, выехал в Петербург.

Пятый по счету побег из Нарыма прошел удачно.

Мы в Костыревой, стремясь выиграть время, старались подольше держать стражников в неведении. Чтобы хоть пару дней не пускать их в нашу комнату, Чугурин и Кучменко вступили в сговор с дядей Петром, старичком аграрником, и снабдили его некоторым запасом водки.

Яков Михайлович бежал в ночь на 6 декабря, на Николин день, как я уже говорила. Когда утром стражники направлялись к нам с обычным визитом, дядя Петр как бы невзначай перехватил их на улице.

- И чего это вы все ходите, ходите, ни себе, ни людям даже в праздник покоя не даете? Праздник он и есть праздник. В праздник выпить полагается, а не слонов слонять. Ну-ка, господа хорошие, заворачивайте до моей хаты, составьте компанию по случаю пресвятого Николы-чудотворца, а там и ходить будет веселее, уж ежели так приспичило.

Стражники быстро поддались на уговоры безобидного старичка и завернули к нему "пропустить по стаканчику". За первым стаканчиком последовал второй, за ним третий. Целых два дня дядя Петр поил стражников, не выпуская их на улицу, и только 7 декабря поздно вечером они появились у нас в комнате. Надо было видеть, как вытянулись их опухшие с перепоя физиономии, когда до них дошло, что Свердлова и след простыл.

Хмель сразу вылетел у стражников из головы. Один из них тотчас кинулся в Парабель, и оттуда прикатили все местные полицейские власти. А в это время, как назло, на взмыленной лошади въезжает к нам во двор вернувшийся из Колпашева дядя Семен и настойчиво сует Чугурину записку Якова Михайловича. Оказывается, он еще по дороге в Колпашево разбил драгоценную бутылку водки, врученную ему Чугуриным, и потребовал от Якова Михайловича записку, что бутылка действительно разбилась и ее надо возместить. Вот за этим-то возмещением дядя Семен и явился. К счастью, суетившиеся власти не успели его заметить, а у Вани оставалась еще одна бутылка. Поспешно сунув ее дяде Семену, Чугурин выпроводил его со двора, и все обошлось.

Вскоре меня известили, что Яков Михайлович миновал Томск. Оставаться далее в Костыревой было бессмысленно. Товарищи снарядили нас с сыном в дорогу и переправили в Колпашево. Пробыв дня два у Дилевских, я добралась до Томска, дождалась там письма от Якова Михайловича и выехала к нему в Петербург.



Яков Михайлович Свердлов добрался до Петербурга в двадцатых числах декабря 1912 года. Нелегко ему пришлось на первых порах. Ни связей, ни явок почти не было, не было связи с Центральным Комитетом, с Лениным, находившимся за границей, а каждый неверный шаг, каждая необдуманная встреча грозили неминуемым провалом и арестом.

23 декабря Свердлов писал в Нарым: "Пока все так неопределенно, что ничего еще нельзя сказать... живу, ничего не делая, путешествуя с одной ночевки на другую... Вижусь лишь с тем, с кем безусловно необходимо, то есть почти ни с кем".

Связи налаживались постепенно. Одним из первых, с кем встретился Яков Михайлович, был Михаил Степанович Ольминский, который связал его с активными "правдистами": Еремеевым, Бонч-Бруевичем, Молотовым, Савельевым, Самойловой¹⁹. Наладилась связь с депутатами IV Государственной думы - большевиками А. Е. Бадаевым, М. К. Мурановым, Г. И. Петровским, Ф. Н. Самойловым, Н. Р. Шаговым, а там и с Центральным Комитетом, с Лениным.

На Я. М. Свердлова, уже как на члена Центрального Комитета партии, незадолго до этого кооптированного заочно в состав ЦК, было возложено руководство "Правдой". Одновременно ему было поручено оказывать практическую помощь большевикам - депутатам Государственной думы.

"Правда", начавшая выходить в мае 1912 года, и большевистская фракция IV Государственной думы, избранной осенью 1912 года, стали передовыми бастионами партии в борьбе за организацию и сплочение широких рабочих и народных масс. Они являлись основными звеньями легальной работы партии, способствовавшими распространению большевистского влияния на широчайшие слои народа.

Однако и "Правда" и думская фракция в 1912 году не всегда оказывались на высоте положения. В отношении "Правды" Владимир Ильич дал Свердлову особые указания. В начале февраля 1913 года, отвечая на одно из писем Якова Михайловича, Ленин писал ему из Кракова:

"Дорогой друг!.. "День"²⁰ есть необходимое организационное средство для сплочения и поднятия движения. Только через это средство может идти теперь необходимый приток людей и средств на то, что Вы отмечаете. Дела в Питере плохи больше всего оттого, что плох "День" и мы не умеем, или тамошняя коллегия "редакторов" мешает использовать "День"... Все положение дел вообще решит теперь исход борьбы с ликвидаторами в Питере: это ясно. А эту борьбу может решить только правильная постановка "Дня". Если верно, что №№ 1-й и 3-й или 3-й и 6-й²¹ стоят за осторожность с реформой "Дня", т.е. за промедление изгнания теперешних редакторов и конторы, то это очень грустно. Повторяем: это пахнет банкротством. Надо серьезно спеться и взяться за реформу "Дня"... Необходимо посадить свою редакцию "Дня" и разогнать теперешнюю. Ведется дело сейчас из рук вон плохо... Отсутствие кампании за единство снизу - глупо и подло. Молчат об объединении на Васильевском острове, об отказе ликвидаторов... - разве люди эти редакторы? Это не люди, а жалкие тряпки и губители дела.

Использование "Дня" для осведомления сознательных рабочих и их работы (ПК особенно) ниже всякой критики. Надо покончить с так называемой "автономией" этих горе-редакторов. Надо Вам взяться за дело прежде всего. Засесть в "бест" к № 1²². Завести телефон. Взять редакцию в свои руки. Привлечь помощников. Вы один - часть подобных сил, простые исполнители, - при нашей работе отсюда, вполне сможете поставить дело. При правильной постановке этого дела разовьется и работа ПК, который до смешного беспомощен, не умеет слова сказать, упускает все случаи выступления".

Как только связи были установлены, как только поступили указания от Центрального Комитета, от Ленина, Яков Михайлович взялся за дело со всем жаром и энергией, копившимися в течение двух с лишним лет тюрем и ссылок. Как вспоминает Г. И. Петровский: "Яков Михайлович очень быстро включился во всю партийную работу. Он помогал нам в работе думской фракции, занимался "Правдой", работал в бюро ЦК, руководил Петербургским комитетом".

Поселился Яков Михайлович на квартире у депутата Государственной думы - рабочего-большевика Федора Никитовича Самойлова. В своей книге "По следам минувшего" Ф. Н. Самойлов пишет: "В январе 1913 года у меня в комнате поселился Яков Михайлович Свердлов. Он тогда выполнял обязанности фактического редактора "Правды", жил он в Петрограде нелегально, как бежавший из ссылки (из Нарымского края), и, не выходя никуда из комнаты, целыми днями возился с рукописями. Мы его использовали полностью, он участвовал во всех наших совещаниях, когда они устраивались у меня или у Бадаева²³ в квартире, и давал нам всякие советы по всем вопросам как партийной, так и думской нашей работы. Он был, кроме того, очень славный товарищ во всех частных вопросах жизни. Я очень с ним сжился".

Руководствуясь указаниями Ленина, первоочередное внимание Яков Михайлович уделял "Правде". Он повел решительную борьбу с недисциплинированностью и отсутствием должной организованности в работе редакции, на что указывал Ильич, особо подчеркивал недопустимость несвоевременного выполнения указаний ЦК и задержки публикования ленинских статей, чем иногда грешили работники "Правды".

Хотя Яков Михайлович старался поменьше выходить из дому, чтобы не попасться случайно на глаза шпикам, у него народ бывал постоянно. "Товарищи приходили к нему и на квартиру Самойлова, - вспоминает Петровский, - где жил Яков Михайлович, вызывал он людей и на мою квартиру, куда приходил в этих случаях. У меня на квартире Свердлов неоднократно собирал работников "Правды", проводил совещания пекистов...²⁴ Всех, кто бывал у Якова Михайловича, я не запомнил, но помню, что заставал Еремеева, Ольминского, как-то раз застал М. И. Калинина и других пекистов".

Как ни осторожно вел себя Яков Михайлович, сколь ни надежен был "бест", в котором он по указанию Ленина "засел", охранка вскоре узнала о его возвращении в Петербург. Больше того: охранке был известен чуть ли не каждый шаг Свердлова. Еще бы! Ведь осведомлял охранку матерый провокатор Малиновский, сотрудничавший одновременно и с Петербургским департаментом полиции и с Московским охранным отделением, провокатор, который действовал настолько ловко, так сумел втереться в доверие к большевикам, что на Пражской конференции был введен в состав ЦК, а при выборах Государственной думы был избран депутатом и вошел в состав большевистской фракции думы. От Малиновского - члена ЦК и депутата - секретов у большевиков не было, а тот старался вовсю, подробнейшим образом информируя охранку. Он-то и выдал Свердлова с головой.

Уже 10 января 1913 года, меньше чем через месяц после приезда Якова Михайловича в Петербург, Московская охранка сообщала:

"Выяснено, что настоящий состав редакционного комитета газеты "Правда" совершенно не удовлетворяет своему назначению... Решено сменить состав редакционного комитета и ввести в таковой... "Андрея Уральского"..."

6 февраля 1913 года вице-директор департамента полиции осведомлял С.-Петербургское охранное отделение: "В департаменте полиции получены сведения о том, что вечером 23 января сего года в квартире члена Государственной думы Григория Ивановича Петровского состоялось собрание членов Русского бюро Ленинского Центрального комитета Российской социал-демократической рабочей партии в составе Андрея Свердлова, членов Государственной думы Петровского и Малиновского, Голощекина...

По тем же сведениям, 22 января с. г. в квартире члена Государственной думы Петровского состоялось совместное собрание членов Русского бюро Центрального комитета и редакции газеты "Правда", всего в числе 12 лиц. На собрании был заслушан доклад Центрального комитета о газете "Правда", не проводящей строго партийных начал. Совещание выработало следующий план: из состава редакции названного органа избираются три члена для редактирования газет и еще одно лицо, не принадлежащее к составу редакции, с правом vеtо и цензурой всех статей, а именно член Ленинского Центрального комитета Андрей Свердлов..."

Слежка становилась все упорнее, все откровеннее. Охранка не спеша выбирала момент, чтобы схватить Свердлова. И зачем было ей спешить? Она знала, что не упустит Свердлова из поля зрения - на то был Малиновский!

В начале февраля к Ф. Н. Самойлову явился дворник и заявил, что у него есть сведения, будто в комнате Самойлова поселилось "непрописанное лицо". По словам дворника, "во дворе дома появились агенты тайной полиции, которые, должно быть, следят за вашим товарищем, и если они его арестуют, то и вам и мне придется отвечать за то, что допустили проживать без прописки".

Самойлов ответил дворнику, что тому нет никакого дела, кто у него проживает, но тут же известил Якова Михайловича о разговорах дворника и собрал всех депутатов Думы - большевиков, чтобы обсудить создавшееся положение. Был среди них, конечно, и Малиновский. На совещании решили, что Якову Михайловичу необходимо поскорее перебраться на новое, более надежное место, чтобы избежать возможного ареста.

"Вечером в тот же день, - вспоминает Самойлов, - когда на дворе уже стемнело, мы всей группой вышли во двор и, закрыв собой со всех сторон Якова Михайловича, всей толпой подошли к заднему, выходящему на набережную Невы, деревянному забору, у наружной стороны которого, согласно уговору, уже ждал с извозчиком Малиновский. Мы помогли Якову Михайловичу перескочить через забор, и он с Малиновским "благополучно" уехал к нему на квартиру".

Место было воистину "надежным". Сами того не подозревая, товарищи передали Свердлова прямо с рук на руки провокатору царской охранки. Однако брать Свердлова на квартире у Малиновского охранка не собиралась: чего доброго, еще скомпрометируешь такого ценного агента! Директор департамента полиции Белецкий, человек умный и ловкий, с которым непосредственно был связан Малиновский, дал ему указание перевести Свердлова куда-либо. Впрочем, Яков Михайлович и сам не собирался задерживаться у Малиновского, хотя, конечно, никаких подозрений на его счет у него тогда не было. Во всяком случае, вечером 9 февраля 1913 года Яков Михайлович перебрался к Григорию Ивановичу Петровскому.

Как раз за день до этого приехала в Петербург и я с сыном. В Питере жила младшая сестра Якова Михайловича - Сарочка. Мы с ней постоянно переписывались, у нее я и переночевала первую ночь, оставив свои вещи в камере хранения. Сарочка выполняла отдельные поручения Свердлова, была связана с бюро ЦК и Петербургским комитетом и, конечно, знала, где искать Якова Михайловича. Он же сам из-за постоянных переездов не мог сообщить мне в Томск свое точное местонахождение.

На другое утро, 9 февраля, мы с Сарочкой отправились к Петровским. Когда мы пришли, Якова Михайловича у Петровских еще не было. Григорий Иванович и Домна Федотовна, его жена, встретили меня радушно, как своего человека. У них я застала нашего старого товарища, в прошлом активного работника Пермского комитета Бину Лобову, работавшую в редакции "Правды" и секретарствовавшую в думской фракции большевиков.

Петровские занимали вместе с Шаговым большую квартиру, комнат в пять, и сразу же предложили мне поселиться у них. Я достаточно натерпелась с малышом в пути из Томска и с радостью приняла предложение. Даже на вокзал за вещами не пошла. Домна Федотовна и Бина настояли, что на следующий день поедут вместе со мной и помогут все перевезти. Ехать-то им действительно пришлось, только уже без меня...

Пока я располагалась у Петровских, появилась жена Малиновского, прослышавшая о моем приезде. Она притащила огромный букет цветов и тараторила, тараторила без конца часа, наверное, полтора-два, не меньше, хотя до этого вовсе меня и не знала. Еле я от нее избавилась.

Яков Михайлович появился только поздним вечером. Как и всегда, он был весел, бодр, полон всякими планами и замыслами. Но, трезво отдавая себе отчет в создавшемся положении, он не скрывал, что слежка его тревожит. Если, говорил Яков Михайлович, у Самойлова искали именно меня, а, надо полагать, это так, значит, выследили, хоть и не пойму, каким образом. Во всяком случае, в покое теперь не оставят.

По мнению Якова Михайловича, ему следовало как можно скорее искать новое надежное убежище. Связь Петровского с Самойловым была слишком тесной, чтобы, узнав, что Свердлов ушел от Самойлова, охранка не поинтересовалась другими депутатами-большевиками и не попыталась искать его у них.

Мне рассуждения Якова Михайловича казались справедливыми, а Григорий Иванович посмеивался:

- Да вы забыли, батенька, - возражал он Свердлову, - что я депутат. Лицо даже в царской России неприкосновенное. Живите себе пока, никто у меня на квартире вас не тронет.

- Депутат! Неприкосновенность! - басил Яков Михайлович. - Неужели вы относитесь к этому всерьез? Надо будет, плевать охранка захочет на вашу "неприкосновенность".

Так они спорили, дружески препираясь и подшучивая один над другим. Как ни уговаривал Григорий Иванович, Яков Михайлович остался на своей точке зрения и твердо решил поскорее куда-либо перебраться, "подальше от депутатов", как резюмировал он шутя.

Время за разговорами летело быстро, мы допоздна засиделись за столом и уже за полночь ушли с Яковом Михайловичем в отведенную нам комнату, где давно, мирно посапывая, спал маленький Андрей.

Но и оставшись наедине, мы еще долго не ложились: без конца Яков Михайлович расспрашивал, как добиралась я с малышом из Костыревой до Питера, расспрашивал о товарищах, оставшихся в Нарыме, рассказывал о себе, о работе, о делах в "Правде", в петербургской организации. Только под утро мы собрались спать, и тут в прихожей пронзительно и настойчиво затрещал звонок. Яков Михайлович прислушался:

- Ну вот, - спокойно произнес он, - как видно, наш спор с Григорием Ивановичем разрешился. Депутатская "неприкосновенность" налицо! Это, по-видимому, за мной. Прощай, родная, держись. Береги себя, сынишку. Опять тебе одной бедовать, и, наверное, надолго...

А в нашу комнату уже вломилась полиция: жандармский офицер, несколько полицейских офицеров, нижние чины, какие-то в штатском. Навзрыд заплакал разбуженный малыш, громко протестовал Петровский, тщетно ссылаясь на свою депутатскую неприкосновенность. Куда там! Его и слушать не хотели. Григория Ивановича не подпустили даже к телефону, когда он порывался позвонить полицейскому начальству. Арестовали нас всех троих, даже маленького сынишку. Якова Михайловича повезли в "Кресты", знаменитую по тем годам питерскую тюрьму, а меня с ребенком - в дом предварительного заключения, где мне уже довелось сидеть два года тому назад.

На следующий день "Правда" выступила с гневным протестом, подробно описав историю нашего ареста. "Вечером к депутату, - писала "Правда", - приехали из Томска его приятели: Яков Михайлович Свердлов, его жена Новгородцева и их двухлетний сын... Это и послужило основанием визита в квартиру депутата. После обыска и составления протокола Свердлова с женой и ребенком под усиленным конвоем полиции препроводили в cпб дом предварительного заключения".

Еще день спустя "Правда" опубликовала открытое письмо депутата Г. И. Петровского "К товарищам рабочим" и редакционную статью, разоблачая произвол и самоуправство полиции.

На страницах "Правды" Григорий Иванович Петровский писал:

"...Закон о депутатской неприкосновенности оказался весьма прикосновенным. 10 февраля на заре узрел я обычную российскую картину. Раздался звонок. На вопрос: "Кто?" - ответили: "Швейцар с телеграммой". Я отворил. Моментально квартиру запрудила полиция во главе с жандармским ротмистром и некие в штатском. Предъявили ордер охранного отделения для осмотра квартиры. Я протестовал и требовал, чтобы меня пустили к телефону заявить министру внутренних дел о незаконных действиях полиции. Но дверь заперли на ключ...

Арестовав двух гостей и ребенка, накануне вечером прибывших, полиция удалилась".

Известие об аресте Свердлова вскоре дошло до Кракова, до Ленина. 16 февраля Надежда Константиновна писала в Петербург для редакции "Правды" и питерских большевиков: "Очень рады, что вы не пали духом, хотя за Андрея обидно чертовски".

В Государственной думе разразился скандал. Социал-демократическая фракция Думы внесла 13 февраля 1913 года спешный запрос, решительно протестуя против обыска на квартире депутата и против того, что "по осмотре квартиры полиция задержала находившегося там знакомого депутата Петровского - Якова Михайловича Свердлова и г-жу Новгородцеву с ребенком". К запросу присоединилось 73 депутата, и Дума вынуждена была обсуждать запрос, но что от этого менялось? Прошло несколько месяцев, и Я. М. Свердлов решением Особого совещания был осужден к пяти годам ссылки. Меня осудили к двум годам высылки под особый надзор полиции.

Высылка отличалась от ссылки, в частности, тем, что я ехала не этапом в арестантском вагоне, как ссыльные, а должна была добираться до места высылки сама, как придется, и в конце апреля 1913 года я очутилась на улицах Петербурга без денег, без пристанища, с тяжело больным ребенком на руках.

Маленькому Андрею тюремное заключение, которое он отбывал вместе со мной, досталось нелегко. Как я ни старалась выделять ему лучшие куски, как ни изворачивалась, чтобы достать хоть немножко молока или фруктов, малыш не перенес тюремного питания и заболел дизентерией. День ото дня становилось ему хуже, и, когда меня выпустили, сын наш был совсем плох. Куда было деваться? Что делать? Идти к Сарочке? Но она сама жила в малюсенькой комнатке, перебивалась с хлеба на воду. Чем она могла помочь? Я решила отправиться к Петровским, попросить совета, хоть какой-нибудь помощи. Правда, я их почти не знала, видела считанные часы, но это были большевики, друзья Якова Михайловича, товарищи. И я пошла...

Дверь мне открыла Домна Федотовна. Увидев меня, она со слезами бросилась мне на шею. Дома оказался и Григорий Иванович. Петровские поняли меня с первых слов. Они и слышать не хотели, чтобы я искала другое пристанище, заявив самым решительным образом, что никуда меня не пустят. Григорий Иванович тут же взял на себя все хлопоты, связанные с моим пребыванием в Петербурге, и отправился в полицию добиваться для меня разрешения хотя бы временно, до выздоровления сына, остаться в столице.

Хлопоты Григория Ивановича кончились ничем, ему отказали, но полторы-две недели я прожила у Петровских, и трудно передать, какой лаской и заботой были мы с сыном окружены все это время.

В первый же день Григорий Иванович известил Сарочку, и она тут же прибежала. Вскоре пришли Ольминский, Бонч-Бруевичи - Владимир Дмитриевич и Вера Михайловна, врач по специальности. Вместе с Сарочкой, также врачом, Вера Михайловна взялась за лечение Андрея. Первое время они сутками, сменяя друг друга, дежурили вместе со мной у кровати малыша, и жизнь его была спасена.

В начале мая 1913 года я распростилась с Петровскими и выехала на родину, под Екатеринбург, где мне первоначально разрешили отбывать ссылку. Вновь мы были разлучены с Яковом Михайловичем. И надолго...




В "Крестах" Яков Михайлович пробыл около трех месяцев и в мае 1913 года был выслан в Туруханский край. Место ссылки было выбрано на сей раз умело - бежать из Туруханки практически было невозможно.

Огромная территория Туруханского края, входившего в состав Енисейской губернии, простиралась вниз по Енисею от Енисейска до самого Ледовитого океана. Охватывала она свыше 1 миллиона 600 тысяч квадратных километров и значительно превышала территорию таких крупнейших европейских государств, как Англия, Германия и Франция, вместе взятых. Население же края состояло всего из 12-15 тысяч человек.

Природа Туруханского края, особенно северной его части, была дика и сурова. Бескрайная, непроходимая тайга, унылая тундра да болота раскинулись на тысячи верст. Долгая полярная зима тянулась около девяти месяцев в году. С наступлением зимы надвигалась ночь, завывали свирепые северные метели, морозы достигали шестидесяти градусов. Во время короткого лета ночь сменялась днем, солнце не заходило круглые сутки, и все же земля не успевала оттаять и на метр.

На слиянии Нижней Тунгуски и Енисея, в тысяче с лишним верст от ближайшего железнодорожного пункта - Красноярска, невдалеке от Северного полярного круга, раскинулось село Монастырское (ныне Туруханск), считавшееся в те годы административным центром Туруханского края.

В Монастырском была почта, телеграф, отделение государственного банка, две бакалейные лавочки, школа, даже больница. Там же находились полицейское управление отдельного туруханского пристава, несколько десятков стражников, мировой судья и, конечно, острог. Вместе с тем Монастырское было далеким, глухим селом, насчитывавшим четыре-пять десятков домов и лачуг. Ни театра, ни библиотеки не было и в помине. Все население Монастырского не превышало нескольких сот человек. В долгую северную зиму Монастырское утопало в саженных сугробах снега. Улицы были пустынны и мертвы, лишь вой метели нарушал беспробудную тишину угрюмой полярной ночи. Редко, очень редко раздавался скрип шагов одинокого прохожего, спешившего укрыться от сурового мороза.

Единственным путем, связывавшим Туруханский край с внешним миром, был Енисей. Летом - на пароходе и в лодках, зимой - на оленях, лошадях и собаках поддерживалась связь с Енисейском, Красноярском, Россией.

Путь был утомителен и долог. Сутками едешь, не встречая живой души, признака человеческого жилья. Селения, разбросанные по берегам Енисея, отстояли друг от друга на десятки, а то и сотни верст. Неделями приходилось выгребать на лодке против течения, неделями мчаться на собачьей упряжке, чтобы достичь Красноярска, железной дороги.

Как можно в таких условиях бежать, где найти приют в пути, пополнить запасы продовольствия? Одинокий путник был обречен на верную гибель, если бы рискнул предпринять подобное путешествие. И не только суровая природа была врагом беглеца - царские стражники караулили каждый его шаг. В отличие от Нарыма в Туруханском крае имелся телеграф, и в случае побега кого-либо из ссыльных все полицейские силы края немедленно были бы приведены в движение, и десятки стражников кинулись бы из всех расположенных по берегу Енисея селений и поселков наперерез бежавшему.

Мало этого. На юге Туруханки, там, где Туруханский край граничил с Енисейским уездом, по обеим сторонам реки обосновались специальные воинские заставы, которые зимой и летом, днем и ночью вели неослабное наблюдение, проверяли всех следовавших вверх или вниз по Енисею и задерживали каждого, кто не имел специального пропуска.

Крепкие и надежные преграды отделяли сосланных в Туруханский край от всего остального мира. Недаром из Туруханки за последние годы существования там царской ссылки почти никто не бежал.

Оторванность от жизни была такая, как мало где в другом месте. Почта в Монастырское приходила редко и нерегулярно, письма, газеты, журналы шли сюда свыше месяца, а в дальние станки (так назывались в Сибири отдельные небольшие поселки) и того дольше.

Вот сюда-то, в эту глушь, и сослало царское правительство Свердлова.

В мае 1913 года Яков Михайлович был доставлен в арестантском вагоне из Петербурга в Красноярск и помещен в красноярскую пересыльную тюрьму. Здесь ему довелось просидеть около месяца в ожидании отправки к месту ссылки.

Состав политических заключенных красноярской пересылки был весьма разнороден. Наряду с большевиками там были меньшевики, анархисты, эсеры, бундовцы, участники социал-демократических организаций Польши и Литвы, пэпээсовцы. Многие из тех, кто находился в красноярской тюрьме, годами не выходили из заключения, меняя тюремную камеру на арестантский вагон, вагон на новую тюрьму, каторгу на поселение. Многие отстали от внутрипартийной жизни, не слыхали о Пражской конференции, не знали о предательской деятельности ликвидаторов и троцкистов, о полном и окончательном разрыве с ними большевиков.

Свердлов не замедлил ввести товарищей в курс событий. Он дал подробный анализ политической обстановки в стране и в партии, помог заключенным красноярской пересылки разобраться во всех ее сложностях, обрисовал сущность ликвидаторства и троцкизма, покушавшихся на самое существование партии.

"С Яковом Свердловым, - писал в своей книге "В тюрьмах Сибири" выдающийся литовский большевик Викентий Семенович Мицкевич (Капсукас), - мне довелось встретиться в красноярской пересыльной тюрьме. Он резко выделялся среди всех политических ссыльных. С ним я вел разговоры целыми часами, прислушивался к его рассказам о том, что случилось за последние годы, как меньшевики стали ликвидаторами..."

В начале июня группа заключенных, среди которых находился Я. М. Свердлов, была погружена на пароход "Турухан" и доставлена в Енисейск. Отсюда Свердлов в сопровождении нескольких стражников двинулся в лодке вниз по Енисею в Монастырское, куда и прибыл в конце июля 1913 года. Однако в Монастырском Якова Михайловича не оставили. Он был направлен в деревню Селиваниху, верст на тридцать севернее Монастырского.

Через некоторое время тот же путь совершил Сталин. Он был арестован в Петербурге через две недели после Свердлова, сразу же по возвращении из-за границы, и приговорен к четырем годам ссылки в Туруханский край.

Между прочим мне не раз приходилось встречаться с утверждением, широко распространенным в нашей исторической литературе, будто Я. М. Свердлов в конце 1912 - начале 1913 года работал в Петербурге вместе с И. В. Сталиным, тогда как это совершенно неверно. Яков Михайлович приехал в Петербург в 20-х числах декабря 1912 года, когда Сталина там уже не было, он уехал за границу. Вернулся же Сталин из-за границы в середине февраля 1913 года, после ареста Свердлова, в Питере они не встречались и вместе не работали. Впервые после Нарыма Свердлов и Сталин встретились в туруханской ссылке. В конце сентября 1913 года Яков Михайлович писал в Петербург депутатам Государственной думы - большевикам: "Только что распростились с Васькой (Василий - одна из партийных кличек И. В. Сталина. - К. С.), он гостил у меня неделю (И. В. Сталин первоначально был поселен в деревне Костино верстах в 50 от Монастырского. - К. С.)..."

Едва Свердлова и Сталина доставили к месту ссылки, едва они там встретились, как в охранке поднялся несусветный переполох: где Сталин и Свердлов? На месте ли? Не бежали ли? Ведь сбегут, непременно сбегут! Принимайте меры! Усиливайте охрану!

Департамент полиции шлет из Петербурга отношение начальнику Енисейского губернского жандармского управления:

"Ввиду возможности побега из ссылки в целях возвращения к прежней партийной деятельности... Иосифа Виссарионовича Джугашвили и Якова Михайловича Свердлова, высланных в Туруханский край под гласный надзор полиции, департамент полиции просит ваше высокоблагородие принять меры к воспрепятствованию Джугашвили и Свердлову побега из ссылки.

Исп. об. вице-директора Васильев".
22 ноября 1913 года начальник Енисейского губернского жандармского управления вновь получает из Петербурга бумагу и 2 декабря докладывает енисейскому губернатору:

"Департамент полиции уведомил меня, что, по полученным в департаменте полиции сведениям, видные члены Ленинского Центрального комитета Российской социал-демократической партии намереваются устроить побег административно-ссыльному Якову Михайловичу Свердлову, находящемуся в ссылке в Туруханском крае.

Сообщая об изложенном, присовокупляю, что департамент полиции просит принять меры к воспрепятствованию побега из места ссылки названному Свердлову.


18 декабря из департамента полиции летит новая телеграмма, уже прямо енисейскому губернатору:

"Яков Свердлов, Иосиф Джугашвили намереваются бежать из ссылки. Благоволите принять меры к предупреждению побега.


Еще уведомление, отношение, докладная записка. Еще телеграмма, еще, еще... Летят телеграммы из Петербурга и Москвы, в Красноярск, в Енисейск, из Енисейска в Монастырское. Жандармские чиновники строчат одно отношение за другим. Департаменту полиции мерещится, что Свердлов бежал из ссылки, что он уже в Москве, что Свердлов... за границей!

Московская охранка пишет в Красноярск, что "названный Свердлов 15-го минувшего февраля выехал из Москвы за границу, но куда именно, неизвестно". Петербург нервничает, запрашивает, торопит.

13 марта 1914 года енисейский губернатор сообщает начальнику Енисейского жандармского управления:

"По получении отношения вашего от 13 февраля за № 3777 об административно-ссыльных Туруханского края Иосифе Виссарионовиче Джугашвили и Якове Михайловиче Свердлове, предполагающих, по сведениям департамента полиции, совершить побег из края, и о появлении последнего из них, Свердлова, будто бы уже в гор. Москве, - мною 20 февраля поручено было Туруханскому отдельному приставу немедленно донести: находятся ли налицо в месте водворения упомянутые выше поднадзорные Джугашвили и Свердлов, а также приняты ли им, приставом, в исполнение данных ему ранее распоряжений меры к предупреждению всякой возможности побега названных поднадзорных из места ссылки.

В ответ на это поручение пристав Кибиров телеграммою от 12 сего марта донес мне, что оба поименованные поднадзорные находятся налицо в крае и что меры к предупреждению их побега приняты".

И меры были приняты. В середине марта 1914 года Свердлова из Селиванихи, а Сталина из Костина перевели в невероятную глушь, в далекий станок Курейка, гиблое место, где было всего три-четыре десятка жителей, несколько стражников и лишь двое ссыльных - Свердлов и Сталин.

13 марта 1914 года Яков Михайлович писал сестре в Петербург:

"Меня и Иосифа Джугашвили переводят на 180 верст севернее, на 80 верст севернее Полярного круга. Только двое будет на станке и при нас два стражника. Надзор усилили, от почты оторвали. Последняя раз в месяц через "ходока", который часто запаздывает. Практически не более восьми-девяти почт в год".

Несколько дней спустя, в конце марта, Яков Михайлович уже из Курейки писал друзьям в Петербург: "Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни".

Полицейский департамент не ошибался, утверждая, что для организации побега Свердлова и Сталина принимаются меры. Еще летом 1913 года Центральный Комитет партии обсуждал вопрос об организации побега Свердлова и Сталина, о чем Малиновский не замедлил информировать департамент полиции.

Продолжались попытки устроить побег и в первой половине 1914 года. Бежать, однако, на сей раз не удалось. Крепко сторожила своих пленников суровая сибирская тайга, бдительно охраняли их многочисленные стражники. А в августе 1914 года разразилась первая мировая война, нарушились и усложнились связи находившегося за границей Центрального Комитета с Россией, еще труднее стала организация побега.



Нелегко давалось Свердлову пребывание в Курейке. Его организм, подорванный многолетними скитаниями по царским тюрьмам, этапам и ссылкам, с трудом приспосабливался к особенностям Заполярья. Яков Михайлович серьезно заболел. Начались головные боли, наступил резкий упадок сил. Некоторое время спустя, уже преодолев болезнь, он писал мне: "Было скверно. Я дошел до полной мозговой спячки, своего рода мозгового анабиоза. Мучил меня этот анабиоз чертовски".

А тут еще почти полная изоляция от внешнего мира, от живой товарищеской среды. Обладай Яков Михайлович замкнутым характером, Курейка, быть может, была бы для него не так тяжела, но он отличался общительностью и неистребимым интересом к людям, к явлениям общественной жизни, и это делало пребывание в Курейке особенно тягостным.

Начавшаяся в августе 1914 года война обострила тягу Якова Михайловича к общению с товарищами, стремление быть в курсе событий, разбираться в сложной обстановке, делиться своими мыслями с друзьями, единомышленниками, знать их точку зрения. В первые же дни войны, 12 августа, он мне писал: "Говорят, что в Монастыре группа лиц вошла в договорные отношения с Агентством для получения телеграмм. Если так, всеми силами буду добиваться перевода поближе".

Ссыльные Монастырского, Селиванихи, Мироедихи, озабоченные состоянием здоровья Якова Михайловича, зная его настойчивое желание быть поближе к людям, к источникам информации и сами нуждаясь в нем, так как в связи с войной беспрестанно возникала уйма сложнейших вопросов, потребовали от туруханского пристава Кибирова возвращения Свердлова.

Кибиров, тупой, самонадеянный чиновник, являющийся высшей полицейской властью в крае и подчинявшийся непосредственно иркутскому генерал-губернатору, пуще всего боялся скандалов. Не желая без особой нужды обострять отношения со ссыльными, он уступил их настойчивым требованиям, и в сентябре 1914 года Свердлов был возвращен из Курейки в Селиваниху. Здесь в это время находился Филипп Голощекин (Жорж)²⁵, с которым Якова Михайловича связывала личная дружба, возникшая еще в 1910 году, во время первой ссылки Якова Михайловича в Нарым, где находился тогда и Голощекин. Жил в Селиванихе и еще кое-кто из ссыльных.

Оторванность от внешнего мира была здесь куда меньше, чем в Курейке. "Не реже раза в неделю, - писал мне 27 октября 1914 года Яков Михайлович, - или я, или Ж(орж) бываем в Монастырском. Сами тогда читаем телеграммы. В промежутках ездят крестьяне и привозят сведения, или же кто из ссыльных побывает в Монастырском. Нет той оторванности, полной неизвестности, которая была бы там".

Про Туруханку старожилы говорили, что климат там особый. Новый человек либо приспосабливается, живет и даже излечивается от прежних болезней, либо быстро умирает. Яков Михайлович выжил. Здоровье его в Селиванихе постепенно улучшилось, хотя и здесь жизнь была не сладка. Продукты стоили невероятно дорого, мизерного пособия едва хватало на полуголодную жизнь. Если кому-либо из ссыльных и удавалось иногда тяжелым физическим трудом заработать за лето сорок-пятьдесят рублей, это считалось редкой и большой удачей. Хлеба, круп, овощей ссыльные почти не имели, не было иного мяса, кроме оленины, не было яиц, муки. Редкостью считалось масло, картошка, молоко. Трудно было достать сахар, соль, спички, табак.

Тем, у кого были родные и близкие, имевшие возможность высылать деньги, было, разумеется, легче, но таких было немного. Правда, отдельным ссыльным помогали товарищи, находившиеся на воле. Они собирали средства, выписывали ссыльным газеты и журналы, высылали книги.

Свердлову и Сталину изредка пересылал деньги Центральный Комитет, изыскивавший средства, несмотря на скудость партийной кассы. Заботились о них большевики - депутаты Государственной думы. В конце сентября 1913 года Яков Михайлович писал одному из депутатов: "Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай..."

Однако усилия товарищей часто пропадали даром: денег Свердлову не передавали, книги задерживали, газеты конфисковывали.

29 декабря 1913 года депутат Государственной думы Алексей Егорович Бадаев писал Свердлову: "Дорогой Яков Михайлович! Посылаю 25 рублей, собранные группой студентов... С газетой "Речью" устроимся посылкой, но об остальных рабочих газетах и журналах - сказать очень трудно. Нам кажется, что это какая-то пропасть, где все проваливается, кроме "Речи", известной газеты полиции, а остальные все ими пожираются.

Дорогой! Все это посылалось не один раз при выходе в свет, как газеты, так и журналы; ведь деньги 20 рублей посланы черт знает когда, а вы не получили".

Лишенные средств к существованию, ссыльные сами добывали себе на пропитание. Помогала охота и рыбная ловля. Летом бывало изрядно дичи, а Енисей круглый год давал рыбу. Дрова ссыльные сами рубили в тайге, сами возили их домой. Воду приходилось возить с речки, а зимой это было нелегким делом. Приходилось плотничать, скорняжить, уж не говоря о шитье, стирке...

Вопреки всем и всяческим препятствиям, обходя полицейские рогатки, Яков Михайлович сразу же по прибытии в туруханскую ссылку завязал обширную переписку с товарищами как в Центральной России, так и в отдаленных уголках сибирской ссылки.

Учитывая, что все адресованные ему письма подвергались самому тщательному пересмотру и строгой цензуре, Яков Михайлович нередко использовал для связи с партийными организациями и отдельными товарищами адреса местных жителей, среди которых у него было немало друзей.

Самой оживленной была у Якова Михайловича переписка с большевиками-думцами Петровским и Бадаевым, прервал которую арест депутатов в конце 1914 года и высылка их в Сибирь. Переписывался он и с женой Григория Ивановича - Домной Федотовной, с М. С. Ольминским, Е. Д. Стасовой, В. С. Мицкевичем (Капсукас), А. П. Тайми, со старыми друзьями - Ольгой Дилевской, Ваней Чугуриным, Глафирой Ивановной Окуловой, еще с рядом товарищей.

Он делился с товарищами своими мыслями и соображениями по важнейшим политическим вопросам, принимал участие в решении общепартийных дел, налаживал информацию по всей енисейской ссылке.

Еще во время пребывания в красноярской пересыльной тюрьме Викентий Семенович Мицкевич поделился со Свердловым своими планами об издании сборника, посвященного жизни политической каторги. Яков Михайлович сразу же подхватил ценную инициативу. Едва обосновавшись в Селиванихе, он пишет Викентию Семеновичу:

"Я сделаю все возможное для облегчения выполнения Вашего плана. Как и говорил уже Вам (Яков Михайлович имеет в виду свои разговоры с Мицкевичем в красноярской пересылке. - К. С.), нахожу выпуск сборника крайне целесообразным... Могу сделать следующее: списаться с "Просвещением"²⁶ и некоторыми отдельными лицами...напишу кому-либо из депутатов, лучше всего т. Петровскому... Одновременно пишу в "Просвещение" о внимательном отношении ко всему, что Вы пошлете".

К письму была приложена короткая записка Петровскому с просьбой оказать необходимое содействие в издании сборника.

В письмах к Петровскому и Бадаеву Яков Михайлович излагал свои соображения в связи с позицией большевистской фракции в Государственной думе, одобряя разрыв депутатов-большевиков с меньшевиками. Петровскому он пересылал статьи для опубликования в большевистской печати.

"Дорогой т. Григорий Иванович! - писал Я. М. Свердлов Г. И. Петровскому 26 декабря 1913 года. - Препровождаю Вам кусок статьи. Другой кусок идет окольным путем и прибудет через один-два дня. Прочтите и по собственному усмотрению передайте в "Просвещение" или "За правду"... Хочется быть по возможности полезным и издали".

От всех, с кем Яков Михайлович переписывался, он требовал подробных сообщений о последних событиях, высылки газет, журналов. Из Селиванихи он постоянно "удирал" в Монастырское. Наблюдавший за Свердловым надзиратель доносил по начальству: "административно-ссыльный Яков Свердлов ежедневно ходит в лес рубить дрова, а между прочим, уходит в село Монастырское".

Каждого из вновь прибывших в Монастырское ссыльных Свердлов подробнейшим образом расспрашивал обо всем происходящем на воле.

Питерский рабочий-большевик Борис Иванов, попавший в туруханскую ссылку в 1915 году, так описывает свою первую встречу со Свердловым:

"Когда моя нога ступила на твердую почву забытого у Полярного круга уголка земли, я первым делом отправился разыскивать Свердлова. Разыскал. Шумно закипела беседа, на столе появился чай, а я подробно рассказывал Якову, что делается в рабочих центрах...

Как поставлена работа в районах? Насколько близка организационная связь с массами? Есть ли работа в армии и проявляются ли ее реальные результаты? - засыпал он меня вопросами, быстро шагая по комнате, затягиваясь папиросой и иногда поглаживая черные кудри".

Новые ссыльные, однако, не часто прибывали в Туруханку. Значительно чаще проезжали мимо Монастырского участники различных экспедиций, направлявшихся для исследовательских работ в глубь края. Ехали географы, метеорологи, геологи, ботаники...

Яков Михайлович не пропускал ни одного парохода. Он переходил от пассажира к пассажиру, со свойственным ему уменьем завязывал беседы с людьми, неизменно находил интересных собеседников и, что называется, вцеплялся в них с такой силой, устоять против которой было невозможно.

Сутками Свердлов разговаривал со свежими людьми, и, когда пароход уходил, Яков Михайлович знал обо всем, что творилось на свете.

На обратном пути, осенью, участники экспедиций заходили к Свердлову уже как к хорошему знакомому. Они снабжали Якова Михайловича и ценной научной информацией, помогавшей ему изучать жизнь и природные условия края. По возвращении в Красноярск многие из них высылали Свердлову различные справки и книги, нужные для научной работы.

По кусочкам, по крупинкам, из писем и газет, из бесед с живыми людьми Свердлов собирал обширную информацию о событиях в стране, о жизни партии. Всеми полученными сведениями он спешил поделиться с товарищами по енисейской ссылке.

"Мы были совершенно отрезаны от центра, - вспоминает Елена Дмитриевна Стасова, с 1914 по 1916 год отбывавшая ссылку в Минусинске, в тысяче с лишним километров южнее Монастырского, - но Яков Михайлович умудрялся каким-то непонятным для нас чудом сохранять живую связь со всем миром. Все свои силы он сосредоточивал на том, чтобы поднять дух товарищей и поддержать луч света, который освещал нам путь... Он делал это не только в своем ближайшем районе, но старался поддерживать связь со всеми разбросанными по обширной Сибири товарищами".

Елена Дмитриевна рассказывает, как Яков Михайлович, получив какое-нибудь интересное партийное издание или статью, переписывал их в десятке экземпляров и рассылал товарищам, а затем подлинник пересылал ей, после чего Елена Дмитриевна проделывала ту же работу²⁷. В свою очередь, и Стасова, получая что-либо интересное, пересылала после размножения Якову Михайловичу.



19 июля (1 августа) 1914 года разразилась первая мировая война. Как ни далек был от Туруханки грохот артиллерийских орудий, отзвуки его всколыхнули всю ссылку. Война, ее воздействие на различные стороны общественной жизни, ее неизбежные последствия - вот тот круг вопросов, который встал в центре внимания политических ссыльных.

Война потребовала от каждой политической партии, от каждого мыслящего человека четкого и ясного определения своих позиций. Большинство вождей международной социал-демократии, а вместе с ними и русские меньшевики, эсеры, еще вчера называвшие себя социалистами, открыто изменили социализму, предали дела трудящихся, выступив в поддержку буржуазного отечества и скатившись на шовинистические позиции. Одна-единственная партия - большевики, возглавляемые Лениным, мужественно и решительно подняли свой голос против войны, беспощадно разоблачали ее грабительский характер, призывали пролетариат воюющих стран обратить оружие против своей буржуазии.

Туруханские большевики поначалу не знали позиции партии, позиции Ленина. Им приходилось самостоятельно определять свою точку зрения, исходя лишь из скупых телеграфных сообщений. Ведь требовались недели, чтобы до Туруханки дошли газеты и журналы.

Война застала Якова Михайловича Свердлова за Полярным кругом, в Курейке. 12 августа 1914 года, менее чем через месяц после начала войны, Яков Михайлович писал мне:

"В данный момент волнует сильнее всего происходящее там, вдали отсюда. Сведения более чем скудны. Редкие телеграммы, газеты. Невозможно сразу охватывать такую массу событий первостепенной мировой важности. Нет совершенно сведений, к которым можно было бы относиться с полным доверием... Мало, безобразно мало знаю. А впереди еще оторванность на полтора-два месяца... Больно ударило убийство Жореса. Некоторые из товарищей провидят отчаянный разгром рабочего движения, торжество реакции, которая отбросит его далеко назад. Не могу думать так. Скорее рабочее движение сделает большой скачок вперед. Ужасы войны, ее последствия, тяжелое бремя, долженствующее надавить на самые отсталые слои, сделают огромное революционное дело, прояснят сознание еще не затронутых миллионных масс и в отсталых странах... Возможны жестокие репрессии во время войны, возможны и эксцессы реакционеров. Но победа не в их руках. Их эксцессы могут быть, по-моему, лишь предсмертными судорогами. Да, мы, несомненно, переживаем начало конца...

Рост острого недовольства неизбежен, не заглушит его барабанный грохот".

Не располагая еще сведениями о позиции ЦК, Ленина, имея лишь невероятно скудные материалы, Свердлов не мог дать исчерпывающего анализа событий, до конца определить перспективы развития международного рабочего движения. Но ни на минуту не охватило его чувство растерянности, ни на шаг не отступил он от последовательных интернационалистских позиций. В одном из последующих писем он решительно осуждает "поведение германской с.-д., вотировавшей расходы на войну", пишет, что "трудно желать победы какой бы то ни было из воюющих сторон".

Беспощадно обрушивался Яков Михайлович на российских меньшевиков, занявших шовинистические позиции.

Когда же до Туруханки дошли первые статьи Ильича с анализом характера мировой войны, опубликованные на страницах "Социал-демократа", Яков Михайлович сразу и безоговорочно принял ленинскую точку зрения.


В памяти многих Яков Михайлович остался прежде всего как выдающийся организатор, крупнейший практик, строитель партии и Советского государства, пропагандист и агитатор.

Поглощенный организационно-политической работой, Яков Михайлович в предоктябрьские и послеоктябрьские дни почти ничего не писал, кроме многочисленных партийных и советских документов.

Литературных произведений Свердлов вообще оставил мало. Слишком коротка была его жизнь. Яков Михайлович Свердлов не прожил и тридцати четырех лет, из них всего лишь полтора года после установления Советской власти. Из тридцати двух лет жизни до революции около двенадцати лет Свердлов провел в неволе: свыше пяти с половиной - в камерах и казематах царских тюрем и шесть - в самых гиблых, далеких углах Сибири, в ссылке. Четырнадцать раз подвергался он арестам. Такова была арифметика жизни Якова Михайловича Свердлова. Впервые более или менее оседло зажил Свердлов в Туруханске, если можно считать те условия нормальной жизнью. Как раз во время пребывания в туруханской ссылке из-под его пера вышел ряд статей, очерков, писем.

Убедившись, что бежать из Туруханки вряд ли удастся, что застрять здесь придется надолго, Яков Михайлович энергично взялся за теоретическую работу, всерьез занялся литературным трудом. Его теоретическая мысль оттачивалась в дальнейшей работе над трудами Маркса, Энгельса, Ленина, в критическом разборе книг и статей Каутского, Гильфердинга, Паннекука, в беспрестанной, систематической работе над многочисленными публицистическими ежемесячниками, над журналами и газетами, в страстных спорах с товарищами.

Много, упорно работал Яков Михайлович. "Если мы бросим взгляд на жизненный путь этого вождя пролетарской революции, - говорил о Свердлове Ленин, - то увидим сразу, что... этот вождь пролетарской революции каждое из своих замечательных свойств крупного революционера выковал сам..."

Не было из Туруханки от Якова Михайловича ни одного письма, в котором бы он не поднимал тех или иных теоретических вопросов. Основное внимание Яков Михайлович уделял вопросам международного рабочего движения и партийного строительства, отдельным историческим проблемам, экономике и перспективам развития Сибири и Туруханского края. В Туруханке им были написаны статьи: "Раскол в германской социал-демократии", "Крушение капитализма", "Война и Сибирь".

Статья "Раскол в германской социал-демократии" была написана Яковом Михайловичем в 1916 году для сборника "Прилив", который издавала в Москве группа большевиков, связанных с Русским бюро ЦК: М. С. Ольминский, В. П. Ногин, И. И. Скворцов-Степанов и другие. Одну статью для сборника дал Владимир Ильич Ленин.

Страстно выступал Свердлов против оппортунистов, врагов большевизма. Узнав в июне 1914 года о появлении журнала Троцкого "Борьба" и плехановской газеты "Единство", Яков Михайлович писал: "Что касается "Борьбы" и "Единства", то я лично не думаю, чтобы они могли приобрести сколько-нибудь сильное влияние в массах... Вся их позиция вместе с некоторой полемикой с ликвидаторами не может ничего дать отличного от ликвидаторов... Только в упадочный период "болото" может нечто значить, как это было с Троцким в 1909- 1910 годах... Немногим лучше и с плехановским "Единством". Плеханов хотел бы взять на себя роль верховного третейского судьи между воюющими друг с другом "братьями". Но он хотел бы добиться этой роли одним своим именем, силой своего личного авторитета. Увы, теперь это очень и очень мало значит".

Как только до Туруханки дошли известия о Циммервальдской конференции интернационалистов, на которой Ленин образовал так называемую Циммервальдскую левую группу и заложил основы нового, подлинно коммунистического III Интернационала, Яков Михайлович предложил товарищам серьезно заняться вопросами международного революционного движения. Он прочел цикл лекций по истории II Интернационала и задачах будущего, III Интернационала.

На основе этих лекций Яков Михайлович готовил для печати "Очерки по истории международного рабочего движения". Очерки эти были началом задуманной Яковом Михайловичем большой работы по истории международного рабочего движения начиная с возникновения I Интернационала. Работу над книгой прервала Февральская революция, а возобновить ее Якову Михайловичу так и не удалось.

Не надо забывать, что условия жизни в Туруханке никак не благоприятствовали плодотворной научной деятельности. Много сил и времени отнимали мелочи быта, постоянная забота о пропитании. Немало энергии уходило и на работу среди ссыльных, на обширную переписку.

В письме М. С. Ольминскому Яков Михайлович признавался: "Работать мне приходится исключительно по ночам, урывая время у сна, уделять которому могу maximum четыре-пять часов".

Чрезвычайно осложняла научную работу страшная скудость материалов. Ведь ни в Монастырском, ни тем более в Селиванихе не было даже самой захудалой библиотеки. Негде было достать простейший справочник, нужную книгу, статистическую таблицу, периодическую литературу - все то, без чего крайне трудно вести научную и литературную работу. И тем не менее, преодолевая все препятствия, Яков Михайлович вел ее. 26 декабря 1913 года оп писал Домне Федотовне Петровской: "Работаю вовсю, просиживая по десять-двенадцать часов за столом почти не вставая. Много читаю, немного пишу, самочувствие великолепное..."

Уже к 1916 году у него образовалась кое-какая личная библиотека. В ней были, конечно, основные работы Маркса и Энгельса, отдельные произведения Ленина, были книги Гильфердинга, Розы Люксембург, отдельные номера большевистского теоретического журнала "Социал-демократ", ряд номеров немецкого социал-демократического журнала "Нойе Цайт", журналы "Современник", "Просвещение", "Заветы", "Русское богатство", "Наша заря", "Современный мир".

Всерьез занялся Яков Михайлович в Туруханке изучением края. Кропотливо и упорно собирал он материалы о богатейшем, неизведанном крае, превращенном царским правительством в огромную тюрьму. Ему помогали ссыльные с разных станков, местные жители - крестьяне и рыбаки, остяки и тунгусы.

Чтобы разговаривать с тунгусами и остяками, Яков Михайлович изучал их язык. Борис Иванов вспоминает, как Яков Михайлович "иногда подъедет на нартах с собаками, чтобы вместе ехать в чумы, к остякам. Там его знали. Он имел книжку, в которую записывал остяцкие слова и перевод на русский. Яков Михайлович мог как-то с ними изъясняться".

Перспективы развития Сибири не раз возникали уже тогда перед мысленным взором Свердлова, и горечь охватывала его, что так мало внимания уделяется неисчислимым богатствам окраин необъятной России.

В Туруханке Свердлов написал работы о положении ссыльных: "Царская ссылка за десять лет (1906- 1916 гг.)" и "Туруханский бунт".

В очерках, статьях и особенно в письмах содержатся многие мысли Свердлова по философским и социальным проблемам, по вопросам литературы, культуры, к которым за неотложными делами революции он впоследствии так и не смог вернуться, не успел развить их в цельные, законченные произведения.

Неоднократно обращался Яков Михайлович к вопросам искусства, его классовому характеру. 15 февраля 1915 года он писал одному молодому, начинающему скульптору: "Общие вопросы человеческого общежития должны выдвигаться на первый план у современного интеллигентного человека, если он обладает хотя некоторой чуткостью. Иное дело решение этих вопросов. Тут дело чрезвычайно осложняется... Можно сделать искусство доступным по замыслу, идее, но из этого оно еще не станет доступным. Только тогда действительно массы смогут знакомиться с искусством, когда у них будет достаточный досуг и материальное положение значительно улучшится, когда они не будут подавлены нуждой и исключительными думами о куске хлеба. Значит ли это, что искусство пока бесполезно для улучшения человеческой жизни? Нет, совсем не значит. Художник, чуткий к жизненным явлениям, предчувствующий иную, яркую, светлую, радостную жизнь для всех, может сделать много. Среди преобразователей жизни художники могут занять почетное место. При каких условиях? Они могут будить мысль все же широких кругов, могут порождать стремление к лучшей жизни. И это двояким путем. Показывая "жизнь во всей ее наготе", будут рождать недовольство ею и стремление к ее изменению. Того же может достигнуть художник, противопоставляя современной антагонистической жизни жизнь гармоничную. Путей много перед чутким художником. Важно лишь, чтобы творчество его было сознательным. Нелепы разговоры об искусстве для искусства. Всякое искусство как порождение людей носит на себе отражение той или иной человеческой среды. И это надо хорошо понять".

Самые разнообразные вопросы затрагивал Свердлов в своих письмах из туруханской ссылки. Но каждое его письмо, чему бы оно ни было посвящено, было проникнуто верой в рабочий класс, в его силы, в конечное торжество пролетарского дела.



Загоняя большевиков в далекую глушь сибирской ссылки, царское правительство не только лишало их возможности вести активную революционную работу, не только пыталось вывести на длительное время из строя, но и всячески стремилось морально искалечить человека, убить в нем "душу живу", превратить активного борца в политическую и моральную развалину. Суровый климат, вечная борьба за кусок хлеба, оторванность от всего дорогого, от любимого дела, от родных и близких, от животворной товарищеской среды нередко играли роковую роль.

Были такие, что не выдерживали. Душу начинала точить, разъедать тоска, появлялись, постепенно овладевая человеком, уныние, упадочничество. Опускались руки. Ничто не интересовало, ничего не хотелось. Из-за пустяка возникали ссоры, склоки, подрывавшие и разрушавшие те небольшие коллективы, которые возникали в каждом селении, на каждом станке, где было хотя бы несколько политических ссыльных.

Дошел же в Туруханке один из административно-ссыльных до такого отчаяния, что облил керосином свою избушку, себя, поджег дом и бросился в бушующее пламя. Даже среди большевиков бывало, что кое-кто превращался в злобствующего, опустившегося обывателя, бывали случаи самоубийства. Да, нелегко, очень нелегко было в такой далекой, глухой и заброшенной ссылке, как туруханская. "Эта ссылка, - писал Яков Михайлович Л. Н. Дилевской, - хуже всякой другой... Оторванность от всех адская, отдаленность убийственная".

В таких условиях огромную роль играло великое чувство товарищества, вовремя сказанное дружеское слово, простое, человеческое внимание, бескорыстно и чистосердечно предложенный в тяжелую минуту кусок хлеба, горячий обед, какой-нибудь рубль-другой. Как важно было иногда крепко, даже жестоко выругать товарища, не дать ему распуститься, заставить взять себя в руки, приняться за книги, за любое, хотя бы пустяковое дело.

В суровой борьбе за человека, за товарища и соратника, которая велась ежедневно, ежечасно, горячую любовь и признание ссыльных завоевывал тот, кто умел до конца сохранить "душу живу" и помогал другим не терять ее. Много лет прошло с тех пор, но оставшиеся в живых большевики-туруханцы и поныне с особой теплотой вспоминают всегда жизнерадостного и бодрого, чуткого и внимательного Свердлова. Неослабный интерес Якова Михайловича ко всем общеполитическим и внутрипартийным событиям, которым он заражал окружающих, его горячая забота о товарищах, готовность поделиться последним, внимание к нуждам забитых местных жителей - все это было так нужно, так важно в глуши сибирской тундры.

"Мрачна была жизнь дальней ссылки, - вспоминает Борис Иванов, - мертвящая обстановка ссылки, да еще такой, как туруханская, не могла бы быть легкой для нас без участия и без работы товарища Якова. Яков оживлял ссылку, внося в нее оздоровляющую струю".

Адольф Петрович Тайми, отбывавший в 1913- 1915 годах ссылку в Подкаменной Тунгуске, невдалеке от Монастырского, вспоминает: "Однажды на реке показались две лодки, шедшие сверху по течению. Мы вышли на берег. Когда первая лодка пристала к берегу, из нее вышли двое. Мы поздоровались. Один из прибывших назвался Свердловым Яковом Михайловичем. По обычаю мы пригласили приезжих товарищей ночевать к себе... Свердлов был необыкновенно занимательный рассказчик и веселый собеседник. После обеда на стол был водворен наш самовар и за чаем просидели, беседуя, до глубокой ночи. Свердлов говорил о положении в России. Он глубоко верил в близость революции и не сомневался в ее победе. Обычно человеку, попавшему в тюрьму или в ссылку, свойственно все видеть в мрачных красках - собственный провал невольно воспринимается как общее поражение. Меня удивили бодрость духа и оптимизм Свердлова. Я не знал тогда, какое положение занимал он в партии. Но чувствовалось, что это личность незаурядная, человек необыкновенный.

После встречи с Яковом Михайловичем я провел в Подкаменной Тунгуске почти два года и получил за это время от него десять-двенадцать писем... Свердлов касался в письмах не только политических вопросов, но и быта ссыльных. Помню, возмущался он теми, кто в ссылке опускается, не работает, не учится".

Внимательно, заботливо относился Яков Михайлович к местному населению: русским крестьянам, рыбакам, звероловам, остякам и тунгусам. До сих пор туруханские старожилы вспоминают "большого доктора", как звали они Я. М. Свердлова, вспоминают, как всякий мог обратиться к нему за помощью и советом, как зачастую по ночам будили Якова Михайловича, если заболевал кто-либо в семье, и он шел со своими порошками помогать больному.



Ко всем заботам и треволнениям туруханской жизни на Якова Михайловича свалилось еще и беспокойство о нашей судьбе - судьбе семьи.

Уехав в мае 1913 года из Питера на Урал, я поселилась под Екатеринбургом, где 30 июля 1913 года у меня родилась дочь Вера. Вскоре после рождения дочери я добилась разрешения на переезд в Саратов, где жила старшая сестра Якова Михайловича Софья, но через месяц оттуда пришлось уехать - местом ссылки мне определили небольшой городок Тобольской губернии Туринск, вблизи от которого в деревеньке Фабричная я и поселилась с ребятами.

Жили мы скверно, особенно первое время. Устроилась я на работу в контору лесного склада, зарабатывала гроши, а надо было прокормить детей, одевать их, да и самой необходимо было как-то существовать. Все это страшно тревожило Якова Михайловича, дополнительной тяжестью ложилось на его душу.

24 октября 1913 года Яков Михайлович писал Домне Федотовне Петровской: "Много горя пришлось хлебнуть жинке... И хуже всего сознание полной своей беспомощности, невозможности хоть чем-либо помочь ей. Ведь мы с ней не можем измениться. А при этих условиях, в которых нам приходится жить, масса страданий неизбежна".

Отчаянные усилия прилагал Яков Михайлович, чтобы хоть как-то помочь, и делал, казалось бы, невозможное. Нет-нет, а помощь поступала. Изредка знакомые Якова Михайловича из либеральной интеллигенции подыскивали для меня конторскую работу по переписке, дававшую небольшой дополнительный заработок. Товарищи регулярно посылали газеты, журналы, книги, а то и кое-какие носильные вещи. Еще в Екатеринбурге я вдруг получила денежный перевод: рублей десять-пятнадцать. А с ним ласковое, дружеское письмо Надежды Константиновны Крупской. Деньги от Центрального Комитета я получала и еще несколько раз уже в Туринске. Как оказалось, Яков Михайлович сообщил через товарищей в ЦК о моем бедственном положении и просил, если иногда для него будет выделяться какая-нибудь сумма, посылать эти деньги не ему, а мне. Вот Надежда Константиновна и откликнулась на его просьбу. Недаром в адресной книге Центрального Комитета, которую вела Крупская, возле моих адресов в Екатеринбурге и Туринске появилась пометка: "Для денег".

Чем дольше мы были в разлуке, тем больше росла у Якова Михайловича тоска по семье, по ребятам.

27 октября 1914 года он писал мне: "Карточки деток предо мной на столе... Нет, положительно необходимо видеть своих деток, свою любимую жинку... Родная! Нет момента, когда из памяти исчезали бы ваши дорогие образы... Так тепло и радостно сознание своей близости с милыми, дорогими сердцу... Да, грубым насилием, варварством является отрывание близких друг от друга. Будем верить, что подобному варварству придет конец".

Нечего и говорить, что не менее тягостно было и мне. Однако до весны 1915 года, пока не кончился срок моей ссылки, о поездке к Якову Михайловичу нечего было и думать. Но чем ближе был конец срока, тем больше я об этом задумывалась, тем настойчивее ставил этот вопрос Яков Михайлович. Все дело упиралось в средства.

В феврале 1915 года Яков Михайлович писал:

"Уже самая совместная жизнь всей семьей такое благо, такое огромное за, что должно сильно перетягивать чашу весов в эту сторону. И вообще все соображения за, кроме вопроса о средствах к существованию". Яков Михайлович жил тогда еще в Селиванихе, но он твердо решил добиваться перевода в Монастырское, где мне легче было бы найти работу и он сам мог иметь хоть какой-нибудь заработок.

В поисках заработка для меня Яков Михайлович списался с товарищами в Красноярске, и те обещали похлопотать у красноярской администрации о предоставлении мне какой-нибудь работы в Монастырском. Так решался материальный вопрос. Впрочем, я бы все равно выехала, если бы он даже никак не решился...

Сборы наши были недолги, и, хотя путешествовать с двумя маленькими ребятами было непросто, в конце концов мы добрались до Красноярска. Здесь нас тепло встретили ссыльные большевики, товарищи Якова Михайловича. Был среди них кое-кто из тех, кого и я хорошо знала: наш екатеринбуржец Сергей Черепанов, другие.

От товарищей я узнала, что Якову Михайловичу уже удалось перевестись в Монастырское. Они помогли мне сесть на пароход, и в середине мая 1915 года я с ребятами двинулась вниз по Енисею, к Монастырскому.

Своеобразное детство было у наших ребятишек! Андрею едва исполнилось четыре года, а он уже побывал у отца в томской тюрьме, посидел с матерью в петербургской, около полугода отбыл с отцом и матерью в нарымской ссылке, два года в тобольской и вот теперь ехал уже в третью - туруханскую ссылку. Во вторую ссылку ехала и двухлетняя Верушка.

Чем ближе было Монастырское, тем больше я волновалась. Ведь свыше двух лет прошло с той злосчастной февральской ночи, когда я в последний раз видела Якова Михайловича, слышала его голос. Маленький Андрей уже совершенно забыл отца, а Верушка - та вообще никогда его не видела.

Прошли сутки... Еще сутки - и вот на высоком берегу вдали возникла белая колокольня, а рядом - церковь с пятью маленькими куполами. Вправо от церкви, в глубину и влево, вдоль по берегу, виднелись домишки. Монастырское!..

Пологий у самой реки берег Енисея саженей через десять-пятнадцать переходил в крутой, почти отвесный обрыв, над которым и было расположено Монастырское. За селом тянулась бескрайняя, дикая тайга. На берегу, под обрывом, виднелись разбросанные тут и там одинокие лодки да кучи бревен. Ярко светило солнце, как бы вознаграждая жителей дальнего севера за долгую, темную полярную ночь.

Вдруг от берега отделилась небольшая лодка и понеслась нам навстречу. Одинокий гребец отчаянно работал веслами. Вот он все ближе, ближе, еще взмах весел, еще - и я узнаю Якова Михайловича...

Жизнь наша в Монастырском сложилась много лучше, чем мы ожидали. Мне вскоре после приезда удалось устроиться заведующей местной метеорологической станцией. Станция была маленькая, весь штат состоял из меня одной, жалованье было небольшое, но зато при станции был домик, где мы всей семьей и разместились. В мои обязанности входило регулярно замерять и записывать изменения температуры и воды в Енисее и воздуха, силу и направление ветра, величину осадков. Яков Михайлович помогал мне в этой несложной работе, не отнимавшей много времени.

Нам обоим - и мне и Якову Михайловичу - удалось получить несколько уроков, и все вместе взятое давало нам 75-80 рублей в месяц. Хоть и с трудом, но прожить на эти средства было можно, тем более что Яков Михайлович изредка получал за какую-нибудь статью гонорар, составлявший своего рода "внеплановое дополнение" к нашему бюджету. Благодаря этим дополнениям нам удалось даже купить корову, и ребятишки постоянно имели свежее молоко.

Как и в Нарыме, почти все хозяйственные заботы Яков Михайлович взял на себя. Вставал он не позже шести-семи часов утра и сразу брался за дело. Прежде всего он делал необходимые метеорологические измерения возле дома и на реке.

Вернувшись с Енисея, Яков Михайлович колол дрова, задавал корм корове, убирал навоз, затем топил печку, кипятил воду и готовил завтрак. Часов в восемь вставали ребята. Яков Михайлович умывал и одевал их. Возня с ребятами, также осталась за ним, и, несмотря на мои протесты, он не давал мне в это дело вмешиваться.

Примерно в половине девятого мы завтракали, и я уходила по урокам. В это время и к Якову Михайловичу приходили ученики - ребята местных жителей. Часов в двенадцать он освобождался и принимался за приготовление обеда. Готовил он превосходно. Борис Иванов, например, постоянно утверждал, будто Яков настолько хорошо готовил, что перещеголял в этом искусстве всех туруханских хозяек. Действительно, пельмени Якова Михайловича славились далеко за пределами Монастырского, и немало товарищей с дальних станков собиралось в Монастырское на свердловские пельмени.

Обедали мы обычно около двух, после чего я мыла посуду, это право я с боями отвоевала себе, затем мы вместе занимались починкой одежды, штопкой и, если приходило время, стиркой.

Освобождался Яков Михайлович от всяких домашних дел часам к пяти-шести, а уже около семи у нас обычно начинал собираться народ.

Неизменно бывали у нас Яков Ефимович Боград, Борис Иванов, Жорж Голощекин, который вслед за Яковом Михайловичем перебрался из Селиванихи в Монастырское, Денис Долбежкин, Маркел и Валентина Сергушевы²⁸, Мартын Иванович Зелтынь²⁹, Иван Алексеевич Петухов. Заходил Анатолий Писарев, бывали и другие ссыльные, которых в это время насчитывалось в Монастырском человек пятнадцать-двадцать. Часто приезжали товарищи с ближних и дальних станков и останавливались обычно у нас. У нас же жили и вновь прибывшие ссыльные большевики, пока не подыскивали себе постоянное жилье.

В доме³⁰ было три комнаты. В одной, большой, помещались мы с ребятами, другая, маленькая, служила спальней и кабинетом Якову Михайловичу, она же являлась и столовой. Третья комната была малопригодной для жилья. Она находилась в пристройке и обогревалась только железной печуркой. В ней всегда было холодно, а по ночам, когда железку не топили, стоял настоящий мороз. Пользовались этой комнатой лишь в тех случаях, когда у нас останавливалось несколько человек; ночевавшим там товарищам приходилось беспрестанно подтапливать железку, и все же они изрядно мерзли.

В комнате Якова Михайловича стояли большой стол, несколько стульев, сделанных Иваном Алексеевичем Петуховым, столяром по профессии.

Кроме того, была маленькая кухонька с плитой.

В комнатах было чисто прибрано, полы вымыты - Яков Михайлович не терпел никакого беспорядка.

Вечера проходили в шумных беседах, спорах, обсуждениях последних событий. Жизнь била ключом. Нередко Яков Михайлович проводил беседы, читал лекции. Выступали с лекциями и рефератами и другие товарищи. В такие дни в доме воцарялась тишина. Все собравшиеся затаив дыхание слушали яркую, образную речь лектора. Яков Михайлович обычно развивал какое-либо положение, иллюстрировал и обосновывал его богатым фактическим материалом, а затем, как бы подводя итог, давал широкое теоретическое обобщение. Стройность и простота изложения делали все его беседы и лекции по самым сложным теоретическим вопросам чрезвычайно доходчивыми и понятными, доступными даже самому малоподготовленному слушателю.

Прекрасным рассказчиком, веселым и остроумным был Боград. Он неоднократно бывал за границей, многое повидал, живо и образно рисовал картины быта, условия работы, революционной борьбы трудящихся европейских стран.

Часто после серьезных бесед и лекций мы шли всей гурьбой в тайгу. Валентина Сергушева, обладавшая высоким и сильным голосом и неплохим слухом, была признанным запевалой. К ней присоединялись остальные, и тогда в морозной тиши глухой сибирской тайги лились широкие, вольные русские песни или гремели боевые гимны революционного пролетариата той поры, из которых мы особенно любили "Варшавянку" и "Красное знамя".

Нередко во время прогулки начиналась веселая, шумная возня, порою перераставшая в нешуточные сражения. С азартом швырялись снежками, валили друг друга в сугробы, и плохо приходилось тому, кто зазевается, не увернется вовремя от ловкого удара противника.

Инициатором и заводилой наших забав и сражений обычно оказывался Яков Михайлович. Он с таким азартом наступал на противника, будь то маленький юркий Борис Иванов или высокий и здоровенный Боград, что тот непременно оказывался втиснутым в сугроб, а сидевший на поверженном противнике Свердлов сыпал ему за шиворот полные пригоршни снега.

- Пошли чаи гонять! - громко провозглашал Яков Михайлович, и, усталые, раскрасневшиеся, веселые и шумные, мы возвращались всей компанией к нам. Тут все брались за работу: кто ставил самовар, кто доставал посуду, кто накрывал на стол. Начиналось чаепитие. И снова текла веселая, непринужденная беседа, а в соседней комнате давно уже крепко спали привыкшие к любому шуму Андрей и Верушка.

Часам к девяти-десяти все отправлялись по домам, а Яков Михайлович садился за работу. Теперь, поздним вечером и ночью, для него наступала самая напряженная часть суток. Не менее четырех-пяти часов он сидел над книгами и материалами. Читал, конспектировал, делал выписки и заметки, писал. Ложился он не раньше часа-двух ночи, а в шесть-семь часов утра уже снова был на ногах.

Очень любил Яков Михайлович дружеские вечеринки. Он по природе своей был чрезвычайно гостеприимен и рад был угостить товарищей чем мог. Продукты в Туруханке не отличались разнообразием, но и из того, что было, приготовлялись очень вкусные вещи. Традиционным блюдом были, конечно, сибирские пельмени. Готовились они в Туруханке из оленины, другое мясо было недоступной для нас роскошью. Но и оленина, особенно молодая, была достаточно вкусна.

Готовились пельмени всегда коллективно: фарш и тесто приготовлял Яков Михайлович - этого он никому не доверял, а лепили все: и молчаливый Зелтынь, и шутник Боград, и Маркел Сергушев, и Филипп Голощекин, и пекарь по профессии, настоящий артист своего дела Борис Иванов. Пельмени заготовляли впрок, сотнями.

Затем Яков Михайлович начинал священнодействовать у плиты - и все садились за стол. Веселью и шуткам не было конца, однако спиртного за столом никогда не бывало. Яков Михайлович совершенно не пил ни водки, ни вина, говоря, что искусственно подбадривать себя нужно лишь людям со скучной душой.

Пельменей готовили столько, что много оставалось, и их выносили на мороз. На улице пельмени моментально становились твердыми как камень. Храниться в таком виде они могли месяцами, и если неожиданно приезжал гость с далекого станка, то достаточно было опустить несколько десятков пельменей в кипящую воду - и обед (или ужин) был готов.

Излюбленным блюдом была также строганина. Приготовлять строганину Яков Михайлович научился еще на Максимкином Яру. Делалась она очень просто: сырую рыбину выносили на улицу и ждали, пока она промерзнет насквозь. Затем разрубали рыбу пополам и острым ножом стругали тонкие ломтики: их слегка солили, перчили, поливали уксусом, и строганина была готова. Рыбу не надо было ни варить, ни жарить.

Рыба вообще являлась одним из основных продуктов питания, особенно зимой. Мясо, и даже оленину, достать можно было далеко не всегда, и стоило оно дорого, а рыбу ссыльные ловили сами. Порою попадались крупные осетры. Из некоторых добывали до пуда осетровой икры, и тогда наступал праздник для ребят. Свежедобытую икру мы тут же солили, и через день-два она была готова к употреблению. Но такая удача нечасто сопутствовала рыбакам. Порою мы не имели ни мяса, ни рыбы. Детей тогда выручало молоко, нам же приходилось попоститься.



Вскоре после нашего приезда в Туруханку прибыли сосланные сюда депутаты Государственной думы - большевики Бадаев, Муранов, Петровский, Самойлов, Шагов и их сопроцессники: Каменев, Линде, Яковлев. Туруханцы тепло и радушно встретили гостей. Досадно было, конечно, что наших товарищей лишили думской трибуны, что беспощадно разделалось с ними царское самодержавие, но сколько они привезли новостей, сколько свежих впечатлений! Ведь всего за несколько месяцев до высылки они виделись с Лениным, говорили с ним... Расспросам и рассказам не было конца.

Яков Михайлович на лодке встретил пароход, доставивший думцев в Монастырское, поднялся на борт. "Поздоровались, - вспоминает Ф, Н. Самойлов, - крепко обнявшись. Он сказал:

- Ну, завершили круг своей работы на пользу революции и рабочего класса хорошо, очень хорошо. Садитесь в лодку, и поедем на новое местожительство.

Мы погрузились в его лодку и отправились к берегу... Поднялись в гору и направились к жилищу Якова Михайловича... Все мы, вновь прибывшие, вместе со встретившими нас товарищами ссыльными вошли в квартиру Якова Михайловича. Нас тотчас забросали вопросами о нашем судебном процессе, об этапном путешествии. Мы, в свою очередь, расспрашивали их о жизни ссылки, о знакомых, товарищах.

Временно мы остановились у Якова Михайловича, и в первую ночь большинство из нас переночевали в его квартире".

Приезд депутатов Государственной думы взбудоражил всех большевиков туруханской ссылки. Еще ранее, из газет, нам было ясно, какую роль в международном пролетарском движении сыграл процесс. Благодаря суду над думской фракцией лозунги большевиков, клеймившие захватническую, грабительскую войну и призывавшие рабочих всех стран направить оружие против реакционных и буржуазных правительств, разнеслись по всему миру. Эти лозунги приводились в обвинительном заключении, они звучали с трибуны процесса.

Однако мы знали и то, что не все подсудимые вели себя на процессе достойно, что Каменев, например, пытался отрицать свою связь с ЦК и открещивался от большевистских лозунгов.

29 марта 1915 года Ленин дал исчерпывающую оценку процессу. Он отметил его положительные стороны, но указывал и на неправильное поведение Каменева. Ленин писал, что процесс "показал недостаточную твердость на суде данного передового отряда революционной социал-демократии России... Стараться доказать свою солидарность с социал-патриотом г. Иорданским, как делал т. Розенфельд³¹, или свое несогласие ЦК, - подчеркивал Ленин, - есть прием неправильный и с точки зрения революционного социал-демократа недопустимый... Товарищам надо было... воспользоваться открытыми дверями суда для прямого изложения социал-демократических взглядов, враждебных не только царизму вообще, но и социал-шовинизму всех и всяческих оттенков".

Мы в Туруханке ко времени приезда в Монастырское депутатов и их сопроцессников еще не знали ленинской оценки процесса, но ряд товарищей, и в первую очередь Свердлов, читали о процессе в газетах, осуждали поведение Каменева и считали, что суд надлежало использовать лучше, чем это было сделано.

Еще в конце марта 1915 года Я. М. Свердлов писал в Москву товарищам:

"Процессом депутатов не очень я доволен. Он должен был быть иным, более ярким, сильным. Надо было совершенно отбросить мысль получить минимальный приговор".

Узнав о прибытии депутатов, в Монастырское съехались товарищи с дальних станков, приехал из Курейки Сталин, вообще редко выбиравшийся оттуда.

Было решено провести специальное собрание ссыльных большевиков и обсудить итоги судебного процесса над думской фракцией, а заодно разобрать и поведение отдельных обвиняемых на суде.

Собрание было необычным. Ведь в нем участвовало несколько членов ЦК: Ф. И. Голощекин, Я. М. Свердлов, С. С. Спандарян, И. В. Сталин и член редакции ЦО Каменев, направленный ЦК в 1914 году в Петербург для руководства работой думской фракции. В собрании участвовали все депутаты Государственной думы большевики А. Е. Бадаев, М. К. Муранов, Г. И. Петровский, Ф. Н. Самойлов, Н. Р. Шагов, а также их сопроцессники Ф. В. Линде и В. Яковлев, ссыльные большевики Д. П. Долбежкин, М. С. Сергушев, А. А. Масленников, автор этих строк и другие.

Как вспоминает Г. И. Петровский, "всем ходом совещания руководил Я. М. Свердлов".

Все понимали важность собрания. Впервые после суда депутаты выступали перед партийным собранием, да еще таким авторитетным.

Доклад о процессе сделал Петровский. За ним слово предоставили Каменеву. Мы знали, что с первых дней процесса Каменев пытался вымолить у царских палачей приговор помягче. Он заявлял на суде, что не разделяет отношения большевиков к войне и является противником пораженческих взглядов. Только под энергичным нажимом товарищей он несколько изменил свое поведение, но так до конца суда и не выступил ни разу, как надлежало выступить большевику, да еще представителю ЦК.

На нашем собрании Каменев юлил, пытаясь оправдать себя тем, что подсудимым грозил военный суд и виселица, потому-де он и отмежевывался от пораженческих позиций большевиков, выгораживая не себя, а депутатов. Многие из выступавших дали резкую оценку его поведению. Особенно запомнились яркие, сильные выступления Свердлова, Муранова, Спандаряна. Тем не менее острота постановки вопроса, в особенности в отношении Каменева, была несколько ослаблена позицией отдельных товарищей, не склонных слишком строго осуждать Каменева.

По поручению собрания Я. М. Свердлов и С. С. Спандарян составили резолюцию, которая тут же была отправлена Ленину и разослана по партийным организациям России.

Депутаты и их сопроцессники недолго прожили в Монастырском - уже в конце лета 1915 года они были переведены сначала в Енисейск, а затем расселены по различным пунктам Сибири.

До своего отъезда депутаты постоянно бывали у Якова Михайловича, а Ф. Н. Самойлов некоторое время даже жил у нас.

"За все время нашего пребывания в селе Монастырском, - писал он в своих воспоминаниях, - мы были неразлучны с Яковом Михайловичем. Он неизменно поддерживал в нас своим вечно бодрым настроением твердую веру в близкое торжество революции, облегчая этим тяжесть ссылки..."



Иногда, чаще всего по престольным праздникам, в Монастырском происходили народные гулянья. Бывало, что местные любители ставили спектакли и организовывали вечера с танцами. Эти вечера давали возможность жителям Монастырского собраться вместе, хоть изредка посмотреть друг на друга. Присутствовали и остяки и тунгусы, приезжавшие с дальних стойбищ и станков. С любопытством поглядывали они на ссыльных: что, мол, за люди?

Яков Михайлович обязательно бывал на таких вечерах и вытаскивал меня. Когда кончался спектакль и наступала пора танцев, когда местный оркестр начинал усердно, хотя не всегда стройно играть кадриль или вальс, происходила обычно заминка. Все жались по стенам, никто не решался начать.

- Так и есть, мне открывать! - задорно кричал Свердлов и, лихо тряхнув шевелюрой, выскакивал на середину и пускался в пляс. Плясать он не умел, никаких фигур и па не знал, но прыгал с таким азартом и выделывал такие коленца, что в зале гремел хохот, наиболее смелые выходили в круг, и вскоре веселье становилось всеобщим.

- Ай да политик! - говорили местные жители. - Вот это да!

- Гляди, скачет-то, скачет как!

Кончались танцы, и Яков Михайлович придумывал новую забаву. Он устраивал хоровод, затевал игру в фанты, втягивал всех, сплачивая людей в этом незамысловатом, но искреннем и дружном веселье.

Самое живое участие принимал Яков Михайлович в народном гулянье на масленицу. Чуть не все население Монастырского, да и немало приезжих, собиралось в дни масленицы на крутом, почти отвесном берегу Енисея. Местные энтузиасты поливали водой пятидесятисаженный обрыв, и получалась ледяная гора головокружительной высоты, с которой со страшной скоростью мчались на легких санках признанные смельчаки. Каталась преимущественно молодежь из числа коренных жителей Монастырского, с детства привыкших к опасному спуску. Были среди них свои рекордсмены и чемпионы. Не отставали от взрослых и вездесущие мальчишки, а иной раз взбирались на санки и почтенные, бородатые отцы семейств, решившие тряхнуть стариной.

Не обходилось и без происшествий. Чтобы благополучно скатиться к реке, требовалось большое искусство. Едущий в санках упирался ногами в полозья, а в руки брал короткие палки, которыми и управлял во время стремительного спуска. Одно неверное движение - и сани под бурный смех стоявших на обрыве зрителей летели в одну сторону, а незадачливый седок в другую.

Однажды в разгар веселья в толпе появился пристав Кибиров в сопровождении урядника. Оба толстые, раскормленные, с неестественными красными физиономиями. Видимо, господа начальники основательно хватили за праздничными блинами.

- Господин пристав! - задорно крикнул Яков Михайлович, подходя к Кибирову. - Вот тут некоторые говорят, ни за что-де приставу с горы не съехать: побоится, мол. А я спорю: пристав у нас храбрый, ему все нипочем, он и не с такой горы съедет. Покажите-ка, господин пристав. Вот вместе с урядником и прокатитесь, чтобы все видели, какой храбрый да ловкий пристав у нас!

Кто-то из молодежи уже тащил большие, прочные сани. Толпа сдержанно гудела. Авторитет пристава был поставлен на карту. Быть может, Кибиров не рискнул бы, если бы не выпитая за обедом водка. Он взгромоздился на сани, так и затрещавшие под его грузным телом, чуть не силой усадил перед собой упиравшегося урядника, перекрестился, и сани тронулись.

С каждым мгновением скорость увеличивалась. Тяжесть двух таких туш гнала сани с умопомрачительной быстротой. Но лихим спортсменам не суждено было достигнуть реки. Вернее, они достигли ее, только не вполне обычным способом, не на санях. Не миновав и половины спуска, сани метнулись в сторону, и все смешалось. Невозможно было разобрать, где голова пристава, где ноги урядника. Бешено крутясь и перевертываясь, живой клубок стремительно летел вниз.

Как ни держался пристав за урядника (или урядник за пристава, сказать трудно), на каком-то ухабчике их так тряхнуло, что они отлетели друг от друга, и каждый завершил спуск самостоятельно.

Восторг зрителей был неописуем. Они покатывались со смеху. Надутый, чванливый Кибиров, царек края, превратился во всеобщее посмешище. Смеялись ссыльные, смеялись местные крестьяне, хохотали чиновники, помирали со смеху простодушные тунгусы и остяки. Не смеялся лишь Яков Михайлович.

- Ай-ай-ай, господа! Как нехорошо! - укоризненно проговорил Свердлов. - Такие уважаемые люди в беду попали, а вы смеетесь! Ай-ай-ай!

Вмешательство Якова Михайловича вызвало новый взрыв смеха. Но на этом веселье не кончилось.

- А ну, айда на помощь! - крикнул Свердлов и, лихо вскочив в сани, ловко орудуя палками, стрелой полетел вниз и с преувеличенной любезностью осведомился у начальников, с трудом поднимавшихся на ноги, об их самочувствии. А вид начальства был примечателен: парадная шинель Кибирова треснула по швам, под глазом багровел огромный синяк, из разбитого носа капала кровь. Немногим лучше выглядел и урядник. Отплевываясь, чертыхаясь и жалобно охая, с трудом взобрались они на гору и поспешили поскорее унести ноги.

Надолго запомнили монастырчане эту веселую масленицу.

Яков Михайлович был среди немногих ссыльных, кто отваживался спускаться с этой горы. Ему, выросшему на Волге, с детства полюбившему спорт, отчаянный спуск был не страшен. И в Нарыме, и в Туруханке он продолжал заниматься спортом. Еще из Курейки Яков Михайлович писал мне: "По дороге домой (то есть в Курейку, он возвращался из Селиванихи. - К. С.), на ближнем станке, я взял до осени лодочку, маленькую, с которой великолепно справляюсь один... Енисей здесь широк - считают пять верст. Я ездил через при небольшой волне. Беру с собой собаку, лямку и еду. Где на веслах, где собака тащит".

Собак Яков Михайлович очень любил и еще в Курейке приобрел прекрасного пса, с которым так и не расставался во время своих скитаний по Туруханке. Пес был с ним в Селиванихе и в Монастырском. Из Селиванихи в октябре 1914 года Яков Михайлович писал мне:

"У нас свои две возовые собаки, одна привезена мною из Курейки. Великолепный пес, которого и именуют "Пес". Так я его окрестил!"

Пес был действительно изумительной собакой. Я убедилась в этом сама, когда приехала в Монастырское. Размером он был с небольшого волка, на редкость силен и сообразителен. Был он весь черный, с проседью, с красивыми белыми метинами на лбу, груди и передних лапах, уши у него стояли торчком, как у волка.

Своеобразной "специальностью" Пса были стражники. Пес их ненавидел лютой ненавистью. Стоило какому-нибудь из стражников подойти к нашему забору, как Пес кидался на него с такой свирепостью, что стражникам нередко приходилось спасаться бегством. Благодаря Псу стражникам никак не удавалось нанести нам внезапный визит. Они вынуждены были подходить с той стороны дома, которая выходила на улицу, и стучать в окошко, а затем терпеливо ждать, пока Свердлов выйдет во двор и угомонит разбушевавшегося Пса.

Это было очень удобно. Ведь нередко у нас бывали гости с дальних станков, отлучавшиеся оттуда без разрешения начальства. Если бы стражники застали в нашем доме такого гостя, и ему и нам грозили неприятности, но благодаря Псу все сходило благополучно. Наш дом стоял на самом краю села и имел две двери. Одна выходила во двор, обнесенный забором, а вторая прямо к тайге. Пока Яков Михайлович не спеша утихомиривал Пса и впускал стражников, я успевала вывести товарища через другую дверь в тайгу, где он и отсиживался до ухода непрошеных гостей.

В 1917 году, после Февраля, мы обнаружили в местном полицейском управлении донесение стражников. Они докладывали приставу, что вопреки его приказанию не могли установить, кто встречал у Свердловых Новый год. Окна дома замерзли и рассмотреть через них что-либо не было никакой возможности, а во двор их не пустила "известная вашему благородию собака". Так Пес удостоился чести быть упомянутым в полицейских реляциях.

Пес был бесконечно привязан к своему хозяину и никогда с ним не расставался. Куда бы ни отправлялся Свердлов, Пес следовал за ним по пятам. В Монастырском всегда можно было определить, где находится Яков Михайлович, так как у дверей того дома, куда он зашел, обязательно сидел неподвижный, как изваяние, Пес.

В свою очередь, и Яков Михайлович очень любил своего четвероногого друга. Когда в конце 1916 года Пес погиб, Яков Михайлович страшно горевал. Он попросил местного охотника выделать шкуру Пса, увез ее с собой из Туруханки, и потом, в Кремле, эта шкура всегда лежала у кровати Якова Михайловича.

Мелкие, повседневные заботы не заслоняли от нас грозных событий, глухие отзвуки которых долетали и до далекой Туруханки. В конце 1916 года небывалое событие всколыхнуло Туруханку: часть административно-ссыльных, в том числе и кое-кого из большевиков, мобилизовали в армию. Видимо, плохи были дела царского самодержавия, коли дело дошло до мобилизации ссыльных, отъявленных врагов царизма.


На проводы мобилизованных вышло все население Монастырского. Уезжавшие были рады отправке. Они знали, что ссыльного в казарме ждет немало тяжелого, но, попав в армию, они с головой окунались в революционную работу, кончалось для них вынужденное бездействие в туруханских сугробах.

Двадцать саней стояло на улице села. Товарищи - среди них И. В. Сталин, доставленный в Монастырское из Курейки, Борис Иванов - укладывали свои скромные пожитки. Вся местная полиция была на ногах. За отправкой следил сам пристав, но ссыльные не обращали на него никакого внимания. Лились смелые речи, каждый говорил то, что думал и переживал в этот момент.

Якову Михайловичу было тяжело. Ведь ему предстояло остаться в ссылке, а так хотелось ехать вместе с товарищами. Но ход событий подсказывал, что и ему недолго осталось сидеть в Монастырском.

- До свидания, - говорил Свердлов отъезжавшим, - до скорой встречи... в Петербурге! Да, да, именно в Петербурге, не иначе.

Все готово, пора и в путь. Кто-то запел "Варшавянку", песню подхватили и двинулись толпой за тронувшимися санями. На крутом берегу Енисея в последний раз пожали друг другу руки, уезжающие сели в сани и замахали прощально шапками. Мы махали им в ответ и долго, долго стояли на берегу...

В первых числах марта 1917 года до Монастырского дошла радостная весть: царское самодержавие пало. Пристав Кибиров не придумал ничего лучше, как попытаться скрыть от ссыльных поступившие известия. Но ссыльные получали частные телеграммы, а почтовые служащие без разрешения пристава передавали их адресатам.

Яков Михайлович одним из первых получил телеграмму из Красноярска. Солдаты 14-го Сибирского стрелкового полка, где верховодил теперь Борис Иванов, слали ему поздравление и переводили деньги на дорогу, собранные в полку.

Из Енисейска было получено распоряжение, что комиссаром края назначается наш монастырчанин большевик А. А. Масленников³². Он должен был немедленно принять все дела и ценности от бывшего туруханского пристава и организовать отправку Свердлова в Красноярск.

С отъездом необходимо было спешить. До Красноярска предстояло проехать более тысячи верст на лошадях. Единственной дорогой был Енисей, а он со дня на день мог тронуться в верховье. Проскочить можно было только при условии, если ехать день и ночь без отдыха, да и то того и гляди застрянешь в пути. Тогда жди парохода два-три месяца, пока вся река очистится от льда.

Яков Михайлович не медлил ни минуты. Вместе с Жоржем Голощекиным они моментально собрались и выехали сразу же после получения телеграммы.

Кончилось время тюрем и ссылок. Сквозь все эти тяжелые годы, сквозь все невзгоды и лишения Свердлов прошел с высоко поднятой головой, как подобало большевику-ленинцу. Он сохранил бодрость духа, не растратил душевных сил и по первому зову партии не замедлил стать в передовые шеренги борцов за счастливое будущее человечества.




Яков Михайлович покинул Монастырское и выехал в Красноярск через день после того, как нами было получено известие о свержении самодержавия. Ночь перед его отъездом мы не спали, о стольком нужно было переговорить, столько вопросов решить.

Мы понимали всю важность событий, все их всемирно-историческое значение. В невиданно короткие сроки, в течение какой-нибудь недели, с грохотом рухнула и рассыпалась одна из самых древних и, как многим казалось, самая могущественная монархия в Европе - русский царизм.

Как ни внезапна была весть о падении самодержавия, она не явилась полной неожиданностью даже для тех, кто находился в глуши туруханской ссылки. Долгие годы мы, большевики, готовили революцию, шли ради грядущей победы в тюрьмы и ссылки, в крепость и на каторгу. В этой борьбе сложили свои головы сотни лучших наших товарищей. Мы не могли определить сроков начала революции, но мы ждали ее, чувствовали ее приближение.

Да, мы знали, что революция неизбежна, но как все произошло? Как развивались события в Петрограде, Москве, по всей России, в армии? Какие силы, какие классы, какие партии и люди пришли к власти? Этого мы в Туруханке не знали.

- Хорошо, конечно, господам кадетам, меньшевикам-оборонцам и прочей буржуазной и околобуржуазной сволочи, - взволнованно говорил в ночь перед отъездом Яков Михайлович, расхаживая из угла в угол и закуривая одну махорочную самокрутку от другой. - У них легальные газеты, к их услугам думская трибуна. Русская буржуазия за годы войны организационно сплотилась и окрепла, широко использовав в этих целях и Союз земств и городов, и торгово-промышленные комитеты, и, наконец, Государственную думу.

- Будь уверена, - продолжал Яков Михайлович,- буржуазия первой попытается воспользоваться плодами победы революции и захватить власть в свои руки. Неплохо чувствуют себя и всякие там социал-патриоты, социал-соглашатели. И они в сборе. А у нас? Ленин за границей, в эмиграции, партийные работники в тюрьмах и ссылке, кто где. Даже депутаты Государственной думы - большевики и те в Сибири. Многие организации разгромлены, а уцелевшие загнаны в глубокое подполье. И вот сейчас, когда дорога каждая минута, когда надо действовать и действовать, приходится начинать без Ленина, не имея единой, выработанной всей партией тактической линии, собранного в кулак центра. Кто сейчас в Питере, кто в Москве? Что там делается? Мало, чертовски мало мы тут знаем. А как хотелось бы знать, что думает сейчас Ильич?!

Мы были уверены, что во главе восставших народных масс, выступивших на штурм самодержавия, шли наши товарищи-большевики. Да так оно и было. Пусть наша партия еще распылена, пусть центр ее еще не сплотился, будучи разобщен годами войны и репрессий, каждый из большевиков, где бы он ни находился, сознавал всю ответственность, которая легла на партию, на его плечи. Но как удержать в руках народа завоеванную победу? Куда звать рабочий класс, трудящихся России? Какие задачи ставить? Что отвечать на многочисленные вопросы, которые ежедневно, ежечасно возникали у народа, возникали даже здесь, у туруханских крестьян, звероловов, рыбаков? Кому будет принадлежать власть? Как быть с землей? Что будет с войной? Вот над чем думал каждый из нас, вот о чем говорили мы с Яковом Михайловичем перед его отъездом из Монастырского.

Ночь пролетела незаметно. Настало утро, последнее утро Свердлова в Монастырском. Мела свирепая туруханская метель, неистовый ветер вздымал сугробы снега, однако чуть не все население Монастырского высыпало на берег Енисея. Все жали Свердлову и уезжавшему с ним Голощекину руки, желали им счастливого пути.

Не в первый раз расставались мы с Яковом Михайловичем, но как непохоже было это прощание на все предыдущие? Ведь теперь нас разлучали не жандармы, не в новую ссылку ехал Свердлов. Он уезжал, свободный и счастливый, в сердце России, в гущу борьбы. Я с детьми и еще ряд товарищей оставались в Монастырском до первого парохода, не рискуя довериться готовому вскрыться в верховьях Енисею.

Масленников, как комиссар края, дал телеграмму на все станции, чтобы Свердлова везли без задержек, без остановок, меняя лошадей по первому требованию.

Сразу же после отъезда Якова Михайловича мы сформировали комитет, взявший в свои руки власть в Монастырском. В состав комитета вошли Боград, еще кто-то из товарищей, уже сейчас не помню кто, вошла и я. Председателем мы выбрали Александра Масленникова. Комитет отстранил от дел пристава Кибирова, разогнал стражников и забрал все полицейские документы и архивы. Земли, принадлежащие монастырю, мы объявили всенародной собственностью и роздали в безвозмездное пользование крестьянам. Так мы начали управлять в Туруханке.

А Яков Михайлович с Голощекиным мчались тем временем по безбрежным просторам скованного льдом Енисея. Спали они в дороге, не вылезая из саней, не желая терять ни минуты. Останавливались на отдельных станках и в селениях лишь затем, чтобы сменить лошадей, просмотреть свежие для монастырчан газеты, узнать последние новости. И проскочили. Хоть и пришлось в конце пути объезжать многочисленные полыньи, ежесекундно рискуя провалиться под лед, но до Енисейска добрались благополучно. Путь в Красноярск, в Россию был открыт!

Чем ближе подъезжал Яков Михайлович к Красноярску, тем шире становилась информация, тем отчетливее он понимал всю сложность и своеобразие развертывавшихся событий. Действительно, положение, создавшееся в России после Февральской революции, не укладывалось ни в какие схемы, подобного еще не знала история.

Вся тяжесть борьбы с царизмом легла на плечи российского пролетариата. В конце февраля 1917 года петроградские рабочие безоружными начали восстание, привлекли на свою сторону большую часть солдат Петроградского гарнизона и нанесли сокрушительный удар самодержавию. Во главе рабочих шли питерские большевики. Вслед за Петроградом восстала Москва и другие города России, власть монархии рушилась повсеместно.

Везде, по всей стране, образовывались Советы рабочих и солдатских депутатов, в руках которых фактически оказалась власть в первые дни революции. Однако наряду с Советами было создано Временное правительство - орган власти буржуазии и помещиков. В большинстве Советов преобладали меньшевики и эсеры, добровольно отдававшие власть буржуазии. Возникло двоевластие.

Большевикам было, в их основной массе, ясно, что Временному правительству верить нельзя, что власть у буржуазии надо забрать, а с войной - кончить. Но как отобрать власть у буржуазии, когда Советы сами добровольно ее уступали? Как покончить с войной, когда меньшевики и эсеры, которым вторил даже кое-кто из большевиков, вроде Каменева, вопили вслед за буржуазией, что война теперь ведется в защиту завоеваний революции, и массы им верили?

Все эти вопросы были необычайно сложны, и большевикам приходилось поначалу самостоятельно решать их в каждом городе и уезде, по всей необъятной стране. Везде - в центре России и на Кавказе, на Украине, Урале и в далекой Сибири - большевики смело брались за решение сложнейших задач, везде развертывали гигантскую политическую и организаторскую работу в массах, быстро сплачивая и объединяя свои силы.

На первых порах не обходилось, конечно, и без ошибок. Даже в Петрограде, в столице, в центре политической жизни страны, где царской охранке так и не удалось до конца разгромить партийную организацию, где действовали Петербургский комитет большевиков и Бюро ЦК, где уже с 5 марта начала выходить "Правда", даже там допускались отдельные ошибки и в отношении к Временному правительству, и в определении путей выхода из войны. Каково же было большевикам в Сибири, в Красноярске?

Только могучий гений Ленина с непостижимой быстротой охватил всю глубину и суть происходящих событий, всю сложность и своеобразие обстановки. Еще в своих "Письмах из далека", одно из которых было опубликовано в "Правде", Ленин дал исчерпывающую характеристику Временному правительству, оценку продолжавшейся войне как войне империалистической. Вернувшись из эмиграции в Петроград в ночь с 3 на 4 апреля, в своем первом же выступлении, в своих знаменитых Апрельских тезисах, Ленин провозгласил, что буржуазно-демократическая революция закончилась и основная задача теперь - переход к революции социалистической, что власть должна принадлежать пролетариату и беднейшему крестьянству, а формой государственного строя явится Республика Советов. Апрельские тезисы Ленина вооружили партию единой тактикой, стали боевой программой партии в борьбе за победу социалистической революции.

Но когда Свердлов с Голощекиным подъезжали к Красноярску, им не была и не могла быть известной ленинская оценка событий. Не знали точки зрения Ленина и красноярские большевики. Было это в начале 20-х чисел марта, когда "Правда" только приступила к печатанию ленинских "Писем из далека". До Красноярска же газета шла никак не меньше недели. Свердлову вновь, как и в 1914 году, приходилось самостоятельно, основываясь лишь на отдельных фактах, определять свою позицию.

Ем. Ярославский писал: "Свердлов был оторван от Питера, не имел указаний от Центрального Комитета партии, он должен был действовать на свой риск и страх; но здесь-то и сказалось его правильное отношение к задачам пролетарского движения... В Красноярске в то время много было товарищей, которые не определили еще своего отношения к партии, не знали, куда идти, с кем идти. Появление Якова Свердлова сразу оформило их отношение, сразу помогло размежеваться большевикам от меньшевиков и сгруппировать вокруг большевистского комитета все лучшие силы".

Я приехала в Красноярск из Туруханки месяца через два с половиной после Якова Михайловича, в июне 1917 года, и товарищи подробно рассказали мне обо всем, что произошло там за те несколько дней, что Свердлов пробыл в Красноярске.

Тогда там было немало большевиков: Борис Шумяцкий, Алексей Рогов, Борис Иванов, Валентин Яковлев, А. И. Окулов, И. И. Белопольский, М. И. Фрумкин. Была там и Глафира Ивановна Окулова, был и кое-кто из крупных меньшевиков-интернационалистов.

Наиболее четкую, близкую к ленинской, позицию занимала группа товарищей - Шумяцкий, Яковлев, Рогов, Белопольский, которых за их приверженность большевистской "Правде" называли "правдистами", но они поначалу не составляли большинства в красноярской организации. Многие из красноярских большевиков тяготели к примиренцам, среди которых тон задавал Фрумкин, впоследствии активный правый. Фрумкин вместе с Дубровинским выступал за условную поддержку Временного правительства, возражая против разрыва с меньшевиками-оборонцами. Примиренцы заявляли, что они не признают ни ЦК большевиков, ни ОК меньшевиков, а газету "Правда" не считают центральным органом партии.

Так обстояли дела в Красноярске, когда туда приехали Свердлов и Голощекин.

Числа 20-21 марта в костюмерной комнате Красноярского дома просвещения шло бурное собрание "правдистов". Комната была полна народу, в воздухе плавали густые клубы табачного дыма. Кипели жаркие споры, ораторов то и дело перебивали, шум порою поднимался невероятный. Никто не обратил внимания, как дверь тихо приоткрылась и в комнату вошли еще двое, вошли и молча, за спинами других, уселись в углу. Страсти все разгорались, шум усиливался, а эти двое все так же спокойно сидели, изредка обмениваясь короткими замечаниями.

Прошло, быть может, с полчаса или час, как вдруг из угла, покрывая шум и заглушая голоса спорящих, прозвучал густой, глубокий бас:

- Прошу слова!

На мгновение воцарилась тишина, но уже в следующую минуту началась невообразимая сумятица.

Все повскакали с мест, каждый хотел протиснуться к Свердлову и Голощекину - это были они, пожать им руки, обнять. Сколько среди собравшихся было боевых соратников, близких друзей!

Со всех сторон сыпались вопросы:

- Яков Михайлович, вы ли это?

- Жорж, каким чудом?

- Когда приехали?

- Как добрались, ведь Енисей уже трогается?

- Неужели ехали по реке? Это же сумасшествие!

Все знали, что Свердлов далеко, за тысячу с лишним верст, что Енисей вот-вот тронется, и раньше начала навигации ни его, ни Голощекина не ждали. А они здесь, в Красноярске.

Пожимая руки товарищей, отвечая на приветствия и вопросы, Яков Михайлович пробрался к столу и начал речь, свою первую речь после победы революции в России.

Свердлов начал с заявления, что высказывает только личную точку зрения. Хотя ряд товарищей, продолжал он, и просят его, как члена ЦК, дать указания, но никаких указаний он давать не может и не станет, так как решения ЦК ему пока неизвестны и выступать от имени ЦК он не считает себя вправе.

Не пытаясь никого подавить авторитетом ЦК, не навязывая своего мнения, он просто излагал свои взгляды. Он говорил, что Временное правительство есть правительство буржуазное, империалистическое и никакой поддержки такому правительству сознательные пролетарии оказывать не должны. Давить на это правительство? Толкать его в нужную сторону? Чепуха! Как ты ни "дави" на буржуазное правительство, характер его не изменится и буржуазным оно быть не перестанет. Яков Михайлович подчеркнул, что после перехода власти из рук царизма в руки буржуазии война осталась империалистической войной и так называемое революционное оборончество есть лишь обман народных масс.

Внимательно выслушав товарищей, говоривших о засилии примиренцев, Яков Михайлович, сказал, что, по его мнению, немедленно полностью рвать с примиренцами, как то предлагали некоторые, не следует. Среди примиренцев есть немало честных большевиков, нужно убедить их, вскрыть их ошибки и тем помочь им стать на правильные позиции, а вот меньшевиков-оборонцев надо гнать немедленно. Ни о каком объединении с ними не может быть и речи.

Свердлов заметил "правдистам", что, как ему кажется, следует решительно размежеваться с красноярским объединенным комитетом, все силы бросить на агитацию в массах, ибо основная задача состоит в том, чтобы зажечь большевистскими лозунгами именно рабочих и солдат, объединить их вокруг большевиков.

В красноярских железнодорожных мастерских насчитывалось в то время до пяти тысяч рабочих. В городе был расквартирован ряд воинских частей.

- Вот там-то, - говорил Яков Михайлович, - надо развернуть работу, а успех этой работы и будет означать победу над примиренцами и объединенцами.

В тот же день участники собрания разошлись по мастерским и казармам. Лозунги большевиков - хлеба, мира, свободы - были близки рабочим и солдатам, отвечали их заветным думам и чаяниям, поднимали народ на борьбу.

22 марта состоялся пленум Красноярского Совета. Местные эсеры и меньшевики чувствовали себя, как всегда, уверенно. При поддержке примиренцев они нередко оказывались в большинстве, тем более что некоторая часть депутатов от рабочих и солдат не всегда бывала на пленумах Совета. Но на этот раз с первых же минут они встревожились. Зал был полон. Собралось около трехсот человек. Почти все представители железнодорожных мастерских, фабрик и воинских частей были налицо. Сказалась работа, проведенная "правдистами" по совету Свердлова.

На повестке дня стоял вопрос об отношении к Временному правительству и Советам. С докладом выступил Окулов, занимавший примиренческую позицию, тяготевший к объединенцам. Он высказался за условную поддержку Временного правительства и считал необходимым "неослабно наблюдать" за его работой и оказывать на него "давление".

Выступавший вслед за ним лидер красноярских эсеров, известный в городе краснобай и демагог Колосов, прямо призывал к продолжению войны и требовал безоговорочной поддержки Временного правительства - "единственного выразителя нужд и интересов революционной демократии".

Но вот на трибуне появился Я. М. Свердлов. С напряженным вниманием слушали присутствующие его речь.

"Свердлов указал, - вспоминал около двух лет спустя, в 1919 году, участвовавший на этом заседании Борис Иванов, что задача пролетарских Советов - занять непримиримую позицию по отношению к буржуазии, развернуть широко пролетарские лозунги и забыть о всяком соглашении с буржуазными элементами и социал-соглашателями... Речь Якова смешала карты наших противников и подняла наш авторитет на должную высоту".

По воспоминаниям Б. 3. Шумяцкого, "страстная речь тов. Свердлова была встречена бурными аплодисментами, из которых было ясно, что Совет революционного Красноярска, старейшего сибирского центра большевизма, несомненно, отдает свои симпатии позиции большевиков".

Поражение эсеров, меньшевиков и примиренцев было сокрушительным, их резолюции в поддержку Временного правительства были отвергнуты, а предложение Якова Михайловича о порядке выбора депутатов на Всероссийское совещание Советов прошло подавляющим большинством голосов. Кандидатура наиболее ярого противника большевиков Колосова собрала при выборах всего четырнадцать голосов из трехсот.

На следующий день после заседания Красноярского Совета Свердлов и Голощекин выехали в Петроград. Приехали они 29 марта и прямо с вокзала отправились к сестре Якова Михайловича - Сарочке. Она потом рассказывала мне, как неожиданно нагрянул Яков Михайлович, как засыпал ее бесконечными вопросами о делах в Петрограде, о товарищах, о положении в Центральном Комитете (Сарочка в это время помогала Е. Д. Стасовой в Секретариате ЦК).

Не ответив и на десятую долю вопросов, Сарочка вспомнила, что брата надо хоть чем-то накормить с дороги, и принялась раздувать самовар, как вдруг Яков Михайлович схватился за голову.

- Жорж, ой, Жорж! - простонал он.

- Почему Жорж? Какой Жорж?

- Да Голощекин. Я его у дверей оставил, на улице. Сказал, что поднимусь на минутку, и если ты дома, то сразу выйду за ним. А ведь прошло уже с полчаса... Сходи лучше ты за ним, - попросил Яков Михайлович сестру, - а то он меня убьет, непременно убьет. Узнать его очень легко: такой длинный, тощий, с бородкой, усами, в черной шляпе. Словом - Дон Кихот.

Сарочка быстро вышла на улицу и сразу узнала Голощекина, уныло переминавшегося на тротуаре. Вместе с ним она вернулась к себе, напоила Свердлова и Голощекина чаем и повела в Таврический дворец, в одном из коридоров которого у входа в зал Елена Дмитриевна Стасова установила большой стол, повесив над ним большой лист бумаги, на котором от руки было написано "Секретариат ЦК РСДРП (б)".

Как раз в эти дни, с 29 марта по 3 апреля, в Петрограде происходило первое совещание представителей Советов наиболее крупных городов России, созванное по инициативе исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Бюро ЦК приурочило к этому совещанию Всероссийское совещание партийных работников, которое шло параллельно совещанию Советов.

Яков Михайлович принял участие в работе того и другого совещаний, хотя сам и не выступал, особенно внимательно слушая речи товарищей, выступавших на партийном совещании, раньше его прибывших в Петроград и имевших возможность лучше изучить обстановку. Как только совещания окончились, он сразу же, 3 апреля 1917 года, выехал на Урал. Не знал Яков Михайлович, оставляя Петроград, что в это время Ильич уже пересек границу, что пройдет менее суток, и тысячные толпы питерских рабочих соберутся у Финляндского вокзала встречать вождя и учителя, возвращавшегося из далекой и долгой эмиграции.

Еще уезжая из Туруханки, Яков Михайлович говорил мне, что в Питере не задержится, а сразу же отправится на Урал, где, как он считал, он в данное время всего нужнее. Уже во время совещания Советов Свердлов собрал всех приехавших на него уральских большевиков, обсудил с ними стоявшие перед уральцами задачи, распределил силы.

Приезд Якова Михайловича в Екатеринбург был как нельзя более своевременен. Уральские большевистские организации, подвергнутые тяжелому разгрому в годы реакции и войны, только что начали восстанавливаться и набирать силы. Из тюрем и ссылок, с каторги и поселения спешили на родину уральские большевики. Сотни передовых рабочих вступали в большевистскую партию, и партийные организации росли с каждым днем.

На Урале Яков Михайлович встретил ряд старых соратников, плечом к плечу с которыми он создавал и укреплял уральские организации еще в памятные дни революции 1905 года. По еще больше было выросшей в годы подполья молодежи, расправлявшей теперь крылья. Многие из уральцев помнили Свердлова по 1905 году, а кто в то время был слишком молод и не встречал его лично, тот немало слыхал об Андрее от старших товарищей.

Приехав в Екатеринбург, Яков Михайлович прежде всего отправился к рабочим, на заводы. Восторженно встречали пролетарии Урала своего Андрея. Ему не надо было теперь прятаться, и дня не проходило, чтобы товарищ Андрей не выступил на каком-либо из заводов.

Осуществляя намеченный еще в Петрограде план, Свердлов быстро собирал партийные силы Урала, энергично готовил возрождение областной организации, созыв конференции. Вокруг Якова Михайловича собирались испытанные большевики, боевые руководители уральских рабочих, многие из которых прошли суровую школу царских тюрем и ссылок. Ближайшими помощниками Якова Михайловича становятся в этот период И. М. Малышев, Я. С. Шейнкман, С. М. Цвиллинг, Н. Г. Толмачев, Л. И. Вайнер и другие.

В Пермь, Челябинск, Тагил, Надеждинск, Миньяр, Невьянск, во все города и на крупные заводы Урала Екатеринбургский комитет партии направляет инструкторов, агитаторов, пропагандистов.

14-15 апреля состоялась первая Свободная Уральская областная конференция партии. Название "первой Свободной" она получила потому, что впервые представители партии собрались на Урале в легальных условиях.

Яков Михайлович руководил работой конференции. Как только начали съезжаться делегаты, он стал ежедневно бывать в общежитии, где они разместились, беседовал с товарищами. Его интересовало все: как люди прожили годы реакции, как они прошли через тюрьмы и ссылки, как работают сейчас. С каждым днем крепла у него уверенность, что уральские рабочие идут за большевиками, пойдут за ЦК, за Лениным.

Конференция, по существу, была чисто большевистской. Яков Михайлович выступал с докладами об Интернационале, по аграрному и организационному вопросам, выступал в прениях по другим вопросам. Как и многие другие крупные работники партии, Яков Михайлович не смог с исчерпывающей полнотой определить тактику партии в сложившихся условиях. Не все он формулировал достаточно четко и правильно, не мог самостоятельно дойти до понимания Советов как государственной формы диктатуры пролетариата, но В ряде вопросов: отношение к Временному правительству, к войне, к объединению с меньшевиками, на чем кое-кто, в том числе и на Урале, настаивал, - его точка зрения приближалась к ленинской. Узнав как следует содержание ленинских Апрельских тезисов, Яков Михайлович сразу же примкнул к Ленину, полностью встал на ленинские позиции.

Уральская конференция избрала областной комитет партии в количестве пяти человек и поручила местным организациям провести выборы девяти делегатов на VII Всероссийскую конференцию РСДРП (б). Я. М. Свердлов был единодушно избран в состав областного комитета и делегатом на Всероссийскую конференцию большевиков.

Через день после окончания конференции Я. М. Свердлов вместе с другими делегатами Урала выехал в Петроград, на конференцию. Не думал в этот момент Яков Михайлович, что никогда больше не доведется ему побывать на столь дорогом его сердцу Урале.


Уральцы приехали в Петроград за несколько дней до начала Апрельской конференции, и Свердлов сразу же включился в работу но подготовке конференции.

Здесь, на Апрельской конференции, дня за два до ее открытия (конференция открылась 24 апреля 1917 года), сразу по приезде с Урала Яков Михайлович встретил Ленина. Наконец-то сбылась его давняя, самая заветная и горячая мечта. Он встретил Ленина, чтобы не расставаться с ним до конца своих дней, и зародившаяся здесь близость с Владимиром Ильичем наложила глубокий отпечаток на всю дальнейшую жизнь Свердлова, определила его последующий рост и развитие.

Партия послала на конференцию лучших своих представителей. Большинство из них Яков Михайлович знал лично: с одними он работал в подполье на Урале, в Поволжье, в Москве и Питере, с другими встречался на этапах и в тюремных камерах, в нарымской и туруханской ссылках. Здесь были нарымчане и туруханцы - Голощекин, Смирнов, Куйбышев, Сталин, Стасова, был известный Свердлову еще по Ярославлю и совместной работе в Питере в 1912 году Подвойский, были питерцы - Молотов, Муранов, Самойлов, Савельев, были Бубнов, Ворошилов, Крупская, Сольц и десятки других большевиков.

Апрельская конференция сыграла огромную роль в истории нашей партии, в борьбе за победу пролетарской революции. Конференция единодушно одобрила ленинский план развития революции, изложенный Владимиром Ильичем в Апрельских тезисах, взяла курс на перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую и поставила во главу угла вопрос о переходе власти в руки Советов. Конференция определила тактику партии, наголову разбила Каменева, Рыкова, Пятакова и других противников Ленина.

Ленинские доклады (а он четыре раза выступал с докладами), его активное участие в прениях почти по всем обсуждавшимся конференцией вопросам оказали решающее влияние на весь ход Апрельской конференции. Большинство резолюций, принятых конференцией, было написано Лениным.

Значение Апрельской конференции состояло и в том, что она организационно укрепила партию, придала большую стройность работе Центрального Комитета. ЦК, не переизбиравшийся с 1912 года, с Пражской конференции, вынужден был в условиях подполья постоянно пополняться путем кооптации, и к Апрельской конференции в состав ЦК и Бюро ЦК входило свыше тридцати человек, большинство из которых не избиралось. Конференция избрала ЦК во главе с В. И. Лениным. Членами ЦК были избраны И. В. Сталин, В. П. Милютин, В. П. Ногин, Я. М. Свердлов и другие, всего девять человек.

Деятельность ЦК после конференции значительно упорядочилась. Улучшилась организационная работа Центрального Комитета, приобретавшая по мере развития революции все более серьезное значение и размах, наладилась и упрочилась связь ЦК с местными организациями партии.

Я не была тогда в Питере и об участии Якова Михайловича в работах конференции могу судить только по рассказам и воспоминаниям товарищей, да еще по краткой протокольной записи заседаний конференции. Из протоколов ясно лишь, что вместе с Лениным Свердлов был избран в состав президиума конференции, в который вошло пять человек, что он выступал докладчиком от Урала, вносил предложения касательно организации работ конференции, зачитывал на заседаниях конференции некоторые из ленинских резолюций. Вот, пожалуй, и все, что видно из протоколов.

Подробнее и живее рассказывают товарищи. Делегат Апрельской конференции от Москвы, член партии с 1903 года М. М. Костеловская в 1927 году писала: "...приехали уральцы с Я. М. Свердловым во главе. Они поражали своей спайкой, организованностью и крепкой преданностью Ильичу. С их приездом сразу повеселело. Они стали организующим центром на конференции..."

Живую картину организации работ конференции и участия в ней Я. М. Свердлова рисует Е. Д. Стасова, секретарствовавшая тогда в Центральном Комитете.

"Когда я вспоминаю Апрельскую конференцию, - пишет Елена Дмитриевна, - передо мной особо ярко встает образ Ленина и рядом с ним Свердлова. Как и Владимир Ильич, Яков Михайлович был необычайно активен и особенно настойчив в проведении ленинской линии. Он приехал тогда делегатом от Урала, но с первого же дня явился душою конференции по всем вопросам. Он устраивал совещания товарищей, когда надо было сплотить их по какому-либо из спорных вопросов. Он, подготовлял и составлял комиссии... Какое бы крупное начинание ни стояло на повестке дня, Яков Михайлович был неутомим в его проведении. Можно только удивляться тому, как он успевал быть везде и проводить все встречи, совещания, число которых нельзя было сосчитать".

Другой активный участник Апрельской конференции, старая большевичка Серафима Ильинична Гопнер, пишет в своих воспоминаниях: "Свердлов на Апрельской конференции активно участвовал в борьбе за ленинскую позицию. Он успевал следить за прениями, организовывал комиссии и секции, следил за ходом дискуссии в них... По предложению Свердлова конференция разбилась на 6 секций. Это мероприятие сыграло большую роль в более углубленном обсуждении вопросов, поднятых в дискуссии, и, несомненно, облегчило полный провал оппозиции и победу ленинской линии".

После Апрельской конференции Центральный Комитет возложил организационную работу ЦК на Я. М. Свердлова, поручив ему возглавить Секретариат Центрального Комитета.



Сейчас трудно себе даже представить, в каких условиях и как работал тогда Центральный Комитет, каков был его аппарат. А ведь сколько вопросов приходилось решать, вопросов самых разнообразных, порою сложнейших, а порою и мелких, причем решать сразу, без промедления и проволочки.

Наиболее важные, принципиальные вопросы решались на заседаниях ЦК, происходивших еженедельно. Собирался Центральный Комитет в различных местах. Первые месяцы после Февраля - во дворце Кшесинской и на Мойке, в редакции "Правды", затем на квартирах у особо надежных товарищей; иногда Центральный Комитет пользовался гостеприимством тех или иных партийных организаций Петрограда. Своего помещения у Центрального Комитета не было, если не считать нескольких комнат, где располагался Секретариат.

Четкого, определенного каким-либо регламентом, круга обязанностей тогда не было и не могло быть у членов Центрального Комитета партии большевиков - партии, только что вышедшей из подполья и впервые начинавшей строить свою работу в легальных условиях. Решения по важнейшим политическим вопросам вырабатывались ЦК совместно, под руководством Ленина; десятки же и сотни текущих организационных дел лежали на каждом из членов ЦК и в большой мере на том, кто руководил работой Секретариата Центрального Комитета, - на Свердлове. Должности секретаря Центрального Комитета партии в нынешнем понимании этого слова - как руководителя партийной работы - ни накануне Октября, ни в первый год после революции не было. Секретарем ЦК тогда чаще именовали товарища, работавшего в Секретариате, занимавшегося преимущественно организационно-техническими и текущими оперативными делами, оформлявшего протоколы заседаний Центрального Комитета. Всю же работу Секретариата ЦК возглавлял после Апрельской конференции и вплоть до своей смерти Яков Михайлович Свердлов.

Весь аппарат ЦК в 1917-1918 годах состоял только из Секретариата, ни отделов, ни секторов не было. Работало в Секретариате всего пять-шесть человек, В 1917 году, до осени, - Елена Дмитриевна Стасова, Вера Рудольфовна и Людмила Рудольфовна Менжинские, Бронислав Андреевич Веселовский³³ да машинистка Ганя. Затем с Еленой Дмитриевной работала В. Павлова, работал периодически и еще кое-кто из товарищей, но имен их я уже не помню. Стасова, Менжинские, Павлова и именовались секретарями ЦК, а с марта 1918 года довелось работать в Секретариате и подписывать ряд документов в качестве секретаря ЦК и мне.

Секретариат вел документацию Центрального Комитета, оформлял протоколы заседаний, ведал финансами ЦК, налаживал учет. Правда, самые протоколы заседаний вели члены ЦК, а не сотрудники Секретариата, никогда не присутствовавшие на заседаниях ЦК. На Секретариат был возложен также подбор и направление работников на места. В Секретариат приходили прибывавшие из провинции товарищи. Здесь выслушивались их сообщения и доклады, члены ЦК давали им советы и указания. Секретариат вел переписку с партийными организациями по всей стране, рассылал директивы, указания ЦК и инструктивные письма, отвечая на письма и запросы, поступавшие с мест. Работа велась огромная.

В течение 1917 года Секретариат ЦК вынужден был постоянно кочевать. Вскоре после Февральской революции он разместился во дворце Кшесинской, где находился также Петербургский комитет и Военная организация большевиков ("Военка"). Дворец после Февраля захватил бронедивизион и предоставил затем помещение ПК и ЦК. Хозяином во дворце стала "Военка", выделившая ЦК всего две комнаты, и те на втором этаже. При этих комнатах была ванная, которую Секретариат использовал для хранения документов и литературы.

В начале июня Временное правительство предложило очистить дворец и вернуть его владелице - бывшей царской любовнице балерине Кшесинской. Секретариат перебрался на квартиру Е. Д. Стасовой, а оттуда - в помещение мужской городской гимназии на углу Коломенской и Разъезжей улиц.

Но и на Коломенской Секретариат пробыл недолго. Уже в августе или в начале сентября пришлось перебраться на Фурштадтскую, 19, в помещение книжного склада издательства "Прибой". Кстати, помещение это снято было мною. Но об этом позже.

Яков Михайлович неизменно часть дня проводил в Секретариате. Секретариат работал обычно с девяти-десяти утра до десяти вечера, а иногда и по ночам. Яков Михайлович приходил в Секретариат с утра и уходил часа в четыре-пять, отправляясь на очередное заседание, митинг или совещание. В Секретариате он принимал посетителей и приехавших из провинции товарищей, просматривал поступавшую почту, редактировал или целиком сам писал наиболее ответственные документы, давал задания работникам Секретариата, привлекая в помощь, если это требовалось, работников ПК и районных организаций, вмешивался во все большие и маленькие дела Секретариата и направлял его деятельность.

Часа в четыре дня ставили большой самовар, и все садились пить чай. Каждый выкладывал на стол, "в общий котел", все принесенное из дому. За самоваром завязывалась оживленная беседа. Яков Михайлович объяснял наиболее важные политические события, знакомил товарищей с последними указаниями Ленина. Он стремился к тому, чтобы каждый работник Секретариата полностью понимал стоявшие перед ним задачи и действовал наиболее сознательно, плодотворно.

"Основной чертой его работы, - вспоминает Л. Р. Менжинская, - было быстрое и решительное заключение по всем делам. Он никогда не откладывал решения, если только оно зависело от Секретариата, до следующего дня. На приходивших из провинции письмах и запросах Яков Михайлович всегда писал краткую резолюцию, которую секретари превращали в письма к организациям".

А каких только писем, каких сообщений и запросов не поступало в бурные дни 1917 года в Центральный Комитет нашей партии! Тут были и отчеты областных и губернских комитетов о ходе выполнения указаний ЦК и о проделанной работе; доклады и сообщения городских и армейских организаций; резолюции партийных собраний и конференций; просьбы выслать указания, советы, литературу; письма от рабочих, солдат, крестьян. Сотни и сотни документов, отчетов, писем, заявлений, с каждой страницы, из каждой строки которых била кипучая жизнь партии, стекались в Секретариат ЦК.

И почти на каждом письме, на каждом документе пометки, замечания, указания Свердлова. Сотни писем отправлял ежемесячно Секретариат ЦК на места, в партийные организации, отдельным товарищам. Десятки из них были написаны рукой Свердлова.

Кажется просто непостижимым, как могла столь маленькая группка работников справляться со всей этой работой, как успевал Свердлов переделать за день столько дел! А ведь справлялись, успевали. Как? На этот вопрос отвечает Л. Р. Менжинская.

"Живость без суетливости, - вспоминает она, - давала возможность Якову Михайловичу переделать массу дел, с большой интенсивностью и легкостью проработать материал Секретариата и затем отправляться на вечернее заседание, где он председательствовал или выступал. Стоило появиться Якову Михайловичу, как всем становилось весело. Он все делал так легко, так быстро, отличался таким отсутствием мелочности, что и другим становилось легче и веселее работать".

Без конца сыпались в Центральный Комитет просьбы с мест о присылке работников. Выйдя из подполья, партия быстро росла, день ото дня крепло ее влияние в массах, все расширялся объем работы, а людей не хватало. В этих условиях особенно пригодилось то изумительное знание партийных работников, которым обладал Я. М. Свердлов. Ем. Ярославский писал: "Многолетняя революционная практика давала ему богатую возможность знать всех выдающихся работников нашей партии. Его голова была учетно-распределительным отделом".

В Петроград ежедневно приезжали десятки товарищей, освобожденных революцией из тюрем, ссылок, с каторги; прибывали товарищи, возвращавшиеся из-за границы после долгих лет эмиграции. В своем большинстве это были опытные партийные работники, прошедшие великолепную школу подпольной борьбы. Каждый из них, возвращаясь в Питер, шел в Секретариат ЦК, почти с каждым встречался Свердлов, и тут же Секретариат ЦК направлял его на работу в Москву, Воронеж и Тулу, на Урал и в Сибирь, на Украину и в Закавказье, по всей стране.

Постоянным источником партийных кадров были питерские заводы; недаром, отвечая на просьбу товарищей из Екатеринослава о присылке работников, Я. М. Свердлов писал:

"В нашем распоряжении так мало народу, что невозможно и в малой степени удовлетворить все запросы. К вам на Юг переводят некоторые заводы из Питера. Среди рабочих этих заводов вы сможете найти хорошее подкрепление".

Помимо руководства Секретариатом ЦК, Свердлов постоянно выполнял ответственнейшие поручения Центрального Комитета, перечислить которые полностью просто невозможно. Коротко остановлюсь лишь на некоторых.

Вскоре после Февральской революции по инициативе питерских рабочих на фабриках и заводах начали возникать фабрично-заводские комитеты, игравшие огромную роль в деле сплочения и организации пролетарских масс. Владимир Ильич уделял деятельности фабзавкомов первостепенное внимание. Руководствуясь указаниями Ленина, Яков Михайлович провел большую работу по организационному укреплению фабзавкомов, по завоеванию их целиком на сторону большевиков.

Если профсоюзы и фабзавкомы играли большую роль в консолидации сил рабочего класса, то в деле сплочения солдатской массы, в деле мобилизации солдат под знамена большевизма гигантскую работу провела Военная организация большевиков. Значение деятельности Военной организации состояло и в том, что через тысячи агитаторов - солдат и матросов, ехавших в деревню, партия несла большевистское слово в широчайшие крестьянские массы, поднимала крестьян на борьбу против помещиков и капиталистов.

Ленин неустанно направлял деятельность Военной организации, неоднократно встречался с ее руководителями, выступал на Всероссийской конференции фронтовых и тыловых военных организаций РСДРП (б), состоявшейся во второй половине июня в Петрограде.

После июльских дней, когда Владимир Ильич вынужден был уйти в подполье, он продолжал руководить работой "Военки" через Я. М. Свердлова. Н. И. Подвойский, возглавлявший Военную организацию большевиков, вспоминает: "Владимир Ильич внимательно следил за работой Военной организации, о которой через связных ему докладывал, как и о всей работе партии, Яков Михайлович Свердлов".

Вернувшись в начале октября в Петроград, чтобы лично возглавить подготовку вооруженного восстания, Ленин вызвал к себе руководителей "Военки". Н. И. Подвойский пишет, что на одном из собраний к нему подошел Яков Михайлович Свердлов и шепотом сказал:

"Теперь пойдем к Ильичу. Он вызывает тебя с отчетом о подготовке.

Свердлов сводит меня с Антоновым-Овсеенко. Ему тоже идти. Кроме того, Ильич вызывает еще Невского. Все трое мы будем отчитываться перед ним о том, как Военная организация партии подготовила массы к восстанию".

В августе Центральный Комитет возложил общее руководство деятельностью Военной организации на двух членов ЦК - Свердлова и Дзержинского.

Тесно были связаны с "Военкой" так называемые крестьянские землячества, начавшие стихийно возникать в Петрограде вскоре после Февраля. Первоначально их создавали рабочие, выходцы из одной деревни, волости, уезда. Землячества быстро росли, к ним присоединялись солдатские массы, и уже к июлю в Питере насчитывалось свыше двадцати губернских объединений.

Большевики вскоре оценили то влияние, которое могли оказать землячества на крестьянство, и Военная организация развернула в землячествах энергичную работу. По инициативе большевиков было образовано Центральное бюро крестьянских землячеств, а общее руководство работой большевиков в землячествах Центральный Комитет возложил на Я. М. Свердлова. Яков Михайлович организовал в июне встречу руководителей землячеств с Владимиром Ильичем. Свердлов составил наказ, с которым делегаты землячества направлялись по деревням. Он же написал и Устав Центрального бюро крестьянских землячеств.

Большую работу вел Яков Михайлович в муниципальных органах, а также в Советах, еще находившихся в руках меньшевиков и эсеров. Он был избран членом Петроградской городской думы и членом ЦИК первого созыва.

Но как бы Яков Михайлович ни был загружен, он использовал каждую возможность, чтобы побывать на заводах, на фабриках, в воинских частях, встретиться с питерскими рабочими и солдатами, потолковать с ними, обменяться мнениями, выступить на многолюдном митинге или собрании.

В. Д. Бонч-Бруевич писал в своих воспоминаниях, что Свердлов "постоянно бывал на заводах, в районных комитетах, везде и всюду, справляясь о том, как идут дела, изучал проводимую партией работу, помогая ее организовывать... И что было особенно ценно в нем, - он никогда не украшал, не подмалевывал действительности. Он прямо и резко говорил всем о тех опасностях, которые грозили нам... и никогда никому ни в чем не льстил. Эта прямота в отношениях создавала совершенно особенное расположение к нему со стороны рабочих".

Направляясь для выступления на завод, в рабочий клуб или солдатскую казарму, Яков Михайлович всегда старался приехать заблаговременно, до начала собрания, чтобы успеть запросто побеседовать с рабочими, с солдатами. В перерывы и по окончании собраний он всегда был окружен народом, интересовался отношением рабочих к происходящим событиям, их настроениями, бытом. В беседах с рабочими, солдатами Свердлов проверял правильность своих позиций, черпал новые силы. В любой аудитории он был своим, близким.

К просьбам рабочих о выступлении Яков Михайлович всегда относился с огромным уважением. Если сам он поехать не мог, то обязательно посылал опытного, умелого оратора.

"Препровождаю при сем двух товарищей, представителей Обуховского завода, - писал Яков Михайлович осенью 1917 года А. В. Луначарскому, прося его выступить у обуховцев. - Обуховский завод только что перешел в наши руки, и закрепить очень важно... Пожалуйста, не откажите".



Время шло. Настал июнь 1917 года. Минуло три месяца, как было свергнуто самодержавие, но фабрики и заводы оставались в руках капиталистов, земля- у помещиков. Война продолжалась, разруха усиливалась. С каждым днем народные массы убеждались в контрреволюционном характере Временного правительства, в лживости посулов меньшевиков и эсеров. Первыми начали это осознавать рабочие и солдаты Петрограда. Среди них зрело возмущение.

3 июня открылся I Всероссийский съезд Советов. Большинство на нем было у эсеров и меньшевиков, превративших съезд в пустую говорильню.

6 июня Центральный Комитет собрался совместно с представителями петроградских партийных организаций и Военной организации большевиков, чтобы обсудить предложение "Военки" о проведении массовой политической демонстрации. С докладом выступил Н. И. Подвойский. Ленин решительно поддержал предложение о проведении демонстрации. Каменев, Зиновьев, Ногин пытались было возражать, заявляя, что момент еще не назрел, что массы могут не выйти на улицу, но остались в меньшинстве. Против них в поддержку Ленина выступили Сталин, Свердлов, выступили Володарский, Сергей Черепанов и другие представители петроградских организаций и "Военки", и вопрос был решен. Демонстрация была назначена на 10 июня. Началась широкая подготовка.

Однако, узнав о решении большевиков, меньшевистско-эсеровское большинство съезда Советов в ночь с 9 на 10 июня провело на съезде постановление воспретить в течение трех дней какие бы то ни было демонстрации. Центральный Комитет большевиков был поставлен перед фактом. Проводить в этих условиях демонстрацию означало пойти против съезда, против Советов.

Собрать Центральный Комитет удалось только поздней ночью, и то собралось всего пять членов ЦК. Не было Сталина, Милютина, еще двоих; Каменев, Зиновьев и Ногин, опираясь на решение съезда Советов, в принципе возражали против проведения демонстрации, настаивали на ее безоговорочной отмене. Против них было двое: Ленин и Свердлов. Прекрасно понимая, что в данных условиях проводить демонстрацию нельзя, Ленин считал, что в принципе она необходима, но сейчас от демонстрации придется временно воздержаться, подчиняясь решению съезда. Яков Михайлович целиком поддерживал Ленина, и, когда вопрос поставили на голосование, когда Каменев, Зиновьев и Ногин проголосовали против проведения демонстрации, Ленин и Свердлов воздержались.

Но в том, что в данных условиях демонстрацию надо отложить, сходились все, и сразу же после заседания все было поставлено на ноги. До начала демонстрации оставались считанные часы, и за это время (а ведь была глубокая ночь!) Центральный Комитет сумел предупредить все организации. 10 июня утром никто не вышел на улицы, хотя готовились десятки тысяч людей.

Отмена большевиками демонстрации показала, сколь велик авторитет Центрального Комитета большевиков среди питерских рабочих и солдат, за кем идут массы Петрограда.

Решение съезда о запрете демонстрации вызвало бурю возмущения на фабриках, заводах, в воинских частях столицы. Боясь растерять остатки авторитета, меньшевистско-эсеровские вожди Советов вынуждены были вынести новое решение: провести демонстрацию, но уже под лозунгами съезда Советов. Демонстрация была назначена на 18 июня.

В распоряжении меньшевиков и эсеров была неделя. У них был многочисленный аппарат, все средства связи, автомобили, и они рассчитывали, что демонстрация пойдет за ними.

Большевики не обладали и десятой долей тех материальных возможностей, что их противники, но они были кровно связаны с массами, выражали интересы масс, на их стороне была могучая сила сплоченной, дисциплинированной организации.

18 июня улицы, проспекты и площади Петрограда заполнились бесчисленными колоннами рабочих и солдат. На демонстрацию вышло свыше 500 тысяч чело век, и шли они под лозунгами: "Долой десять министров-капиталистов", "Вся власть Советам" - лозунгами большевиков. Несколько жалких кучек интеллигентов, пытавшихся поднять меньшевистско-эсеровские плакаты, растерянно толкались в гигантском людском потоке, воодушевленном единым стремлением, единым чувством.

Как раз в день демонстрации, 18 июня 1917 года, по приказу Временного правительства началось наступление на фронтах. Расчет буржуазии был прост: в случае удачи (в которую мало кто верил) положение Временного правительства укрепится, и можно будет потуже натянуть вожжи, нанести удар большевикам, в случае же неудачи можно будет обвинить большевиков и опять-таки разгромить их.

Наступление окончилось полным провалом, стоило десятков тысяч новых жертв, вызвало бурю возмущения в массах трудящихся. Атмосфера в Петрограде накалялась с каждым днем, с каждым часом.

Прекрасно сознавая, что массы по всей стране еще не созрели для решительного выступления, не поддержат Петроград, если он сейчас начнет, ЦК и ПК всеми силами стремились удержать петроградских рабочих и солдат. А контрреволюция собирала силы и выискивала повод для нанесения решающего удара революционному пролетариату. Такова была обстановка в Петрограде к началу июля 1917 года, как обрисовал мне ее Яков Михайлович, едва я приехала в Петроград.

Добралась я с ребятами до Питера только 2 июля. Из Монастырского мы выехали еще в начале июня, с первым пароходом, но на дорогу ушло около месяца. Известить Якова Михайловича о нашем приезде заблаговременно я не пыталась, понимая, как он занят.

Переночевав у знакомых, утром 3 июля я захватила ребят и пустилась на розыски Якова Михайловича. От встретившихся товарищей я узнала, что в первой половине дня его легче всего застать в Секретариате ЦК. Они же сообщили мне адрес Секретариата, и я отправилась на Коломенскую.

Отыскать здание гимназии, где помещался Секретариат ЦК, не составило труда. Взяв ребятишек за руки, я начала взбираться с ними по лестнице, как вдруг прямо на нас чуть не налетел какой-то человек, стремительно спускавшийся вниз, прыгая через две-три ступеньки. Я в полумраке было не разобрала, кто это, и поспешно отстранила ребят, уступая дорогу, но он внезапно остановился:

- Кадя! Ты? Звереныши!

В следующую же минуту Яков Михайлович - это был он - подхватил Верушку на руки, болтал с Андреем, сыпал вопросы. Собирался он куда-то ехать, но поездку тут же решил отложить, и мы вместе поднялись в Секретариат ЦК.

Яком Михайлович познакомил меня с Еленой Дмитриевной Стасовой, с Менжинской, Веселовским и другими товарищами, находившимися в это время в Секретариате.

Ребят он беспрестанно тормошил и прямо-таки с упоением демонстрировал каждому, кто только появлялся в Секретариате.

- Никуда сегодня не пойду, - басил Свердлов, - и сюда не вернусь. Беру отпуск. На сутки!

Пробыв на Коломенской с полчаса, он забрал нас, и мы всей семьей отправились на Широкую улицу, где Яков Михайлович жил в пустующей квартире знакомого ему еще по Уралу инженера Бессера. Подходя к дому, Яков Михайлович обратил мое внимание на высокое парадное на противоположной стороне улицы, расположенное в глубокой нише, с лепными фигурами наверху:

- Здесь живет Ильич!

"На сутки", сказал Яков Михайлович, уходя из Секретариата, однако не успели мы пробыть вместе и несколько часов, как к нашему дому подкатил грузовик, до отказа заполненный вооруженными солдатами и матросами. Товарищи из "Военки" приехали за Свердловым. Они рассказали, что на Выборгской стороне начались волнения. Первый пулеметный полк решил выступить и разослал своих представителей по ближайшим заводам и воинским частям с призывом присоединиться к выступлению. Того и гляди народ выйдет на улицы. Заседавшая в это время Петроградская партийная конференция прервала свою работу. Делегаты разошлись по районам.

Едва выслушав товарищей, Яков Михайлович мгновенно собрался, сел в грузовик и укатил во дворец Кшесинской. А к дворцу уже стекались первые колонны демонстрантов. Был вечер 3 июля 1917 года. Как нарочно, Владимира Ильича в Петрограде не было. На несколько дней он уехал за город.

Вместе с другими членами ЦК, ПК и работниками "Военки" Свердлов предпринимал все возможные усилия, чтобы удержать рабочих и солдат от выступления. В эти часы он вместе с Н. И. Подвойским, В. И. Невским, А. И. Слуцким без устали выступал с балкона дворца Кшесинской, призывая возбужденный народ к спокойствию и выдержке. Но тщетно. Плотина была прорвана, и остановить стихийно начавшееся выступление было уже невозможно.

В ночь на 4 июля ЦК совместно с ПК, делегатами Петроградской конференции и руководством Военной организации принял решение возглавить выступление. Раз уж предотвратить его не удалось, надо было встать во главе масс и придать демонстрации мирный, организованный характер.

Домой Яков Михайлович вернулся под утро. Наскоро рассказав мне о минувших событиях, он прилег и мгновенно уснул, а через пару часов я его подняла. Наступило 4 июля, и Свердлов опять ушел туда, во дворец Кшесинской.

В этот день улицы Петрограда заполнились десятками тысяч рабочих, солдат. Из Кронштадта прибыло несколько тысяч матросов. В демонстрации участвовало около 400 тысяч человек. Над колоннами демонстрантов гремел клич: "Вся власть Советам!"

Ленин, узнав о начавшемся выступлении, тотчас вернулся в Петроград. Около полудня он был уже во дворце Кшесинской и встал у штурвала развертывавшихся событий, выступил перед тысячными толпами демонстрантов.

Никто из большевиков не записывал тогда выступлений вождя, не до того было. Большевики меньше всего думали о том, как сохранить тот или иной факт для истории, они делали историю. Но кое-что сохранилось в документах Временного правительства, усиленно подбиравшего материалы против большевиков. Немало фактов имеется в делах Особой следственной комиссии, созданной Временным правительством с целью сфабриковать обвинение против большевистской партии. Есть там и такая запись, посвященная событиям 4 июля: "На балконе особняка Кшесинской находилось несколько человек, и среди них член Центрального Комитета Свердлов. На балкон были вынесены красные знамена, на которых оказались надписи: "Центральный Комитет РСДРП", "Петербургский комитет РСДРП" и знамя Военной организации той же партии.

Через несколько минут на балконе появились Луначарский и Ленин, и первым Свердлов обратился к подошедшим ко дворцу Кшесинской матросам и солдатам с небольшой речью. Приветствуя кронштадтцев от имени Центрального Комитета партии большевиков, Свердлов указал, что Центральный Комитет никогда не сомневался в том, что в исторические минуты авангард русской революции - истинные кронштадтские революционеры - придут на помощь петербургскому пролетариату... Свердлов предложил дать возможность послушать речи ораторов первой группы матросов и солдат, затем отвести их в сторону, чтобы и другие матросы и солдаты могли послушать ораторов... Затем Свердлов сообщил, что сейчас будет говорить Ленин".

Между тем к Петрограду подтягивались снятые с фронта казачьи полки, артиллерийские батареи, бронедивизионы. Уже днем 4 июля обнаглевшие юнкера и офицерье, забравшись на чердаки и крыши, открыли пальбу по мирным демонстрантам. На Литейном и Невском десятки рабочих, солдат, матросов пали под их предательскими пулями.

Однако кронштадтцы, питерские рабочие и солдаты не поддались на провокацию. Они дали суровый отпор казакам и юнкерам, но сами в наступление не перешли, не захватили ни одного правительственного здания, не тронули ни одного представителя власти. Предельным напряжением сил большевикам удалось удержать народ от непродуманных выступлений и не дать тем самым повода для полного разгрома рабочих и партийных организаций.

Поздним вечером 4 июля ЦК принял решение прекратить демонстрацию, поскольку рабочие и солдаты уже ясно выразили свою революционную волю.

Используя временный перевес в силах, опираясь на поддержку меньшевиков и эсеров, контрреволюция перешла в наступление. Около шести часов утра 5 июля была разгромлена типография "Правды". Началось разоружение революционных солдат и рабочих.

4 июля Яков Михайлович не появлялся дома весь день, не пришел он и в ночь на 5-е. Лишь ранним утром раздался условный стук в дверь.

- Ты знаешь, - сказал Яков Михайлович, едва переступив порог, - юнкера разгромили "Правду". Ильич был там. Он ушел из редакции незадолго до налета. Задержись он немного, угодил бы прямо в лапы этим мерзавцам. Теперь можно всего ожидать. Того и гляди нагрянут сюда. - Яков Михайлович кивнул на противоположную сторону улицы. - Ильича необходимо предупредить. Немедленно. Надо его увести куда-нибудь, а там что-нибудь придумаем. Я, собственно, на минутку, за плащом. Пригодится.

Взяв с вешалки плащ, Яков Михайлович стремительно вышел. Дверь за ним захлопнулась. Идти ему было недалеко - через улицу.

"В ночь на 5 июля была разгромлена "Правда", - пишет в своих воспоминаниях Мария Ильинична Ульянова, - о разгроме мы не знали до следующего дня. Утром, когда мы только еще вставали, к нам пришел Я. М. Свердлов и, рассказав о происшедшем ночью, стал настаивать на необходимости для Ильича немедленно скрыться. Яков Михайлович накинул на брата свое непромокаемое пальто, и они тотчас же ушли из дома совершенно незамеченными".

Надежного убежища, где Владимир Ильич находился бы в безопасности, ни Яков Михайлович, ни кто другой в первые часы после налета контрреволюционеров на "Правду" не подготовил и не мог подготовить. Главным в тот момент было увести Ильича из его квартиры, не дать контрреволюции, нападения которой на квартиру Ленина следовало ждать с минуты на минуту, захватить его в свои лапы. Об этом прежде всего и думал тогда Яков Михайлович, потому он так и спешил к Ильичу. Спешил не зря!..

На первое время Яков Михайлович укрыл Владимира Ильича у одного из товарищей, жившего на Петроградской стороне, а сам сразу связался со Сталиным, с Бокием - тогдашним секретарем Петербургского комитета большевиков, еще кое с кем из наиболее надежных товарищей, и спустя некоторое время Ильичу было подготовлено более надежное убежище.

Все это я узнала в тот же вечер, 5 июля, когда Яков Михайлович забежал на несколько минут домой, чтобы занести свой плащ.

В этот же день, или день спустя, не помню, по нашей улице загрохотал грузовик. Он остановился возле дома, где жил Ильич, и на мостовую горохом посыпались солдаты, юнкера. И хотя родные уверяли, что Владимира Ильича в квартире нет, юнкера искали его всюду: в шкафах, под кроватями, в корзинах, сундуках. Напрасно, однако, ищейки Временного правительства искали Ленина на его квартире. Ильич ушел вовремя.

Контрреволюция неистовствовала. Буржуазная печать начала бешеную травлю Ленина, большевиков. Меньшевистско-эсеровские предатели из ЦИК умыли руки. 7 июля Временное правительство издало приказ об аресте Ленина. Но все усилия контрреволюции разыскать Ленина, расправиться с ним были тщетны. Партия надежно укрыла своего вождя.

Несколько дней Владимир Ильич скрывался у разных, товарищей: Н. Г. Полетаева, С. Я. Аллилуева, затем выехал из Питера и перебрался под Сестрорецк на станцию Разлив, к кадровому питерскому рабочему старому большевику Н. А. Емельянову.

Все эти дни я почти не видала Якова Михайловича. Он забегал домой изредка, на два-три часа, и снова исчезал. Впервые мы с ним обстоятельно и серьезно обсудили создавшееся положение в ночь на 6 или 7 июля. Нам обоим было ясно, что оставаться здесь, где он был прописан и, следовательно, в любой момент может быть схвачен, ему нельзя. Под утро, собрав кое-какие вещички, Яков Михайлович ушел, даже не простившись с еще не проснувшимися ребятишками. Вновь начались у него полные тревог и лишений скитания по случайным ночевкам, только на этот раз "в свободной" России Керенского и Церетели.

После ухода Якова Михайловича мне неудобно было оставаться с детишками в чужой квартире, и в конце июля мы перебрались на Васильевский остров, в меблированные комнаты, в дом № 4 по 13-й линии.

Яков Михайлович появлялся у нас изредка, внезапно, проводил несколько часов и снова исчезал. Только в конце августа, когда рвение контрразведки несколько ослабло, он смог обосноваться на Васильевском острове более или менее прочно.

Впрочем, с Яковом Михайловичем я встречалась теперь постоянно уже не дома. В середине июля Центральный Комитет партии возложил на меня заведование издательством ЦК "Прибой" (учитывая, очевидно, что мне в прошлом немало приходилось работать в книжных магазинах и на книжных складах), и мне, как заведующей издательством, постоянно приходилось иметь дело с Секретариатом ЦК. С августа же мы вообще разместились в одном помещении с Секретариатом ЦК.

Хозяйство издательства, хотя и не очень большое, было довольно сложным. Задачи перед нами стояли огромные. "Прибой" не только издавал партийную литературу, но и сам распространял ее по всей стране.

Чуть не в каждом номере "Рабочего и Солдата", "Пролетария", "Рабочего пути" (под этими именами возродилась разгромленная в июльские дни "Правда") мы публиковали списки выпускаемой нами литературы. Тут были работы Маркса и Ленина, брошюры Ольминского, Сталина, Милютина, Крыленко, Невского, Воровского, Коллонтай, сборники басен и стихов Демьяна Бедного, была и брошюра Я. М. Свердлова "Крушение капитализма", подписанная "А. Михайлович".

Из рабочих районов Питера, со всех концов страны к нам беспрестанно поступали заявки, содержащие порою до сорока-пятидесяти наименований. По этим заявкам нужно было быстро комплектовать библиотечки и рассылать на места, а работало нас в издательстве всего пять человек. Почти никто из товарищей опыта в книжном деле не имел, никакой системы подбора библиотек не знал, и одну библиотечку зачастую комплектовали в течение целого дня. Только постепенно мы наладили дело, разработали систему, и на подбор одного комплекта стало уходить не более пятнадцати-двадцати минут. Во многом помог мой опыт работы в книжном складе "Провинция".

Помимо издания и рассылки книг по заявкам, мы занимались и розничной продажей. Благодаря тому, что почти никто из наших авторов не брал гонорара, издательство давало прибыль. Это позволяло нам систематически снабжать деньгами центральный орган партии. Деньги я обычно передавала через Дзержинского, он заходил ко мне за ними.

Вся наша работа, издательская и торговая, сосредоточивалась в небольшом магазине, находившемся на Николаевской улице, дом 12, вблизи от Невского проспекта.

Как только я начала работать, ребята остались без присмотра. А тут еще и кормить их было нечем. С продовольствием в Питере было плохо. Сами мы с Яковом Михайловичем питались как попало, где придется, но положение детишек нас волновало. Не всякий день удавалось достать для них еду, да и что это была за еда! Однажды, например, мне повезло, и я купила на Невском головку голландского сыра и фунта два яблок, которыми и кормила Андрея и Верушку целую неделю. В другой раз Борис Иванов, перебравшийся из Красноярска в Питер и возглавивший союз пекарей и булочников, принес буханку белого хлеба. Но такие праздники выдавались нечасто.

Мы с Яковом Михайловичем долго ломали голову и в конце концов решили отправить ребят к деду, в Нижний Новгород. Там они по крайней мере хоть без хлеба сидеть не будут. Правда, Яков Михайлович был у отца в последний раз в 1910 году, но что же было делать?

К нашей радости, дед с охотой принял внучат, хоть жилось ему нелегко, и ребята были устроены. За них мы теперь были спокойны.



Июльские дни положили конец двоевластию. Власть целиком перешла в руки контрреволюционной буржуазии. Типография "Правды", отдельные партийные комитеты в Питере были разгромлены. По городу шли обыски и аресты. Меньшевистско-эсеровское большинство Советов выступило против рабочих и солдат Петрограда, открыто предало дело революции. Период мирного развития революции кончился.

Ленин, дав исчерпывающий анализ создавшемуся положению, призвал партию к подготовке вооруженного восстания.

Связь с Ильичем теперь, когда он перебрался на станцию Разлив, под Сестрорецк, стала важнейшим к чрезвычайно конспиративным делом. У нас с Яковом Михайловичем никаких секретов друг от друга не было, и я знала, что он поддерживает постоянную связь с Ильичем, но никаких подробностей он не рассказывал даже мне.

Наступление контрреволюции усложнило условия работы, но разгромить партию, обезглавить се, загнать в подполье буржуазии не удалось. Во главе партии стоял Ленин, направлявший из подполья работу Центрального Комитета. Секретариат ЦК, находившийся в Выборгском районе, работал бесперебойно. Л. Р. Менжинская вспоминает:

"В Секретариате через два-три дня (после июльских событий. - К. С.) дело пошло нормальным ходом, и твердая рука Якова Михайловича направила всю работу в сторону поддержки связей с местными организациями, обслуживания материалами новой большевистской газеты и главное - в сторону подготовки VI партийного съезда".

Вопрос о газете действительно стал после июльских дней одним из важнейших, так как после разгрома "Правды" партия осталась без центрального органа. Долго так продолжаться не могло, и Центральный Комитет принял решительные меры к восстановлению газеты. Уже 23 июля, через 2 1/ 2 недели после закрытия "Правды", Военная организация наладила при помощи ЦК выпуск газеты "Рабочий и Солдат", временно заменившей "Правду".

Яков Михайлович принимал деятельное участие в издании "Рабочего и Солдата". Один из руководителей "Военки", М. С. Кедров, писал: "Для связи и партийного контроля над газетой был назначен Центральным Комитетом нашей партии Я. М. Свердлов".

Прошло еще около трех недель, и в середине августа центральный орган партии "Правда" возродился полностью под наименованием "Пролетарий". Яков Михайлович провел большую работу по воссозданию газеты. Б. 3. Шумяцкий, один из редакторов "Пролетария", вспоминает: "Я. М. Свердлов предложил мне взять на себя организацию издания центрального органа". Шумяцкий рассказывает, как Яков Михайлович требовал от него план работы, как ему приходилось делать "вылазки" из типографии, "чтобы повидаться с Я. М. Свердловым и получить от него задания по выпуску первого номера "Пролетария", как Яков Михайлович передавал ему для опубликования статьи Ильича и Сталина, тексты воззваний ЦК и ПК.

Большое внимание в июле 1917 года Яков Михайлович уделял подготовке VI съезда партии.

Подготовка к съезду началась еще до июльских событий. В середине июля Центральный Комитет создал Организационное бюро по созыву съезда, руководство которым возложил на Якова Михайловича. Первого июля Яков Михайлович выступал от имени ЦК с докладом о предстоящем съезде на Второй Петроградской партийной конференции.

После июльских событий вести подготовку съезда стало куда труднее, но Организационное бюро не покладало рук и сделало все возможное, чтобы VI съезд партии собрался своевременно. Яков Михайлович сам подыскивал помещение для работ съезда, подготовил к совещанию делегатов повестку дня и регламент работ съезда, заботился о размещении делегатов, об их питании, решал десятки других организационных вопросов.

Съезд пришлось проводить полулегально. В "Рабочем и Солдате", даже в полуменьшевистской "Новой жизни" печатались сообщения о созыве съезда. "Рабочий и Солдат" подробно освещал ход работ съезда, но где именно съезд происходит, кто в нем участвует, об этом не говорилось ни слова.

С помощью большевиков Выборгского района Секретариат ЦК арендовал на несколько дней помещение у христианского братства при Сампсониевской церкви, где и проходили первые заседания VI съезда большевистской партии. Рабочие-выборжцы обеспечили охрану съезда. Выступая в день открытия съезда с докладом Организационного бюро, Свердлов говорил: "Только благодаря энергии Выборгского красного района удалось осуществить созыв съезда здесь, в Петербурге".

VI съезд партии открылся 26 июля. Основным докладчиком на съезде должен был быть Ленин, но он не мог участвовать в работах съезда, слишком велик был риск, и Центральный Комитет поручил политический отчет ЦК и доклад о политическом положении И. В. Сталину. С организационным отчетом ЦК выступал Свердлов.

Ленина не было на съезде, но каждый из делегатов постоянно ощущал его незримое присутствие. Бурной овацией встретили делегаты избрание Ильича почетным председателем съезда. В президиум съезда были единодушно избраны Свердлов, Ольминский, Ломов, Юренев и Сталин. Мне довелось не раз бывать на заседаниях VI съезда. Центральными на съезде были вопросы о политическом положении, политический и организационный отчеты ЦК.

В своих решениях съезд указал, что власть в руки пролетариата и беднейшего крестьянства может теперь перейти только путем вооруженного восстания. Ленинский курс на вооруженное восстание стал боевым курсом большевистской партии.

Решительный отпор встретили на съезде Бухарин и Преображенский, пытавшиеся отрицать возможность победы социалистической революции в России.

Съезд рассмотрел вопрос о явке Ленина на суд Временного правительства, дал решительный отпор тем, кто высказывался за явку Ленина на суд, и постановил: считать явку невозможной. Был рассмотрен и еще ряд вопросов.

В разгар работ съезда буржуазные газеты подняли невероятный шум. 28 июля было опубликовано распоряжение Временного правительства о запрещении каких бы то ни было съездов и конференций. В любой момент можно было ждать налета.

По инициативе Якова Михайловича собралось внеочередное закрытое заседание съезда, на котором досрочно, до окончания работы съезда, были проведены выборы ЦК. Протокола этого заседания не велось, результаты выборов полностью не оглашались. Яков Михайлович занес результаты выборов шифром в свою записную книжку и огласил их только на Пленуме ЦК, после окончания съезда.

Проведя выборы Центрального Комитета, съезд решил перенести дальнейшую работу из Выборгского района в другое место.

Практическое осуществление этого решения Президиум съезда и Центральный Комитет возложили на Свердлова.

Яков Михайлович тут же отправился в Нарвский район и договорился с руководителями районной партийной организации о помещении для заседаний съезда. Большевики Нарвского района обеспечили размещение и питание делегатов, организовали надежную охрану. Яков Михайлович сам наметил, где какие посты надлежало расставить, лично проинструктировал выделенных в охрану товарищей. Благодаря принятым мерам съезд успешно закончил свою работу.

В члены ЦК был избран двадцать один человек, в том числе Ленин, Бубнов, Дзержинский, Муранов, Ногин, Свердлов, Сергеев (Артем), Сталин, Урицкий, Шаумян. Кроме того, было избрано десять кандидатов в члены ЦК, среди них Стасова, Джапаридзе. Были избраны в ЦК также Каменев и Зиновьев, сыгравшие такую подлую роль перед Октябрем и после победы революции.

4-5 августа 1917 года состоялся первый Пленум Центрального Комитета. Пленум избрал узкий состав ЦК для проведения всей текущей работы. В него вошли: Сталин, Дзержинский, Милютин, Урицкий, Иоффе, Свердлов, Муранов, Бубнов, Стасова, Шаумян (Ленина в это время в Петрограде не было, и в заседаниях узкого состава ЦК он не участвовал).

На первом заседании узкого состава, 6 августа, из пяти членов ЦК был образован Секретариат, или Оргбюро ЦК (его называли тогда по-разному), которому была поручена вся организационная часть работы. В состав его были избраны Дзержинский, Иоффе, Свердлов, Муранов и Стасова.

Буржуазия, рассчитывавшая раздавить революцию в дни июльских событий, глубоко просчиталась. Положение в стране с каждым днем становилось все более напряженным. Разруха усиливалась, хлеба не хватало, июньское наступление на фронте кончилось полным провалом. Все это способствовало быстрому прояснению сознания широких народных масс, усиливало влияние большевиков.

В конце августа генерал Корнилов по указке русских и иностранных капиталистов попытался осуществить контрреволюционный переворот и установить в стране военную диктатуру. Но выступление Корнилова сослужило плохую службу буржуазии.

ЦК большевиков совместно с ПК, Военной организацией, Центральным советом фабрично-заводских комитетов и большевистской фракцией Советов призвали питерских рабочих и революционных солдат к решительному отпору Корнилову. Меньшевики и эсеры переполошились, они испугались корниловского мятежа и шарахались из стороны в сторону.

На защиту революции поднялись рабочие и солдаты Петрограда, моряки Балтики, поднимались трудящиеся по всей стране.

В Петрограде рабочие открыто вооружались и формировали отряды Красной гвардии. Воинские части, находившиеся под влиянием большевиков, приводились в боевую готовность.

28 августа Военная организация провела совещание с представителями полков Петрограда и окрестностей: Выборга, Кронштадта и т.д. Руководили работой совещания Свердлов и Дзержинский.

Навстречу корниловским войскам, двигавшимся на Петроград, выступили рабочие отряды, революционные батальоны и полки, матросы. Десятки, сотни большевистских агитаторов - рабочих, солдат шли впереди революционных отрядов, проникали в корниловские полки и эскадроны, открывали солдатам глаза, разоблачали заговор контрреволюции. И войска дрогнули, заколебались, остановились. Мятежная авантюра Корнилова рухнула. Влияние большевиков несоизмеримо возросло.

31 августа Петроградский Совет принял предложенную большевиками резолюцию о власти. Меньшевистско-эсеровский президиум Совета вынужден был подать в отставку, и большинство в президиуме вскоре перешло к большевикам. Затем к большевикам перешло руководство и в Московском Совете. Советы Петрограда, Москвы, а за ними и других городов страны стали большевистскими.

Лозунг "Вся власть Советам" вновь встал на повестку дня, только теперь это были уже не меньшевистско-эсеровские соглашательские Советы, но подлинно революционные органы власти, большинство в которых принадлежало большевикам.

Вскоре после того как руководство Петроградским Советом перешло к большевикам, Свердлов, как и другие члены ЦК, входившие в Совет, обосновался в Смольном, в комнате № 18, где разместилась теперь большевистская фракция Совета.

В Смольный шли сотни и сотни людей, шли рабочие, солдаты, крестьяне, шли в ЦИК и Петроградский Совет, в другие организации, разместившиеся в Смольном. И почти каждый заходил в большевистскую фракцию Совета, у десятков были вопросы к Центральному Комитету большевиков.

Работы по приему стало в Смольном так много, что Яков Михайлович привлек специально к этой работе старого члена партии С. С. Пестковского, и в Смольном образовалось нечто вроде филиала Секретариата ЦК, который так и именовался: отделение ЦК в Смольном. Состояло это отделение из Свердлова и Пестковского.

В Секретариате Яков Михайлович стал бывать меньше, проводя большую часть дня в Смольном. Секретариат ЦК к этому времени находился уже на Фурштадтской, 19, в помещении "Прибоя". Перебрались мы туда вместе с Секретариатом ЦК незадолго до корниловского мятежа.

Еще в июле, вскоре после моего прихода в "Прибой", мы решили создать конспиративный запасной склад литературы, опасаясь налета на наш магазин на Николаевской, достаточно намозоливший глаза всякой черносотенной швали. Подумывали и товарищи из Секретариата ЦК о переезде с Коломенской. По работе мы были связаны очень тесно и помещение решили искать совместно.

Не помню уж сейчас, кому именно, Якову Михайловичу или Людмиле Рудольфовне Менжинской, удалось выяснить, что в доме № 19 на Фурштадтской улице, принадлежавшем женской церковной общине, сдается просторная квартира из шести-семи комнат. Мы решили, что квартиру мне следует снять на свое имя, выдав себя за частное лицо. Приехала я из Сибири накануне июльских дней, участия в выступлениях большевиков в Питере не принимала, и контрразведка Керенского не успела обратить на меня внимания. Документы у меня были на фамилию Новгородцевой в порядке, и я не опасалась, что вызову подозрение.

С самым невинным видом я явилась к сестрам-монахиням и попросила их показать квартиру. Вела я себя такой тихоней и выглядела настолько благообразно, что быстро завоевала расположение монахинь. Квартира мне понравилась с первого взгляда. Прежде всего я обратила внимание на то, что в ней имелось два входа: парадный, с массивными дверями, застекленными толстыми матовыми стеклами, с большими прозрачными крестами в центре (позже, когда мы основали там склад, кто-то из товарищей шутил, что "Прибой" расположился "под крестом господним"), и черный. Черный ход вел не на задний двор, а в церковь, примыкавшую к дому. В случае внезапного налета в церкви можно было укрыть любые материалы и документы.

Поторговавшись для приличия с монахинями, я заявила, что квартиру беру, и, к взаимному удовольствию, вопрос был улажен. Не теряя времени, мы перевезли наиболее ценную литературу в "мои апартаменты" и организовали здесь запасной склад "Прибоя". Под склад было отведено три или четыре комнаты, а в остальных разместился Секретариат ЦК. Попасть в Секретариат можно было лишь через склад, причем дверь мы открывали только на условный стук, и то не сразу, а предварительно осмотрев посетителя через щель, не снимая дверной цепочки.

Склад партийного издательства и Секретариат ЦК большевиков с комфортом расположились во владениях святой церкви. Яков Михайлович не раз шутил, что дорого дал бы за удовольствие посмотреть на физиономии монашек, доведись им узнать, кому и каким целям служит квартира в их богоспасаемом доме.

Ближе к концу сентября мне удалось невдалеке от нашего склада, там же на Фурштадтской, в доме № 27, снять в частной квартире две комнаты, где мы с Яковом Михайловичем и поселились.

Дома мы с ним встречались только поздней ночью, так как я приходила домой очень поздно, а про него и говорить нечего. Раньше двенадцати-часа ночи он появлялся редко, а ранним утром мы оба уходили.

Но уж если Свердлов выбирался домой пораньше, если нам удавалось выкроить два-три часа перед сном, то какое поднималось тогда веселье, какая царила у нас теплая, дружеская атмосфера!

- Звонить народам? - спрашивал Яков Михайлович, едва перешагнув порог, и, зная заранее мой ответ, брался за телефонную трубку. Он звонил Стасовой, которая жила неподалеку, звонил другим товарищам, проживавшим вблизи Фурштадтской, и вскоре "народы" подтягивались: приходили Елена Дмитриевна, Володарский, собиралось человек пять-шесть, и завязывалась веселая, шумная беседа, сыпались шутки, звенел смех.

Ставили сообща самовар и принимались "чаи гонять". Правда, чай был без сахара, и к чаю ничего не было, даже хлеба, но кипятку было вдосталь, и находились любители, вроде Якова Михайловича, что пили стакан за стаканом, без счета.

Елена Дмитриевна знала бесконечное количество смешных историй и была неплохой рассказчицей.

Шумное веселье, хохот, шутки служили превосходной разрядкой тому нечеловеческому напряжению, в котором в те дни, в сентябре - октябре 1917 года все мы находились.

А напряжение день ото дня возрастало. С переходом Советов в руки большевиков вопрос о захвате власти стал на повестку дня. Час восстания близился.

В начале августа Владимир Ильич покинул Разлив и уехал и Финляндию. В конце августа он перебрался в Гельсингфорс, а в середине сентября - в Выборг, стремясь быть поближе к центру событий.

15 сентября собрался Центральный Комитет, чтобы обсудить только что полученные через Марию Ильиничну письма Ильича, со всей решительностью потребовавшего приступить к практической подготовке вооруженного восстания.

О содержании ленинских писем я в тот же вечер узнала от Якова Михайловича. Рассказал он мне и как проходило их обсуждение на заседании ЦК.

Свердлов, Сталин, еще ряд товарищей целиком разделяли ленинскую точку зрения и считали письма Ильича директивой к действию. Сталин предложил разослать их в наиболее важные партийные организации. Но нашлись в ЦК и такие, кто придерживался иной точки зрения. Прежде всего Каменев. Он выступил с требованием отвергнуть практические предложения Ленина, воздержаться от проведения мероприятий, намечаемых Лениным.

ЦК отклонил домогательства Каменева, но и рассылку ленинских писем решил временно отложить, перенеся окончательное решение этого вопроса на следующее заседание. Всего лишь шестью голосами против четырех при шести воздержавшихся было решено сохранить только по одному экземпляру ленинских писем, уничтожив копии.

Однако Ленин адресовал свои письма не только ЦК, но и Петербургскому и Московскому комитетам партии. Через несколько дней партия, передовые рабочие узнали содержание писем Ленина. Среди тех, кто считал себя не вправе скрывать от партии точку зрения Ильича, был и Я. М. Свердлов.

Через день-два после заседания ЦК Яков Михайлович пригласил к себе представителей Путиловского завода и ознакомил их с указаниями Ленина. И не только ознакомил, а поставил перед большевиками Путиловского завода практические задачи.

Беседу с путиловцами Яков Михайлович начал с выяснения, как обстоит на заводе дело с боевой подготовкой. Он требовал точных данных: сколько имеется винтовок, что за люди руководят боевыми дружинами, есть ли артиллеристы, действительно умеющие стрелять из пушек? Путиловцы практическую подготовку к восстанию как следует еще не вели. В "Истории Путиловского завода" рассказывается:

"Недалекий у вас прицел, товарищи, - покачал головой Свердлов.-Давно уже прошло время одной агитации и разговоров. Нужны действия, нужна тщательная подготовка восстания. А вы как будто в стороне от этого дела. Путиловскому заводу вдвойне не пристало отставать. Завод огромный и притом пушечный. Этого нельзя забывать".

Надо знать свои силы, говорил Яков Михайлович путиловцам, и силы врага. Знать, где и как они расположены; уметь использовать все имеющиеся боевые ресурсы; укрепить Красную гвардию, сделав ее массовой, подвижной, способной быстро выполнить любой боевой приказ. Надо закреплять связи с солдатами, привлекать их на свою сторону.

19 сентября, на очередном собрании актива района, представители путиловцев, бывшие у Свердлова, ознакомили актив с содержанием ленинских писем и рассказали о своем разговоре со Свердловым.

Центральный Комитет, руководствуясь указаниями Ленина, все шире развертывал работу по подготовке вооруженного восстания. Шла мобилизация сил в Петрограде, среди моряков Балтики, по всей стране. ЦК направлял своих представителей в крупнейшие пролетарские центры, в армию, флот. Яков Михайлович лично инструктировал большинство отъезжающих товарищей, знакомил их с указаниями Ильича.

Постоянно бывая на митингах и собраниях, в гуще питерского пролетариата и солдат, беседуя запросто с десятками рабочих, солдат, матросов, Яков Михайлович знал настроения пролетарских масс Питера. Принимая ежедневно десятки партийных работников с мест, представителей большевистских фракций Советов, рядовых рабочих, солдат, крестьян, Яков Михайлович знал настроения и на местах, по всей стране. А сколько приезжало товарищей, друзей из Сибири, с Урала, Украины! В Питере побывали перед Октябрем Косарев, Голощекин, Мясников, Артем³⁴, многие другие, и все говорили об огромном подъеме масс, о гигантском росте влияния большевиков. Слушая товарищей, Яков Михайлович все больше и больше сознавал, насколько прав Ильич.

Уверенность Якова Михайловича в успехе восстания, в бесконечной правоте Ильича была незыблемой, несокрушимой. Она основывалась на знании обстановки, на неразрывной органической связи с партийным активом, с широчайшими массами трудящихся, на безграничной вере в силы и революционный энтузиазм российского пролетариата. Недаром, характеризуя Свердлова, Ленин говорил, что нашу партию "никто не воплощал и не выражал так цельно, как Я. М. Свердлов", что "Свердлову довелось в ходе нашей революции, в ее победах, выразить полнее и цельнее, чем кому бы то ни было другому, самые главные и самые существенные черты пролетарской революции".

Я не приставала к Свердлову с расспросами. У нас и в семье свято соблюдалась святая святых подполья: не рассказывают - не спрашивай. Знание того, что тебе знать необязательно, может только повредить общему делу. Однако тут, в канун Октября, я не раз изменяла этому правилу и расспрашивала Якова Михайловича: скоро ли? Когда, наконец, выступаем?

Мне и самой было понятно, что момент назрел. Я тоже по заданиям ЦК и делам "Прибоя" немало бывала на питерских фабриках и заводах, в заводских и районных комитетах партии и знала настроения питерской партийной организации, рабочих и солдат Петрограда. К нам, в "Прибой", тоже десятками шли товарищи с мест: ведь всякий, кто приезжал в ЦК, требовал литературу. А где ее взять? В "Прибое". И ежедневно у нас бывали представители фабрик и заводов, полков и дивизий, партийных организаций городов и губерний. И у каждого записка: отпустите литературу - за наличный расчет, в кредит, за счет ЦК. (За счет ЦК - это значило за счет самого "Прибоя". Издательство нередко пополняло кассу ЦК.)

Рассказам и разговорам не было конца, и чем дальше, тем больше все говорили об одном - о необходимости свергнуть Временное правительство и взять власть. Вот я и атаковала Якова Михайловича, когда он ночью возвращался из Смольного. А он подсмеивался над моей горячностью: подожди, мол, все в свое время. Потом серьезнел и говорил:

- Пока Ильича нет, о начале нечего и думать. Вот вернется Ильич, тогда... тогда посмотрим!

С конца сентября связь Якова Михайловича с Ильичем стала особенно оживленной. Чуть не каждый день я слышала от Якова Михайловича что-нибудь новое об Ильиче: о его письмах, статьях, еще не увидевших свет, об оценках тех или иных событий, фактов. Сегодня Яков Михайлович рассказывал об Ильиче то, чего не рассказывал вчера, завтра - чего не рассказывал сегодня.

Просматривая много лет спустя дело, которое завела на Свердлова контрразведка Временного правительства, я натолкнулась на запись, будто Свердлов дважды в это время ездил в Финляндию. Никогда мне Яков Михайлович об этом не рассказывал. Думаю, этого не было. А может, и было? Мало ли фактов тех дней и поныне остались неизвестными и, очевидно, никогда уже не будут известны.

Как-то вечером в последних числах сентября Яков Михайлович явился домой в необычно приподнятом настроении. Я сразу поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

- Ну будь наготове, - сказал Яков Михайлович, - на днях Ильич возвращается в Петроград. Возможно, он придет к нам домой.

Ничего больше в этот вечер Яков Михайлович не сказал, только тщательно проинструктировал меня, что нужно сделать на случай прихода Ильича, да еще подчеркнул, что ни одна живая душа не должна знать об этом. Но это-то я и без него знала.

Квартира у нас действительно была очень удобна. Секретариат ЦК - рядом, до Смольного - рукой подать. Хозяином квартиры был какой-то одинокий старик паралитик, целыми днями сидевший в кресле в большой проходной комнате, возле телефона.

Двери двух наших комнат выходили прямо в небольшую прихожую, к входной двери. К нам можно было пройти, не показываясь на глаза никому в квартире. Но было одно неудобство, и немалое: кухня, ванная и уборная находились в противоположном конце квартиры, и по дороге туда миновать хозяина было невозможно.

С этого вечера я свои ключи стала оставлять снаружи, в условном месте, знали которое только мы с Яковом Михайловичем. Он предупредил, что Ильич может появиться в любой момент, ни день, ни час пока неизвестны.

На следующее утро я не сразу ушла в издательство: мыла, терла, скребла каждую вещицу в той комнате, где мы решили поселить Ильича. Ушла только к полудню, так никого и не дождавшись. Вечером пришла домой пораньше - опять никого.

Прошел день, другой. Яков Михайлович больше о приезде Ильича не заговаривал, молчала и я, но ждать - ждала.

В начале октября, вернувшись ночью из Смольного, Яков Михайлович сказал:

- Ну все в порядке: Ильич уже в Питере.

Опять, как и вначале, он никаких подробностей не сообщил. Так я и не знаю, почему он ждал Ильича к нам, как и через кого связывался в эти дни с Ильичем, почему Ильич не пришел. Вероятно, готовили Ильичу несколько квартир, и он выбрал наиболее подходящую. Наша же не подошла, так как соседство старика паралитика, человека чужого, вечно сидевшего дома возле телефона, сочли слишком опасным.

Ленин приехал, и его присутствие сразу сказалось на всем, на всей работе ЦК. С Ильичем Яков Михайлович встречался теперь постоянно.

10 октября 1917 года в доме № 32 на набережной реки Карповки, в квартире известного меньшевика члена ЦИК Суханова, собрался Центральный Комитет большевистской партии. Квартиру предоставила жена Суханова - Галина Константиновна, большевичка, немало помогавшая в работе Секретариата ЦК. Под благовидным предлогом она спровадила Суханова из дому, и тот понятия не имел о заседании.

Это было первое заседание ЦК, избранного VI съездом, в котором участвовал Ленин. Открыл заседание Яков Михайлович. Он на нем и председательствовал. В кратком сообщении он осветил положение на Румынском и Северном фронтах, в Минске. Свердлов указал, что в Минске затевается новая корниловщина, что контрреволюция собирает силы, но настроение на фронте "за большевиков, пойдут за ними против Керенского".

Выслушав информационное сообщение Свердлова, Центральный Комитет перешел к основному, главному вопросу - к обсуждению текущего момента. Докладчиком был Ленин. Владимир Ильич с несокрушимой силой обосновал неизбежность и необходимость вооруженного восстания.

По докладу развернулись жаркие прения. Каменев и Зиновьев выступили против Ленина, против восстания, требуя ничего не предпринимать до созыва Учредительного собрания. Но им не удалось увлечь за собой ни одного члена ЦК. Центральный Комитет дал беспощадный отпор капитулянтам и десятью голосами против двух - Каменева и Зиновьева - принял ленинскую резолюцию о вооруженном восстании.

16 октября Центральный Комитет собрался вновь, на этот раз совместно с представителями Исполнительной комиссии ПК, Военной организации, большевистской фракции Петроградского Совета, профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов. Заседание проводилось в глубокой тайне, с самым строгим соблюдением всех правил конспирации. Местом сбора был назначен условный пункт вблизи от Лесной подрайонной думы, председателем которой был М. И. Калинин. Почти никто из участников, за исключением непосредственных организаторов заседания, до последней минуты не знал, где именно заседание будет проводиться. На условном месте участников собрания по паролю встречали специально выделенные ЦК особо надежные товарищи и поодиночке проводили в помещение думы.

Участники заседания расположились в двух смежных комнатах, соединенных открытой дверью. Стульев было мало, и большинство присутствующих сидело прямо на полу. Помещение освещалось одной спускавшейся с потолка лампой, прикрытой темным абажуром; углы комнаты тонули в полумраке. Председательствовал Яков Михайлович.

Многие из участников заседания впервые увидели Ильича по его возвращении в Петроград, для многих его участие в заседании было сюрпризом. Заседание открылось докладом Ленина. Он ознакомил собравшихся с решением ЦК о вооруженном восстании, принятым 10 октября, вновь и вновь подчеркнул необходимость и неизбежность вооруженного восстания.

Затем Я. М. Свердлов доложил о положении дел на местах. Яков Михайлович говорил, что партия ныне объединяет уже не менее четырехсот тысяч членов, что ее влияние в Советах, армии и флоте огромно и нет оснований сомневаться в успехе восстания.

Вслед за Свердловым выступили представители петроградской городской и окружной организаций, Петроградского совета профессиональных союзов, союза металлистов, фабрично-заводских комитетов, железнодорожников, почтово-телеграфных работников.

Выслушав все сообщения, собрание приступило к обсуждению основного вопроса - о текущем моменте и вооруженном восстании. Одним из первых взял слово Ленин. Он потребовал от участников заседания конкретного обсуждения решения ЦК о вооруженном восстании. Вновь выступили Зиновьев и Каменев, пытавшиеся пространно и многословно доказывать, что сил у партии недостаточно, что выступление закончится поражением и разгромом большевиков. Кое-кого из присутствовавших смутили мрачные прогнозы Зиновьева и Каменева, и отдельные участники совещания - Шотман, Фенигштейн - заколебались. Выступившие вслед за тем Сталин, Калинин, Свердлов, Дзержинский дали сокрушительный отпор капитулянтам.

Бурно и страстно шло обсуждение вопроса о вооруженном восстании, трижды выступал Владимир Ильич в ходе прений, тесной, сплоченной группой шли за своим вождем подлинные большевики. Противники восстания были разбиты наголову. Ленинская резолюция была принята подавляющим большинством. Против голосовали двое - Каменев и Зиновьев, четверо воздержались.

По окончании заседания остались только члены ЦК. Здесь был избран Военно-революционный центр по руководству восстанием в составе Свердлова, Сталина, Бубнова, Урицкого, Дзержинского. Военно-революционный центр должен был войти в состав создававшегося как раз в эти дни Военно-революционного комитета и направить всю его деятельность.

Военно-революционный комитет был образован вскоре после заседания ЦК 10 октября, решившего вопрос о восстании якобы в целях обеспечения обороны Питера от возможных выступлений контрреволюции. Оборона была лишь предлогом, позволившим создать при Петроградском Совете легальный орган, открыто проводивший мобилизацию сил к восстанию и располагавший необходимыми полномочиями.

В своей работе Военно-революционный комитет опирался на "Военку" и партийные организации в районах, на фабриках и заводах Петрограда. В его распоряжении была Красная гвардия. Весь аппарат Петроградского Совета в нужный момент оказался в руках Военно-революционного комитета, ставшего в дни восстания органом революционной власти в Петрограде. Председателем Военно-революционного комитета накануне восстания был поставлен Н. И. Подвойский.

Всю деятельность ВРК направлял и цементировал партийный Военно-революционный центр, образованный ЦК 16 октября. Возглавлял работу Военно-революционного центра и всего ВРК В. И. Ленин.

В конце октября в Петрограде должен был собраться II съезд Советов. Троцкий предложил приурочить начало восстания к съезду, но это было бы "полным идиотизмом" или "полной изменой", как говорил Ленин. Восстание нужно было начинать, не ожидая съезда, пока контрреволюция не собрала достаточных сил. Одновременно с Петроградом должны были выступить Москва и другие крупнейшие города России.

Через день после решения ЦК о восстании Каменев и Зиновьев нанесли партии предательский удар. Потерпев на заседании ЦК поражение, Каменев выступил с заявлением от своего и Зиновьева имени на страницах полуменьшевистской газеты "Новая жизнь", выдав буржуазии планы большевиков.

Предательство Каменева и Зиновьева вызвало неудержимый гнев Ильича. 18 и 19 октября Ленин обратился в ЦК с письмами, в которых раскрыл всю глубину и последствия предательства Каменева и Зиновьева и потребовал немедленного исключения их из партии.

20 октября состоялось заседание ЦК, посвященное обсуждению писем Ленина. Ленин не мог сам присутствовать на этом заседании, и его письма зачитал Центральному Комитету Яков Михайлович.

Первым слово взял Дзержинский. Феликс Эдмундович предложил немедленно отстранить Каменева от политической деятельности. Сталин, взявший слово после Дзержинского, предложил никакого решения пока не принимать и отложить вопрос до Пленума ЦК. Милютин не только присоединился к этому мнению, но и начал доказывать, что "вообще ничего особенного не произошло". Тогда взял слово Свердлов. "Вопрос должен быть разрешен сейчас, собрание достаточно авторитетно и должно дать ответ и на заявление Ленина... Исключить из партии члена ЦК Центральный Комитет не правомочен, - заявил Яков Михайлович, - но из ЦК Каменева надо вывести".

Центральный Комитет вынес решение: вывести Каменева из ЦК и воспретить Каменеву и Зиновьеву какие-либо выступления против решений ЦК и намеченной им линии.

Все это я узнала от Якова Михайловича в тот же день. Рассказав о заседании ЦК, он вынул из кармана и дал мне несколько листков. Как сейчас вижу эти листки простой бумаги в клетку, вроде как вырванные из ученической тетради, исписанные сверху донизу, строчка к строчке, рукой Ильича. Верхний угол одного из листков был оборван.

- Возьми, - сказал Яков Михайлович, - это письма Ильича. Спрячь их получше и никому до поры до времени ни слова. Их надо сохранить во что бы то ни стало, они имеют огромное значение. В архиве ЦК их оставить нельзя, там Каменев может к ним подобраться. Знаю я его!..

Письма Ильича были спрятаны надежно, и только несколько лет спустя, уже когда не стало Якова Михайловича, они были переданы в ЦК, Сталину.

Подготовка к восстанию шла полным ходом. Смольный кипел. Тысячи рабочих, моряков, солдат нескончаемым потоком вливались в огромное здание, растекались по широким коридорам, просторным комнатам вчерашнего института благородных девиц. Отсюда, из Смольного, шли указания, распоряжения, приказы.

Временное правительство лихорадочно собирало силы, готовясь первым нанести удар, разгромить партию и обезглавить революцию. В Петроград были вызваны с фронта войска, на улицах появились усиленные патрули.

Но прошло то время, когда сила была на стороне буржуазии. Щетинились штыками рабочие районы Питера. Каждый завод, каждая фабрика превращались в боевой бастион революции. Большевики формировали рабочие полки, отряды и дружины. Становился под ружье революционный гарнизон Петрограда. Поднимался славный Кронштадт, Гельсингфорс. По зову партии балтийские моряки разводили пары на боевых кораблях. Народ поднимался по всей стране, вставал на последний, решительный бой.



В "Прибое" мне в эти дни не сиделось. Каждую возможность, каждый повод я использовала, чтобы побывать в Смольном. События неслись столь стремительно, обстановка так быстро менялась, что трудно восстановить в памяти час за часом все пережитое, но главное запомнилось.

Я хорошо помню бурные и страстные собрания, беспрестанно проводившиеся в последние предоктябрьские дни в различных комнатах Смольного. Собирали представителей районов, военных организаций, отдельных профессиональных союзов, фабрично-заводских комитетов. Каждый, у кого была хоть одна свободная минута, стремился побывать на том или ином собрании, получше узнать настроения, убедиться в готовности масс к штурму. На многих собраниях я видела Якова Михайловича, Дзержинского, Урицкого, Подвойского...

Мне не раз пришлось в эти дни быть свидетелем того, с какой твердостью и непреклонностью, с каким спокойствием и уверенностью проводил Яков Михайлович в жизнь решения ЦК, указания Ленина.

Помню день 18 или 19 октября 1917 года. Большая, с высокими потолками комната на одном из верхних этажей Смольного. Рядами стоят стулья, посредине - узкий проход. В конце прохода, напротив входной двери, стол, покрытый красным сукном. На столе графин, стакан. Комната заполнена до отказа, народ сидит вплотную друг к другу, стоит в проходе, у стен. Собралось не менее ста человек. Здесь руководители "Военки", члены ПК, представители партийных организаций районов, крупных заводов и фабрик столицы, делегаты от воинских частей. Обсуждается вопрос о вооруженном восстании.

Одним из первых выступает Чудновский³⁵. Годы войны он провел в эмиграции. Приехал в Россию в апреле 1917 года и вскоре с маршевой ротой ушел па фронт. Он недавно вернулся в Питер и сразу включился в работу ВРК.

Как всегда, Чудновский выступает горячо, страстно. Солдатская масса, говорит он, верит в Учредительное собрание и не поддержит выступления. Нет, выступать нельзя, надо ждать созыва Учредительного собрания.

За Чудновским к столу выходят поочередно недавние меньшевики, лишь в июле пришедшие в нашу партию: Ларин и Рязанов. Оба известные острословы, один другого язвительнее, один другого циничней. Речи их пересыпаны цитатами из Маркса вперемежку с ядовитыми, хлесткими остротами. Выступать? Но с кем? С безоружными рабочими? С распоясавшимися, распустившимися солдатами? А ведь такова наша реальная сила. И против кого? Против вымуштрованных юнкеров Керенского и прибывающих с фронта боевых батальонов? Нет, это безумие, бред. Нет, нет и нет!

- Надо ждать Учредительного собрания, - настаивает Рязанов, тряся седеющей бородой, - и выбросить из головы всякую мысль о восстании. У нас нет войска, нет боевых, опытных предводителей, нет армии. Выступление - это безумие, авантюра!

Я слышу, как все громче и громче начинают перешептываться в зале. Звучат отдельные возгласы. Кое-кого охватывает чувство неуверенности.

Во время речи Рязанова кто-то из членов ЦК встает и пробирается к выходу. Проходит несколько минут, Рязанов говорит и говорит. Вдруг за моей спиной раздается сдержанный гул. Оборачиваюсь и вижу, как от двери к столу между расступившимися людьми стремительно идет Яков Михайлович. На нем полувоенный зеленый френч, на плечи накинута кожаная куртка. Так вот зачем уходил товарищ из ПК!

Яков Михайлович занимает председательское место. Он стоит, слегка подавшись вперед, опираясь руками о край стола, и, внимательно слушая Рязанова, ловит в то же время каждый возглас, каждую реплику из зала. Внешне он очень спокоен, и мало кому заметно, каким усилием воли сохраняет он эту невозмутимость.

Рязанов кончил. Кто-то из "Военки" начинает доказывать, что противник хорошо организован, у него боеспособные воинские части и юнкерские школы, а наши силы организованы еще слабо. Вывод: выступать рано. Волнение нарастает, шум усиливается. Внезапно Яков Михайлович резко и решительно прерывает оратора. В зале мгновенно сгущается тишина.

- Решение ЦК по вопросу о выступлении состоялось. Я здесь от имени Центрального Комитета партии и никому не позволю отменять его решения! - говорит Свердлов.

Взрыв аплодисментов, и опять тишина.

- Мы собрались не для того, чтобы обсуждать принятое ЦК решение, - продолжает Яков Михайлович, - прошу выступающих высказываться по существу. Прошу докладывать, как идет подготовка к восстанию на заводах, на фабриках, в воинских частях. Как выполняются указания ЦК, как обстоит дело с оружием, какая требуется помощь. А настроение рабочих и солдат Питера нам известно. ЦК верит в силы боевого питерского пролетариата и героического гарнизона Петрограда!

Снова гремят аплодисменты. Один за другим выходят к столу делегаты путиловцев, обуховцев и лесснеровцев, пролетариев Нарвской заставы и Выборгской стороны, солдат революционного Петрограда и балтийских моряков.

- Путиловский завод к выступлению готов, рабочие-путиловцы рвутся в бой!

- Новый Парвиайнен готов.

- Сестрорецкий, Обуховский, Порховский, Петроградский оружейные заводы, завод Айваз, Торнтон, Северный готовы! готовы!! готовы!!!

Вот она, Красная рабочая гвардия, сила и гордость славного Петрограда!

- По первому призыву партии и Военно-революционного комитета павловцы выйдут на улицу!

- Кронштадт ждет боевого приказа!

Четко, по-деловому докладывает каждый о том, как укомплектованы и вооружены боевые отряды, чего не хватает, что нужно улучшить в деле организации, как обеспечить связь.

Яков Михайлович изредка задает наводящий вопрос, подсказывает нужное выражение, слово, уточняет данные. Перед ним на столе небольшая записная книжка в черном клеенчатом переплете. Иногда он бегло что-то записывает. Твердой, уверенной рукой ведет Свердлов собрание.

А двумя-тремя этажами ниже, в комнате, где работает Яков Михайлович, полным-полно. Ждут товарищи с Выборгской стороны и из Кронштадта, из Москвы и Тулы, с Урала, из Харькова, Сибири... Нетерпеливо посматривает на часы сидящий в углу человек. По поручению ЦК он выезжает в Крым, поезд уходит через два часа, а, не поговорив со Свердловым, ехать нельзя. Как бы не опоздать. Но дверь открывается, и в комнату входит Яков Михайлович. Собрание кончилось.

- Минуточку, товарищи! - обращается Свердлов к ожидающим. - В первую очередь отъезжающий. У него всего два часа до отхода поезда. Так? Подсаживайтесь ближе. Учтите: вопрос о взятии власти пролетариатом - это вопрос нескольких дней. Во всех крупных центрах пролетарские силы созрели. На юге же, особенно в Крыму, дела обстоят плохо. Там наблюдается полное засилие социал-соглашателей. А это особенно печально, если принять во внимание значение Севастополя как военного порта. Ваша задача - превратить Севастополь в революционную базу Черноморского побережья. Севастополь должен стать Кронштадтом юга.

Следующий, следующий, следующий... С каждым - главное. Каждому - четкие, ясные задания, деловые советы, несколько теплых, дружеских слов. И так день за днем, час за часом. Вот входит Мальков³⁶ - боевой моряк, член Центробалта и Гельсингфорсского комитета большевиков. Коротко, четко Мальков докладывает о положении дел в Гельсингфорсе, на кораблях. Он делегат балтийцев на II съезд Советов, прибыл на съезд и одновременно для связи от большевиков Гельсингфорса.

Вслед за Гельсингфорсом - Кронштадт. А вот и представители "Авроры". Через связного они вызваны в Смольный. Двое рослых молодых моряков. На них морские бушлаты, за плечами винтовки. На головах бескозырки, на ленточке золотая надпись "Аврора". Представители судового комитета славного крейсера Белышев и Лукичев.

Усадив авроровцев возле стола, Яков Михайлович расспрашивает их о политических настроениях экипажа, интересуется взглядами самих Белышева и Лукичева. Быстро задает вопросы: сколько на корабле большевиков? Когда большинство из них вступило в партию? Много ли среди матросов бывших рабочих? Кто из большевиков на корабле пользуется наибольшим авторитетом? Белышев показывает Якову Михайловичу резолюцию, принятую на последнем митинге: "Рабочий класс всегда может рассчитывать на поддержку революционного флота в борьбе с врагами внутри и извне". Насчет авторитета? Лукичев указывает на Белышева:

- Вот он, председатель судового комитета.

Яков Михайлович встает:

- Большевики берут государственную власть в свои руки. Руководство восстанием возложено на Военно-революционный комитет. Как "Аврора"?

Свердлов внимательно, в упор смотрит на моряков.

- Матросы "Авроры" выполнят приказ партии! - решительно заявляет Белышев.

Яков Михайлович удовлетворенно кивает головой: иного ответа он и не ждал.

- Отлично! Теперь так: ревком уполномочил меня назначить комиссара крейсера. Думаю, что назначим мы товарища Белышева.

Свердлов дает представителям "Авроры" указания, вручает Белышеву тут же написанный мандат и прощается с моряками. Дел бесконечно много: надо связаться с Ильичем, подготовить заседание ЦК, принять еще десятки товарищей...

Я часто заходила в комнату в Смольном, где работали Свердлов, Дзержинский, Урицкий, другие члены Военно-революционного комитета. Все вместе они бывали редко. То один, то другой, то все сразу уезжали, уходили, шли на заседание, где вырабатывались планы, писались приказы, затем появлялись вновь. Совещались они между собой редко, на ходу, каждый решал кучу вопросов, решал сразу, заражая всех своей энергией и энтузиазмом.

Беспрестанной чередой шли сюда представители фабрик и заводов, полков и батальонов, кораблей и флотилий. У каждого были свои вопросы, нужды, свои дела.

Люди были нужны постоянно. Каждый, кто появлялся, на лету получал задание и немедленно отправлялся его выполнять.

Не раз и мне приходилось мчаться па фабрику или завод, требовать присылки людей в Смольный, доставки оружия, одних торопить, других сдерживать.

Грань между днем и ночью стиралась. Яков Михайлович или Феликс Эдмундович порою засыпали на час-другой на одном из столов - диванов в комнате не было - и снова брались за дело.

24 октября утром отряд юнкеров занял помещение типографии "Рабочего пути", конфисковал вышедшие номера газеты, разбил стереотипы. Центральный Комитет, собравшийся в этот день, поручил Военно-революционному комитету обеспечить охрану и выпуск газеты. По приказу ВРК Литовский полк и 6-й запасной батальон выслали караул и разогнали юнкеров. Опоздав на несколько часов, газета вышла с призывом свергнуть Временное правительство.


На заседании ЦК было решено, чтобы ни один член ЦК не покидал Смольного. Между членами ЦК были распределены обязанности: Свердлову было поручено наблюдать за Временным правительством и его распоряжениями. ЦК решил устроить запасной штаб в Петропавловской крепости. Поддерживать постоянную связь с крепостью было также поручено Свердлову.

Военно-революционный комитет образовал оперативную тройку по руководству боевыми действиями в составе В. А. Антонова-Овсеенко, Н. И. Подвойского и Г. И. Чудновского.

24 октября ночью в Смольный прибыл В. И. Ленин, взявший в свои руки практическое, непосредственное руководство всем ходом восстания.

Поднялся рабочий Питер и революционные войска Петроградского гарнизона. К столице шли боевые суда Балтийского флота. По приказу Военно-революционного комитета были заняты мосты через Неву и обеспечена связь центра с рабочими окраинами.

...Ленин - в Смольном, на третьем этаже, в комнате ВРК. Он ведет заседание Военно-революционного комитета. Решения мгновенно облекаются в форму боевых приказов и вручаются исполнителям.

Яков Михайлович вызывает людей, инструктирует командиров отрядов, рассылает шифрованные телеграммы, отдает приказания по телефону:

- Передайте Т-му комитету партии, чтобы при опасности со стороны войск Керенского была взорвана и уничтожена железная дорога... К-му комитету - чтобы узловой участок дороги, телеграф и телефон непременно были заняты нашими частями...

В Москву, комитету партии, Ярославскому Свердлов дает специальное указание немедленно провести переизбрание и замену сомнительного командного состава в московских воинских частях.

Уполномоченный Центрального Комитета партии по Финляндии и Балтийскому флоту готовил в Гельсингфорсе специальные отряды моряков, пехотинцев и артиллеристов для поддержки Питера в дни восстания. "Было условлено, - вспоминает Антонов-Овсеенко, - что эти отряды он (уполномоченный ЦК. - К. С.) посылает по телеграмме Я. М. Свердлова: "Присылай устав"... В 12 часов ночи 24 октября в Гельсингфорсе была получена условная телеграмма Свердлова. И в три часа утра первый эшелон красных моряков уже выступил в восставший Питер".

В Неву вошла "Аврора" и встала против Зимнего дворца, направив свои орудия на вековую цитадель царизма, ставшую последним прибежищем Временного правительства.

Отряды Красной гвардии и революционных солдат заняли телефон и телеграф, почту, вокзалы, банк, здания министерств.

К утру 25 октября почти весь город, все ключевые позиции и стратегические пункты были в руках восставших. Временное правительство заперлось в Зимнем дворце, под охраной офицерских частей, нескольких рот юнкеров и женского батальона.

Утром 25 октября собралась большевистская фракция II съезда Советов. Председательствует Свердлов. На трибуне - Ленин. Долго гремят овации в честь великого вождя пролетарской революции. Ленин спокойно, по-деловому говорит о тех задачах, которые встают теперь, когда победа восстания очевидна, когда с часу на час Временное правительство будет низложено.

25 октября 1917 года. 2 часа 35 минут дня. В Смольном началось заседание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. В бушующем рукоплесканиями зале появился Ленин. Окруженный боевыми соратниками, он прошел в президиум и поднялся на трибуну. "Товарищи! - начал Ленин, как только стих гром оваций. - Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась!".

---

[13] Б. И. Краевский - член партии с 1905 года, активный участник Октября. В годы гражданской войны - на командной работе в армии. Затем работал в области внешней торговли - торгпред СССР в Аргентине, председатель "Экспортлеса", член коллегии Наркомвнешторга. Был делегатом XVII съезда ВКП(6). Один из близких друзей Я. М. Свердлова.
[14] Надежда Константиновна Крупская и Михаил Степанович Ольминский.
[15] Владимир Михайлович Косарев - рабочий, старый большевик, член партии с 1898 года. После Октября - на руководящей партийной работе, был членом ЦКК РКП (б).
[16] Николай Осипович Кучменко - старый большевик, член партии с 1898 года. После Октября неоднократно избирался членом ЦКК ВКП(б).
[17] Ольга и Вера Александровны Дилевские - большевички, были высланы в Нарымский край из Москвы. Вместе с ними добровольно поехала и их мать, Любовь Николаевна Дилевская. Обе сестры, особенно Ольга, погибшая в 1918 году в Тюмени от рук колчаковцев, были на редкость интересными и общительными людьми. Они были широко образованны, хорошо пели, знали литературу, искусство. Радушие и гостеприимство были их отличительными чертами, и их домик в Колпашеве был настоящим большевистским клубом. Яков Михайлович был очень дружен с этой семьей.
[18] Л. Серебряков - тогда большевик, в дальнейшем активный троцкист, исключенный из партии XV съездом ВКП(б).
[19] В. Д. Бонч-Бруевич - старый большевик, первые годы после Октября управляющий делами Совнаркома, затем занимался литературной работой.
К. С. Еремеев - старый большевик, член партии с 1896 года, крупный партийный литератор. Активный работник редакции "Звезды" и "Правды", участник гражданской войны. Был редактором "Рабочей газеты".
М. А. Савельев - старый большевик, член партии с 1903 года. В годы подполья и в 1917 году входил в состав редакции "Правды". После Октября - на ответственной партийной и советской работе.