В этой книге публикуются воспоминания К. Т. Свердловой о выдающемся деятеле Коммунистической партии и Советского государства, одном из ближайших соратников Владимира Ильича Ленина - Якове Михайловиче Свердлове.


Клавдия Тимофеевна Свердлова (1876-1960) - друг, соратник и жена Я. М. Свердлова, член партии с 1904 года, активный участник революций 1905 и 1917 годов. В 1905-1906 годах была членом Екатеринбургского и Пермского комитетов РСДРП, делегат IV съезда партии от уральской большевистской организации. В годы подполья вела активную партийную работу, неоднократно подвергалась арестам, тюремному заключению, отбывала крепость и ссылку. С июля 1917 года заведовала издательством Центрального Комитета партии "Прибой" в Петрограде. 30 марта 1918 года К. Т. Свердлова (Новгородцева) была утверждена Центральным Комитетом партии помощником секретаря ЦК РКП (б) и работала в Секретариате ЦК. После 1920 года работала на руководящей издательской работе и в системе народного просвещения.

В работе над книгой, помимо личных воспоминаний, К. Т. Свердловой (Новгородцевой) широко использованы партийные документы, архивные материалы и многочисленные воспоминания старых большевиков.

Литературная запись воспоминаний К. Т. Свердловой и подготовка прижизненных изданий книги к печати осуществлены сыном Якова Михайловича и Клавдии Тимофеевны - А. Я. Свердловым.

Издательство благодарит за помощь в подготовке настоящего издания книги В. Я. Свердлову и Н. Н. Подвойскую-Свердлову.

---

Впервые мы встретились с Яковом Михайловичем Свердловым на Урале, в Екатеринбурге (ныне Свердловск), в далекие, незабываемые дни первой русской революции.

...Шел октябрь 1905 года. По всей стране катилась волна массовых политических стачек и демонстраций. Пролетариат России поднимался на вооруженную борьбу с царским самодержавием. В деревнях пылали пожары крестьянских восстаний.

В эти дни, в середине октября, я была до суда освобождена из екатеринбургской тюрьмы, где просидела около полугода. Арестовали меня еще весной в связи с провалом нашей подпольной типографии, в работе которой я как член Екатеринбургского комитета РСДРП принимала активное участие.

Очутившись на воле, я, соблюдая всяческие предосторожности, прежде всего связалась с товарищами из Екатеринбургского комитета. Основной вопрос, который нужно было решить, и решить безотлагательно, был - что делать дальше? Мне казалось, что работать в Екатеринбурге, где меня слишком хорошо знали местные жандармы и шпики, я уже не смогу. А в том, что они меня действительно хорошо знали, хотя им и не была известна моя принадлежность к комитету, я окончательно убедилась еще в день ареста. В тюрьму меня тогда доставил сотрудник охранки, в присутствии которого дежурный надзиратель принялся заполнять тюремную анкету. Я сидела, накинув на голову большой вязаный платок, и односложно отвечала на многочисленные нудные вопросы. Когда дело дошло до примет, надзиратель предложил мне снять платок, намереваясь разглядеть, какого цвета у меня глаза и какой формы нос (все эти вопросы стояли в тюремной анкете), но сотрудник охранки перебил его.

- Пусть себе сидит! - заявил он с издевкой. - Нам ее приметы наизусть известны. Я тебе все сам перечислю и не глядя в лучшем виде!

Этот разговор я не забыла. Ну как, думалось мне, смогу я дальше работать в Екатеринбурге, как буду поддерживать связь с товарищами, рискуя ежеминутно провалить каждого, с кем придется встретиться? Как и многие рядовые работники партии, я не сразу осознала те изменения, которые произошли в нашей стране, в каждом ее городе за несколько месяцев 1905 года. Я не отдавала себе полностью отчета, насколько изменились условия партийной работы в связи с бурным подъемом революционного движения.

Как ни жалко было расставаться с родным городом, где прошли мое детство и юность, где впервые я окунулась в гущу революционной борьбы и вступила в ряды большевистской партии, где жили друзья и товарищи, решение мое казалось мне единственно правильным: из Екатеринбурга надо уезжать! Надо перебраться в другой город, где охранка меня не знает. Связаться там с партийной организацией и возобновить работу на новом месте.

С этим я и пришла к товарищам, с которыми удалось встретиться, и с моими доводами согласились. Вопрос о моем отъезде был решен. И вот, когда все сомнения были уже позади и со дня на день я собиралась покинуть Екатеринбург, мне неожиданно передали, что я должна встретиться с товарищем Андреем. Товарищ Андрей! Это имя я слыхала, хотя сама не видела товарища Андрея ни разу. Под этим именем Яков Михайлович Свердлов появился в Екатеринбурге в конце сентября 1905 года, будучи направлен на Урал Центральным Комитетом партии в качестве представителя, или, как тогда говорилось, агента ЦК.

О появлении в Екатеринбурге нового агента ЦК мне стало известно еще во время пребывания в тюрьме. Как ни старалось тюремное начальство нас изолировать, сведения с воли, пусть неполные и отрывочные, к нам все же проникали. То одному из заключенных большевиков ловко переправляли коротенькую записку, то другому говорили пару слов при свидании, и мы в общих чертах знали, что делается в городе, в партийной организации.

Товарищи с воли сообщали, что новый агент ЦК - товарищ Андрей за короткий срок перевернул всю работу екатеринбургской партийной организации. Передавали, что он замечательный организатор, агитатор и пропагандист, что он всюду побывал, со всеми перезнакомился, ответил на многие недоуменные вопросы.

Агенты ЦК и ранее приезжали на Урал. Центральный Комитет партии постоянно направлял лучших партийных работников в качестве своих агентов в различные районы страны для организации на местах партийной работы и помощи местным товарищам, но ни об одном из агентов ЦК, бывавших до этого в Екатеринбурге, сдержанные и скупые на похвалу уральцы так горячо не отзывались, как о товарище Андрее.

Твердили об Андрее и комитетчики, с которыми удалось повидаться по выходе на волю. Тем более неразумным показалось мне предложение о встрече с ним. В самом деле: вопрос о моем отъезде решен, мнение комитета известно, работать в Екатеринбурге мне больше не придется. Так зачем же товарищу Андрею встречаться со мной? Просто из любопытства? А что, если я наведу шпиков на его след? Стоит ли рисковать провалом такого ценного работника из-за одной-единственной встречи, которая никому ничего не даст? Примерно так я рассуждала и так ответила товарищу, который передал мне о предстоящей встрече.

Однако все мои доводы не возымели ровно никакого действия. Мне ответили, что товарищ Андрей обязательно беседует с каждым партийным работником, уезжающим из Екатеринбурга, и тем более считает необходимым встретиться со мной, поскольку я являюсь членом Екатеринбургского комитета. Что же касается опасности провала, то надо вести себя крайне осторожно, во что бы то ни стало избежать слежки и не дать филерам выследить товарища Андрея. Все это и комитет, и сам товарищ Андрей предусмотрели, необходимая конспирация будет при встрече обеспечена, в остальном же товарищи полагаются на меня.

Указания были достаточно твердые, и несколько дней спустя в назначенное время я направилась в условленное место, где меня должен был ждать один из членов нашей организации. По дороге я основательно плутала, пробираясь с улицы на улицу проходными дворами, и пришла к месту встречи, только убедившись, что слежки за мной нет.

Товарищ уже ждал. Он взял меня под руку, и мы, словно гуляющая парочка, направились на главную улицу и смешались с шумной праздной толпой.

Невдалеке от плотины через реку Исеть мой спутник указал мне на прогуливавшегося с независимым видом молодого, очень молодого человека, совсем юношу. Внешний вид юноши ничем на первый взгляд не привлекал внимания. Был он среднего роста, стройный, подтянутый. Густые волнистые черные волосы упрямо выбивались из-под слегка сдвинутой на затылок кепки. Сухощавую фигуру ловко облегала простая черная косоворотка, на плечи был накинут пиджак, и от всей складной подвижной фигуры так и веяло юношеским задором. Все на нем было поношено, но выглядело чисто и опрятно.

Общее впечатление было благоприятным. Однако до чего же молод! Неужели это и есть тот самый товарищ Андрей, о котором столько говорили? Я вопросительно взглянула на своего спутника. Он молча, чуть приметно кивнул головой, отпустил мою руку и, замедлив шаг, начал отставать. В свою очередь, товарищ Андрей, заметив нас, свернул в тихий переулок, и вскоре я присоединилась к нему.

Разговор сразу начался живо и непринужденно, будто мы не впервые встретились, будто давно и хорошо знали друг друга. Поистине обаятелен был голос Андрея - глубокий и мягкий бас, поначалу никак не вязавшийся с его некрупной фигурой. Но уже через несколько минут впечатление несоответствия сглаживалось, физический облик Андрея как бы сливался с его духовным обликом, и казалось, что иначе этот человек говорить и не мог.

Много лет прошло с тех пор, забылись детали этого свидания, стерлись в памяти отдельные мелочи, отдельные штрихи, но разве забудешь то неизгладимое впечатление, которое с первой же встречи произвел на меня Яков Михайлович Свердлов!

- Что же, - начал Андрей, - собираетесь удирать с Урала?

- Удирать? Удирать я не собиралась. Спокойно и обстоятельно я изложила ему все свои доводы, неопровержимо, как мне казалось, доказывавшие необходимость отъезда из Екатеринбурга.

Андрей умел внимательно слушать, умел сразу ухватить самую суть вопроса, вовремя подсказать нужное выражение, слово.

- Начнем с того, - заговорил, выслушав меня, Андрей,- что партии сейчас особо нужны люди, знающие местные условия. Вы вели кружок на заводе Ятеса, знаете Верх-Исетский завод, знаете людей, специфику местной работы. И вас знают рабочие, знают в организации. Где же вы принесете больше пользы: здесь или на новом месте? Ответ ясен. Интересы партии требуют, чтобы вы сейчас работали в Екатеринбурге.

Опасность провала? Угроза слежки? Невозможность посещать конспиративные квартиры, рабочие собрания, встречаться с людьми? Справедливо. Но справедливо для вчерашнего дня. Ваши рассуждения совершенно правильны, если исходить из прежних условий, но сегодня обстановка икая. Завтра она изменится еще больше. Поднимается мощная революционная волна. Движение растет и ширится по всей стране, растет на Урале, в Екатеринбурге. Буквально ежедневно в него вливаются все новые и новые массы, прежде всего передовых рабочих. Если даже количество шпиков увеличится - а это так быстро и просто не сделаешь, - то и тогда шпикам за всеми не уследить. Они будут сбиты с толку, вынуждены будут кидаться от человека к человеку, со следа на след. Значит, наша задача облегчается. Кроме того, - улыбнулся Андрей, - шпики для того и существуют, чтобы их водить за нос. Чем более вы уверены в возможности слежки, тем умнее и осторожнее будете действовать, тем ловчее проведете шпиков. А кому, как не вам, родившейся и выросшей здесь, в Екатеринбурге, знающей каждый двор и каждый закоулок, оставлять их в дураках!

Решение комитета об отъезде? Мы уже говорили с товарищами. Кое-кто поторопился, соглашаясь с тем, что вам необходимо уехать. Сейчас комитет решил, что уезжать вам не следует и надо оставаться в Екатеринбурге.

От всего стройного здания моих рассуждений и решений не осталось и камня на камне. Андрей разбил все мои резоны, представляя факты в новом, неожиданном для меня свете, делая в этом простом на первый взгляд и обыденном разговоре такие глубокие и ясные обобщения и выводы, что мне самой мои собственные позиции уже казались нелепыми и беспомощными.

Не прошло и получаса, как я поняла, что решение мое об отъезде было неправильно, что надо оставаться в Екатеринбурге. Оставаться не просто потому, что принято новое решение, но потому, что это решение глубоко правильно, а все мои рассуждения были ошибочны.

Смело и решительно ломал Андрей сложившиеся у меня, да и у многих других уральцев понятия о требованиях конспирации, разъяснял, что в новых условиях эти требования могут стать тормозом в работе. После беседы с ним стало ясно, что подъем революционного движения ставит новые задачи, которые нужно по-новому решать.

В этом коротком разговоре Яков Михайлович, которому едва исполнилось тогда двадцать лет, осветил нашу работу с позиций общероссийской борьбы пролетариата и крестьянства и сумел открыть передо мной новые горизонты.

Я осталась в Екатеринбурге.

Так началась наша совместная работа с товарищем Андреем - Яковом Михайловичем Свердловым.



Революционная работа на Урале была в те годы, в начале XX века, сопряжена с рядом особых, характерных, именно для Урала трудностей, отличалась значительным своеобразием, связанным с особенностями развития уральского пролетариата, его историей и условиями существования,

Урал был первым в России центром отечественной металлургии. Еще во времена Петра, в начале XVIII века, возникли на Урале крупные металлургические заводы и горнорудные предприятия. С развитием капитализма в России центр металлургической промышленности перемещался на юг, где создавались оснащенные более совершенной техникой передовые предприятия. На южных заводах царили чисто капиталистические порядки. Рабочий был связан с хозяином тем, что продавал ему свою рабочую силу. Иначе обстояло дело на Урале.

После отмены в России крепостного права рабочие Урала перестали быть собственностью хозяина, были освобождены от обязательных работ на заводах, но весь Урал, огромнейший район страны, на площади которого свободно могли бы разместиться несколько европейских государств, был опутан крепкими цепями многочисленных пережитков крепостничества. Рабочие уральских заводов были прикованы к заводчикам полукрепостной зависимостью, связаны с хозяином тысячами вековых предрассудков. В отличие от рабочих Петербурга и Москвы, юга и запада России рабочие уральских горнозаводских предприятий родились и выросли на заводах, где до этого жили в постоянной кабале их отцы, деды, прадеды, работавшие на отцов, дедов и прадедов нынешних хозяев уральских заводов.

Только в марте 1863 года рабочее население Урала было освобождено от обязательных работ на заводах. Рабочие были наделены приусадебными участками, покосами на заводских дачах, им было предоставлено право пользования хозяйским лесом и ловли рыбы в заводских прудах и озерах. Все это привязывало рабочего к заводу не менее крепко, чем крепостное право.

В то же время ни приусадебный участок, ни покос не могли прокормить рабочую семью, и основным средством существования оставался заработок на заводе. А заработать становилось все труднее и труднее. Южнорусская металлургическая промышленность успешно конкурировала с уральскими заводами, и, чтобы сохранить барыши, уральские заводчики стали устанавливать новые машины, переоборудовать производство, сокращать количество рабочих.

Росла безработица. На ряде заводов рабочие вынуждены были работать неполную неделю, неполный рабочий день. Заработки резко падали, а идти на новые места в поисках новых заработков было трудно: держал свой домишко, приусадебный участок, покос.

Среди рабочих усиливалось озлобление, росло стремление к борьбе с существующими порядками.

Между тем такие испытанные средства борьбы, как стачка, забастовка, не всегда на Урале давали результаты. На ряде предприятий сам хозяин был не прочь сократить рабочий день или даже остановить завод на два-три дня. Успех могла принести только хорошо организованная, длительная и упорная забастовка.

Сложность заключалась и в том, что уральские заводы не концентрировались в городах, но были разбросаны по всему Уралу, отстояли зачастую на десятки и сотни верст друг от друга, от железных дорог, от крупных населенных пунктов.

Понятно поэтому, с каким неодобрением относились мы, уральские большевики, к попыткам отдельных приезжих товарищей мерить уральские условия на общий аршин.

Тем временем и до Урала докатились отзвуки залпов, прогремевших 9 января 1905 года на Дворцовой площади в Петербурге. Общий подъем революционного движения в стране находил живейший отклик среди уральских рабочих. Забастовки, пусть не всегда удачные, вспыхивали то здесь, то там, перекатывались с завода на завод, пожаром классовой борьбы охватывали весь Урал.

Почти пять месяцев без перерыва бастовали рабочие Сысертского завода. Вызов казаков на завод, угрозы заводоуправления - ничто не могло сломить рабочих, они упорно и настойчиво добивались удовлетворения своих требований. Забастовки происходили в Лысьве, Чусовой, Юсове, Перми, Алапае...

В разных концах Урала звучали призывы к борьбе. Поднимался рабочий Урал, расправлял свои могучие плечи, решительно вставал на путь борьбы с царским самодержавием.

Перед уральскими социал-демократическими организациями стояла задача - повернуть накопившуюся веками ненависть к предпринимателям-заводчикам и к представителям царской власти - полиции, чиновникам - на путь организованной классовой борьбы. Для этого нужно было вести неослабную борьбу с эсерами, меньшевиками, анархистами, вырвать из-под влияния мелкобуржуазных элементов ту часть уральского пролетариата, которая еще недостаточно разобралась в обстановке и прислушивалась к эсерам и меньшевикам.

Организация - вот что прежде всего нужно было уральским большевикам, широким рабочим массам и всем трудящимся Урала.

А этого-то как раз нам и не хватало! К началу первой русской революции, к 1905 году, на Урале имелась сравнительно развитая сеть социал-демократических организаций. Но организации эти были разобщены, распылены, не связаны единым руководством, действовали зачастую порознь.

Розалия Самойловна Землячка¹, работавшая тогда агентом ЦК и приезжавшая на Урал в начале 1905 года от Бюро комитетов большинства, писала 16 февраля Надежде Константиновне Крупской: "Здесь я застала дела в ужасном виде. Комитет целиком провалился. Оказались группы по разным городам без комитета".

В ряде партийных организаций Урала царили разброд и шатания, не было четкой политической линии, не велось должной борьбы не только с меньшевиками, но даже с эсерами. Кое-где бытовали граничившие с оппортунизмом примиренческие настроения.

В условиях, когда стремительно развертывавшиеся революционные события требовали полного напряжения сил, огромной энергии, глубокого понимания политической обстановки, умения правильно оценить текущие события и использовать революционные выступления рабочих для подъема всего движения на новую, высшую ступень, местные уральские комитеты РСДРП еле успевали справляться с повседневной работой. Комитеты выпускали листовки, руководили отдельными забастовками и выступлениями, выводили в ряде мест рабочих на демонстрации, даже приступали кое-где к созданию боевых групп, но организующей силой, направляющей все движение в целом, стать не смогли. Общеуральского партийного центра не было. Именно поэтому так нужны были Уралу опытные организаторы, агитаторы и пропагандисты, которые знали бы и понимали местные условия, сумели бы найти общий язык с уральскими рабочими, сплотить и объединить партийные организации Урала.



Все это, конечно, понимал Ленин, знал и учитывал Центральный Комитет. Поэтому ЦК и направил на Урал такого опытного, несмотря на свою молодость, сильного и уже проверенного на большой практической работе организатора, каким был Яков Михайлович Свердлов.

"В эту эпоху, - говорил Ленин в речи, посвященной памяти Я. М. Свердлова, - в самом начале XX века, перед нами был тов. Свердлов, как наиболее отчеканенный тип профессионального революционера..." Именно такой человек и нужен был Уралу.

Вскоре после приезда Свердлова сначала Екатеринбург, а затем и весь Урал почувствовали присутствие крупного организатора.

Поселился Свердлов в Екатеринбурге, старом административном центре горного Урала. В те дни Екатеринбург был и революционным центром для близлежащих крупных заводов. Отсюда давались указания, посылалась литература, направлялись агитаторы на Сысертский, Алапаевский и другие заводы, в Челябинск, Тюмень, Златоуст, Нижний Тагил...

С жизнью и работой партийной организации Яков Михайлович ознакомился очень быстро.

В первые же дни после приезда он побывай на занятиях кружков, на квартирах ряда товарищей, на заседании комитета. Он обладал такой памятью, что стоило ему раз встретиться с человеком, как образ нового товарища отчетливо запечатлевался в ней на многие годы. Я не раз поражалась, наблюдая, с какой легкостью и быстротой Яков Михайлович, не имея никаких записей, восстанавливал в памяти буквально все о товарище, которого видел лет десять-двенадцать назад. Уже тогда, в 1905 году, в Екатеринбурге проявилась и другая отличительная черта Якова Михайловича - его редкая интуиция, умение с первого взгляда определить сущность, наклонности, способности человека и найти каждому такое дело, на котором он мог бы наиболее полно проявить себя.

Побывав в рабочих кружках, Свердлов начал смело выдвигать на активную партийную работу молодежь из числа рабочих-кружковцев.

Скоро вокруг Якова Михайловича сплотился надежный актив из опытных подпольщиков, вышедших в октябрьские дни из тюрьмы, и молодых большевиков-организаторов, непосредственно связанных с рабочими. Среди них были Н. Н. Батурин, Н. Е. Вилонов, Сергей Черепанов, Мария Авейде, Камаганцев (Кузьма), Ф. Ф. Сыромолотов, А. Е. Минкин и ряд других.

Николай Николаевич Батурин и Михаил Вилонов были к тому времени уже закаленными большевиками, прошедшими большую школу революционной борьбы.

Батурин был направлен на Урал Центральным Комитетом партии и работал в Екатеринбурге в качестве агента ЦК.

Немалый опыт имел за плечами и Михаил Вилонов. Его хорошо знал и высоко ценил Ленин. В 1909 году Владимир Ильич писал Горькому, что русский рабочий класс "выкует превосходную революционную социал-демократию в России, выкует скорее, чем кажется... Такие люди, как Михаил (Вилонов. - К. С.), тому порукой".

Сереже Черепанову было всего 24 года. До 1905 года он работал техником на екатеринбургской электростанции. В 1917 году он был одним из популярнейших агитаторов среди солдат Петроградского гарнизона. Он участвовал в организации большевистской "Солдатской правды" и в работе Военной организации при ПК и ЦК большевиков, был активным участником Февральской революции и июльских событий 1917 года.

После Октября Черепанов работал в Томске, был председателем Томского губсовнархоза, членом Сибирского областного комитета партии. Затем был направлен ЦК РКП (б) для революционной работы в колчаковский тыл, в Тюмень. В августе 1918 года Сергей Черепанов был схвачен колчаковцами и расстрелян.

Мария Оскаровна Авейде была из тех людей, которые на всю жизнь связали себя с партией, и не было такого положения, при котором она хотя бы на время прерывала партийную работу. Молодая, невысокого роста полная блондинка, со спокойными, на первый взгляд даже несколько ленивыми движениями, всегда ровная, она брала на себя самые рискованные, самые опасные партийные задания и выполняла их легко и просто. Был, например, такой случай. В январе 1906 года в Самаре (ныне Куйбышев) театр, где происходил митинг, оцепили казаки. Собравшихся выпускали по одному и каждого из выходивших обыскивали - искали оружие. Многим угрожала опасность. Мария не растерялась. Она накинула на плечи большую шаль, спрятала под одежду сколько было возможно оружия, оказавшегося у товарищей, и смело направилась к выходу.

Столь по-детски наивно было миловидное лицо Маруси, столько простодушия было во всей ее фигуре, что стоявшие у входа казаки просто вытолкнули ее из театра, приняв за любопытную бабенку, случайно попавшую на митинг. Все сошло благополучно. А ведь при малейшем подозрении Мария Авейде была бы обыскана, и тогда ей грозил неминуемый расстрел. "Послужной список" молодой революционерки был исключительно богат и говорил за себя сам: многочисленные аресты и обыски, участие в боевых дружинах и вооруженных выступлениях - чего только не было в этом списке! Каким мужеством нужно было обладать, чтобы, зная, что тебе грозит, так спокойно пройти со скрытым под одеждой оружием мимо казачьих постов!

После Октябрьской революции, в 1918 году, М. О. Авейде работала в Самаре. С захватом Самары белочехами Мария Оскаровна стала одним из руководителей большевистского подполья. Она располагала крупными партийными суммами, но сама постоянно жила в крайней нужде, чуть не впроголодь.

Белочешская разведка выследила Оскаровну, арестовала и отправила в Сибирь, но Мария Оскаровна сумела бежать из колчаковского эшелона смерти. Она добралась до Екатеринбурга и сразу же взялась за работу. А в Самаре в это время у нее оставались трое маленьких детей, которых она горячо любила. В Екатеринбурге Мария Авейде вновь была арестована, подвергалась зверским пыткам и издевательствам и перед отступлением колчаковской армии была расстреляна белыми. Так окончилась чудесная, светлая жизнь нашей Оскаровны.

Вот такие-то люди и составили осенью 1905 года ядро большевистской организации Екатеринбурга, стали ближайшими товарищами и помощниками нашего Андрея - Якова Михайловича Свердлова.

Выйдя из тюрьмы, я вскоре почувствовала, как изменилась работа организации, как по-новому пошло дело. Прежде всего бросалось в глаза, что появилось много новых людей, организация выросла. Каждый член организации имел от комитета или своей партийной группы определенное задание. Не было человека, кто не знал бы, что ему делать. Появилась уверенность, что, справившись с заданием, каждый получит сейчас же новое. Все как-то особо дорожили порученным делом: пропагандисту хотелось, чтоб его хвалили члены кружка; разносчик прокламаций хотел, чтоб весь завод или вся улица говорила о том, как ловко разбросаны прокламации. Я заметила, что товарищи, которых я знала и раньше, теперь выполняли несравненно более сложные поручения. Мне казалось, что наши люди сильно выросли, пока я сидела в тюрьме.

Быстро росло количество кружков. Кружковцы стали выступать на летучих митингах у заводских ворот, когда смена уходила с работы. Агитация в городе развертывалась все шире. Стали созывать многолюдные митинги, которые проводились преимущественно за городом, большей частью на так называемых Каменных палатках, сохранившихся и поныне. Яков Михайлович постоянно выступал на митингах. Даже глубокой осенью, невзирая на дождь и слякоть, рабочие охотно ходили за город послушать Андрея. Он становился любимым оратором екатеринбургских рабочих.

Помню один из первых больших митингов, на котором я была вместе с товарищем Андреем. Митинг состоялся вблизи вокзала, там, где теперь высятся корпуса Уралмашзавода. Яков Михайлович пришел на митинг одним из первых, уж такая была у него привычка. Переходя от одной группы рабочих к другой, он знакомился с рабочими, оживленно разговаривал, задорно шутил. Говорил Андрей с каждым как с добрым знакомым, держался очень просто, по-товарищески. Самые замкнутые люди, беседуя с ним, быстро оживлялись и становились разговорчивыми. Простота Андрея была настолько естественна, так подкупала, что быстро располагала к нему и вызывала на откровенность любого собеседника.

Митинг начался. Андрей призывал рабочих к решительной борьбе с самодержавием, разъяснял политику партии. Он говорил так же просто, как беседовал с людьми до митинга. Его жесты были скупы, речь понятна и убедительна. Она захватывала слушателей с первых же слов, зажигала сердца жаждой борьбы, верой в победу.

Каждому, кто попадал в те дни на заседание Екатеринбургского комитета, бросалось в глаза, что руководит в комитете молодой Свердлов, волевой, организованный, энергичный.

Казалось просто невероятным, что этот юноша сумел так быстро сосредоточить в своих руках все нити руководства организацией, добился такого успеха. Никакого чуда в этом, конечно, не было. На Урале имелись все объективные предпосылки для перелома в партийной работе и мощного подъема революционного движения. Они состояли как в общем подъеме революционной волны по всей стране, неизбежно влиявшем на ход событий на Урале, как в том, что в периоды революционных бурь и потрясений сознание масс проясняется с неслыханной быстротой и все новые и новые слои втягиваются в активную революционную деятельность, так и в том, что всем ходом предшествующих событий уральский рабочий класс и трудовое крестьянство были подведены вплотную к суровым, решительным боям с царизмом.

Но сами по себе объективные условия не дадут желаемых результатов, не приблизят победы, если не суметь глубоко их понять и не использовать на благо революции.

Якова Михайловича Свердлова и отличало от многих из нас, уральских работников, умение правильно оценить обстановку, увязать практические задачи сегодняшнего дня с общими задачами революционной борьбы российского пролетариата. Поэтому его приезд и внес так быстро перелом во всю нашу работу.

Влияние, которое оказал Яков Михайлович на развитие и укрепление большевистских организаций Урала, на рост революционного движения, объяснялось и тем, что уже ко времени приезда на Урал у товарища Андрея был за плечами немалый опыт организационной партийной работы.

Опыт практической организаторской работы сочетался у Якова Михайловича со значительными теоретическими познаниями. Революционную теорию он изучал неустанно, используя полученные знания в своей повседневной практической деятельности. "Книгу, - говорил он, - проверял жизнью, жизнь - книгой. Такова была моя учеба",

С первых дней своей революционной деятельности Свердлов воспитывался на ленинской "Искре", на работах Ленина и трудах Маркса и Энгельса.

Каждую статью Ленина, появлявшуюся в большевистских газетах "Пролетарий", затем "Новая жизнь", доходивших до нас, Яков Михайлович рассматривал как партийную директиву; старался извлечь непосредственную пользу для нашей повседневной работы из каждой ленинской статьи, каждой работы. Этого он требовал от всех партийных работников Урала.

С исключительным вниманием относился Яков Михайлович к письмам, которые мы изредка сначала в Екатеринбурге, затем в Перми получали из ЦК. Писала эти письма, как правило, Надежда Константиновна Крупская, ближайший помощник Ленина, много лет ведавшая связью большевистского ЦК с местами.

Исключительное внимание к ленинским указаниям многократно увеличивало силу и быстроту ориентировки Якова Михайловича, помогало ему успешно решать все вопросы текущей работы.

Всю свою сознательную жизнь, даже в годы сурового подполья и строжайшей конспирации, Свердлов был тесно связан с широкими народными массами, беспрестанно общался с рабочими, не только учил их, но и сам постоянно учился у передовых рабочих.

Пройдя большую и всестороннюю школу подпольной работы в Нижнем, Сормове, Костроме, Ярославле, Казани, Яков Михайлович прекрасно понимал значение организации, роль организационной работы. Воспитанный на ленинских принципах организационного построения партии, неумолимый враг всякой расплывчатости и неопределенности, он глубоко усвоил ленинские слова: "Дайте нам организацию революционеров - и мы перевернем Россию!"

Яков Михайлович был человеком редкого личного обаяния. В бытность на Урале ему постоянно приходилось ночевать где придется, бывать на десятках квартир, у десятков товарищей. Он часто бывал у рабочих и вскоре стал желанным гостем в рабочих семьях. Если ждали его прихода, хозяйка до блеска чистила самовар, убирала и мыла квартиру, доставала все лучшее из своих скудных запасов. Сам Яков Михайлович, придя в рабочую семью, всегда находил ласковое слово для хозяйки, забавную шутку для ребят, помогал ставить самовар, затопить печь, качал люльку. Яков Михайлович покорял людей своей страстностью и искренностью убеждений, был чуток и внимателен к товарищам, уважал чужое мнение. Он был прям и правдив, не хитрил и не обманывал, не занимался интригами и политиканством. Никогда и никому ничего не обещал он зря, а уж если обещал, то свои обещания выполнял непременно.

Если Андрей говорил, что он будет на том или ином митинге или собрании, на занятии того или иного кружка, все знали, что он непременно будет. Если Андрей обещал кому-нибудь материальную помощь, то каждый знал, что как бы трудно ни было, но помощь будет оказана.

Борьба за интересы трудящихся, за дело партии была целью и смыслом всей жизни Якова Михайловича, в этой борьбе он находил свое счастье. В одном из писем Яков Михайлович писал: "Борьба людей за господство новых начал жизни полна захватывающего интереса. Принять участие в этой борьбе - огромное наслаждение". Так мыслил, так чувствовал Яков Михайлович, и его чувства передавались товарищам, в общении с ним отходило на второй план, забывалось все мелкое, узколичное, эгоистическое, хотелось работать и работать, целиком отдавая себя делу революции.

Яков Михайлович превосходно умел ободрить приунывшего товарища, вдохнуть в него энергию, столь нужную уверенность в собственных силах. Ему верили, к нему шли с самыми разнообразными вопросами, не только деловыми, но и личными, интимными. Был, например, у нас в организации молодой активист, рабочий, фамилии его не помню. Работал он хорошо, с душой, пользовался авторитетом среди товарищей, только дома дела у него никак не ладились. Жена, женщина недостаточно развитая, ела его поедом.

- Пропадешь со своими собраниями, - бушевала она, - куда я с малыми детьми денусь? Не бросишь политику - один конец! Ребят в омут покидаю и сама туда головой...

Как он ни бился, как ни пытался ее вразумить, ничего не получалось - чем дальше, тем хуже. И товарищам признаться не хотел: стыдился несознательно сти собственной жены. Только когда стало уже совсем невмоготу, пришел к товарищу Андрею и выложил все как есть. Внимательно выслушал Яков Михайлович товарища и день-два спустя сам отправился к его жене. Та поначалу и слушать его не хотела, чуть кипятком не ошпарила, только Яков Михайлович не отступил. Ласково, терпеливо разъяснял он озлобившейся, замученной нуждой женщине, чем занимается ее муж, для чего. Говорил о ее тяжкой доле, о будущем ребятишек, за счастье которых надо бороться. И убедил. После нескольких бесед с Яковом Михайловичем, она разрешила мужу заниматься "крамольными" делами, а там и сама стала выполнять различные поручения партийной организации.

Сережа Черепанов горячо полюбил молоденькую учительницу, как и он, активную большевичку Марусю. Но Сергей считал, что любовь несовместима с революционной работой, пытался подавить в себе искреннее чувство, мучился сам и мучил Марусю. От наблюдательности Якова Михайловича не укрылась разыгравшаяся между молодыми людьми драма. Он вызвал Сергея на откровенный разговор и быстро убедил его, что хорошая, настоящая любовь дает человеку новые силы и не может мешать революционной борьбе. Вскоре Сергей и Маруся поженились и создали дружную, крепкую семью. Яков Михайлович был одним из самых веселых и шумных гостей на их свадьбе.

В пермской организации работала шестнадцатилетняя Шура Костарева. Несмотря на свою молодость, Шура зарекомендовала себя сметливой, преданной девушкой. Комитет решил поручить Шуре работу в "технике", то есть в подпольной типографии. Это означало, что ей придется перебраться на конспиративную квартиру, где помещалась типография, жить там неделями, неделями ни с кем не встречаться и никуда не выходить. Шура гордилась оказанным ей доверием, рвалась к работе, но возникло неожиданное препятствие. Отец Шуры, кадровый мотовилихинский рабочий, человек крутой и суровый, мог выгнать Шуру из дому, если бы она исчезла неведомо куда, неведомо насколько. Причины же своего исчезновения Шура, по соображениям конспирации, не могла объяснить даже отцу. Как тут быть? С кем посоветоваться? И Шура поделилась своим горем с Андреем.

Через два-три дня вечером Яков Михайлович зашел к отцу Шуры. Он, конечно, ничего не сообщил ему о типографии, но сказал, что Шуре по делам надо будет на время уйти из дому. В тот же вечер старик отец заявил Шуре:

- Иди, доченька! Иди, коли Андрей говорит. Он плохому не научит.

Яков Михайлович отличался неистощимой бодростью и жизнерадостностью. За четырнадцать лет совместной жизни и работы я не помню его хмурым, угрюмым, раздраженным. Он, казалось, не знал, что такое усталость, уныние, растерянность. Помню, как много позже Яков Михайлович рассказывал нам, близким товарищам, как он однажды чуть не погиб при побеге из нарымской ссылки, когда лодка, на которой он находился, перевернулась среди бушующей Оби. Вспоминая этот эпизод, Яков Михайлович на минуту задумался, весело улыбнулся и, встряхнув своей пышной шевелюрой, сказал:

- О чем я думал в этот момент, на самом пороге смерти? Да о том, что все-таки мне повезло. Ведь смерть-то могла быть и похуже!

Где бы Яков Михайлович ни находился, вокруг него постоянно группировался народ. Несмотря на всю его требовательность и деловую суровость, с ним было радостно и легко работать.

Мы, конечно, не знали тогда, как оценивали каждого из большевиков царские жандармы, неотступно следившие за активными работниками большевистской партии. Только после Октябрьской революции стали нам известны документы охранки.

Начальник Пермского охранного отделения писал в Пермское губернское жандармское управление: "Товарищ Андрей" или "Михайлович" (под кличкой "Михайлович" Я. М. Свердлов был известен в Перми. - К. С.), после объявления всемилостивейшего манифеста 17 октября 1905 года руководил всеми происходившими в Екатеринбурге беспорядками и постоянно председательствовал и ораторствовал на всех происходивших там митингах революционного характера...".

А события между тем нарастали. Газеты, товарищи, приезжавшие из центральных районов страны, сообщали все новые сведения.

"Барометр показывает бурю!.. - писал 18 октября 1905 года в "Пролетарии" Ленин. - И не только барометр показывает бурю, но все и вся сорвано уже с места гигантским вихрем солидарного пролетарского натиска. Революция идет вперед с поразительной быстротой..."

В начале октября всю страну охватила всеобщая политическая стачка, докатившаяся и до Урала. Перед нашей партийной организацией, как и перед всей партией, встали новые задачи.


Всеобщая стачка нанесла сокрушительный удар царскому самодержавию. Русский царизм зашатался. Насмерть перепуганное размахом революционной борьбы пролетариата, царское правительство вынуждено было пойти на некоторые уступки.

17 октября 1905 года появился пресловутый царский манифест, провозглашавший свободу слова, собраний и союзов. Была объявлена амнистия политическим заключенным.

Манифест этот привел в восторг лишь либеральную буржуазию да меньшевиков, мечтавших о депутатских мандатах пусть хоть в совещательной думе. Большевики, передовые рабочие прекрасно понимали, чем было вызвано опубликование этого куцего манифеста и какие цели он преследует. Недаром такую популярность завоевали тогда смелые, хлесткие стихи:

Царь испугался, издал манифест:
Мёртвым - свободу, живых - под арест!
Нужно было раскрыть глаза рабочим массам и всем трудящимся на лживость и фальшь царских обещаний.

В ночь после опубликования манифеста Екатеринбургский комитет партии отпечатал прокламацию, разъяснявшую истинный характер манифеста, разослал агитаторов на заводы, дал лозунги для изготовления знамен и призвал все население Екатеринбурга на общегородской митинг.

Утром 19 октября Екатеринбург был охвачен небывалым оживлением. Главные улицы заполнились возбужденным народом. Полиции нигде не было видно, но порядок соблюдался безупречный. На центральной городской площади было особенно людно. Сюда по призыву городского комитета партии собрались рабочие екатеринбургских заводов, много было учащейся молодежи, немало служащих, даже приказчиков. Комитетчики, партийные активисты собирали пустые ящики и сооружали из них самодельную трибуну. Среди всех, конечно, был и Андрей. Он подбадривал товарищей, весело шутил, давал последние указания.

Боевая дружина, созданная в Екатеринбурге еще летом 1905 года, получила указание комитета обеспечить порядок на митинге и охрану ораторов. А об охране нужно было очень крепко позаботиться.

Я не была в эти часы на площади и невольно стала свидетельницей того, как в прилегающих закоулках готовилась к выступлению черная сотня.

Используя объявленные в манифесте "свободы" и амнистию, комитет решил ускорить освобождение из тюрьмы наших товарищей. В николаевской тюрьме, в Нижней Туре, содержались активные работники комитета: Вилонов, Батурин и ряд других. Зная нравы николаевских полуроток (так называлась эта тюрьма), мы боялись за жизнь наших товарищей, и комитет поручил мне отправиться к прокурору Казицыну и на основании манифеста добиваться их немедленного освобождения. Сперва я побывала в окружном суде, но, не застав там прокурора, прошла к нему на квартиру.

После продолжительных препирательств мне удалось добиться от Казицына, чтобы он дал специальную телеграмму начальству Николаевки насчет наших товарищей, копию которой я взяла себе, чтобы переправить Михаилу Вилонову.

Еще подходя к квартире прокурора, находившейся там, где теперь помещается дом № 3 по улице 8 Марта, я заметила сидящих возле домов на скамеечках и просто на панели и прохаживающихся взад и вперед людей, весь облик которых выдавал погромщиков. Большинство из них было одето в поддевки, в руках у многих были тяжелые палки и увесистые дубины.

Бесчинства черной сотни грязной, кровавой волной катились в эти дни по России, о них было известно всякому, кто хоть раз держал в руках даже буржуазную либеральную газету. Увидев этих людей поблизости от площади, где должен был состояться митинг, я поняла, что стягиваются силы черносотенцев и готовится нападение на митинг. Получив копию телеграммы, я настойчиво попросила Казицына подойти к окну и показала ему вооруженных бандитов, собиравшихся прямо под окнами прокурорской квартиры. Господин прокурор пренебрежительно пожал плечами:

- Ну что же, гуляют люди и гуляют. День воскресный, погода хорошая. Ваши товарищи тоже небось сегодня по улицам гуляют. А если человек пошел погулять, то почему не взять тросточку?

Прокурор находил, по-видимому, совершенно естественным, что "тросточки" эти весили никак не меньше пятнадцати-двадцати фунтов каждая и скорее напоминали оглобли! "Наивность" господина прокурора была понятна. Погромщики действовали при прямом попустительстве властей, полиции, больше того, именно власти и полиция были организаторами и вдохновителями погромов. Когда черносотенцы встречали серьезный отпор, на помощь им спешили обычно казаки.

Позже мы узнали, что екатеринбургских черносотенцев благословил на "ратные подвиги" сам архиерей.

Пока я сидела у прокурора, пока передавала в тюрьму копию телеграммы, митинг начался. Открытие его долго откладывали, ждали, когда подойдут рабочие самого крупного в Екатеринбурге Верх-Исетского завода. Но верхисетцы задерживались, а народ стал волноваться, и пришлось начинать, так и не дождавшись их.

Первым поднялся на трибуну товарищ Андрей. Не успел он сказать и нескольких слов, как толпа погромщиков ринулась из близлежащих улиц на площадь, размахивая дубинками и оглашая воздух омерзительной бранью. Они рвались к трибуне, к Андрею. Однако пробиться было не так-то просто. Вокруг трибуны сгрудились дружинники, кое у кого из них были револьверы. Грянуло несколько выстрелов. Погромщики опешили, попятились назад, иные бросились наутек. Храбры они были только тогда, когда не встречали никакого сопротивления, при малейшем же отпоре сразу терялись. Но и наши боевики действовали робко, нерешительно. Им не хватало боевого опыта, они не были как следует подготовлены к серьезным схваткам. Погромщики оправились и перешли в наступление, а на подмогу им уже спешили казаки.

Воспользовавшись временным замешательством нападавших, наши товарищи отступили к зданию Волжско-Камского банка, выходившему на площадь. Из банка мелкими группами, по два-три человека, они вышли через задние двери во двор и оттуда на соседние улицы.

В тот же вечер было назначено собрание Екатеринбургского комитета с активом организации.

Многие из нас шли на Верх-Исетский завод, где проводилось собрание, с поникшими головами. После жестокого, поражения, нанесенного нам черносотенцами, тяжко было смотреть друг другу в глаза, кое-кому казалось, что все потеряно.

Впервые я увидела тогда Якова Михайловича в момент поражения, в минуту неудачи. И вот тогда, пожалуй, мне до конца, стало ясно, почему так быстро признали его уральцы. Яков Михайлович вел собрание, и ни тени растерянности не было ни в одном его слове, жесте. Он был спокоен и бодр. Начал Яков Михайлович с того, что указал нам на недопустимость вешать нос из-за отдельных поражений. Революция-то на подъеме, говорил он, революция нарастает, и разгром отдельного митинга ничего не может изменить.

С большевистской прямотой: Яков Михайлович вскрыл причины нашей неудачи. Он сказал, что винить нам, кроме самих себя, некого. Кто, в самом деле, виноват, что наиболее сильный рабочий коллектив Екатеринбурга - Верх-Исетский завод, который мог бы разогнать погромщиков, из-за плохой организации дела опоздал на митинг? Особо подчеркнул Яков Михайлович недостаточную готовность, нерешительность и слабость боевой дружины.

С ядовитым сарказмом обрушился Яков Михайлович на одного из боевиков, Ивана Бушена, потрясенного тем, что своим выстрелом он ранил черносотенца, и закатившего в начале собрания настоящую истерику.

- Ты, что же, Ванюша, - говорил Яков Михайлович, - революцию, в белых перчаточках хочешь делать? Без крови, без выстрелов, без поражений? Тогда, голубчик, ступай к либералам, с рабочими тебе не по пути!

Собрание прошла спокойно, по-деловому. Было решено направить в боевую дружину лучшие силы. Начальником боевой дружины назначили Федора Федоровича Сыромолотова.

В дни, погрома Яков Михайлович был как никогда собран, подтянут, во всю нашу работу вносил атмосферу спокойствия, уверенности. Он не давал товарищам впадать в панику, старался извлечь уроки из временных поражений. Выступление черной сотни против мирной демонстрации многим открыло глаза. Сговор между погромщиками, полицией и духовенством вызвал возмущение не только среди рабочих, но и в широких общественных кругах, среди интеллигенции и даже части либеральной буржуазии. Всколыхнулись самые глубокие, стоявшие ранее в стороне от общественного движения низы. Желание во всем разобраться, понять суть происходящих событий было огромно. Обстановка все более благоприятствовала развертыванию работы в массах. Так было по всей России, так было и у нас на Урале.

"Условия деятельности нашей партии коренным образом изменяются, - писал в эти дни Ленин. - Захвачена свобода собраний, союзов, печати... необходимо использовать самым широким образом теперешний, сравнительно более широкий простор".

В Екатеринбурге началась полоса открытых многолюдных митингов и собраний, народ валил на них валом. Екатеринбургский комитет учитывал обстановку, руководствовался указаниями Ленина и все шире развертывал работу. Два больших театра в городе фактически оказались в руках комитета РСДРП.

Первая неудача с митингом научила нас предусмотрительности, заставила лучше и тщательнее готовить каждое выступление. Теперь перед каждым митингом заранее намечались ораторы, распределялись темы выступлений, организовывалась охрана. Помещение всегда заполнялось до отказа, преимущественно рабочими и крестьянами. Яков Михайлович не пропускал ни одной возможности выступить перед многолюдным собранием, выступал чуть ли не ежедневно, а нередко и по нескольку раз в день. Он выступал не только перед рабочими, но и на собраниях городских мещан, а то и приказчиков, учитывая тягу самых широких слоев населения к борьбе за демократические преобразования. Но на первом плане всегда оставался, конечно, пролетариат.

Говоря о повседневной борьбе рабочих за улучшение экономического положения, Яков Михайлович подчеркивал связь ее с политической борьбой русского пролетариата, разъяснял программу социал-демократии, горячо призывал готовиться к решающей борьбе с самодержавием.

Как верный ученик Ленина, он развертывал перед слушателями перспективы перерастания буржуазной революции в революцию социалистическую, говорил, что демократическая республика "...лишь этап на пути осуществления конечных целей социал-демократии - замены капиталистических производственных отношений социалистическими".

Слушали Андрея затаив дыхание, слушали Батурина, Черепанова, Авейде, других большевиков. В эти дни десятки тысяч уральских рабочих и крестьян в первый раз услышали правдивое большевистское слово. У многих из них жизнь повернулась по-новому. Те из молодежи, кого ранее увлекали трескучие фразы эсеров и анархистов, после социал-демократических митингов брались за социал-демократическую литературу, поворачивались спиной к эсерам и анархистам. Пользуясь "свободами", Екатеринбургский комитет большевиков, руководимый Я. М. Свердловым, собирал тысячи уральских рабочих и крестьян под боевое ленинское знамя. Влияние большевиков росло на глазах.

Яков Михайлович нередко бывал на заводах, выступал перед рабочими непосредственно в цехе. Вот как описывает одно из таких выступлений бывший рабочий Верх-Исетского завода старый большевик П. З. Ермаков:

"На Верх-Исетском заводе в листовом цехе собрался митинг, человек более двухсот. Корпус был длинный. Хоть весь завод собирай. Никаких механизмов нет, только железо лежит в тюках. Здание светлое, одна сторона кругом в рамах.

Собрались прямо после работы. Митинг открылся. Предоставили слово Андрею.

Его внимательно слушали, очень уважали Андрея. Я заранее расставил патрули по всем проходным, чтобы полиция нас врасплох не застала. Рабочие вооружились кто железиной, кто камнем, кто чем. Кой-кто из дружины имел браунинги. У меня был маузер. Вдруг вбегают, кричат: "Полиция!"

Мой брат, Алексей Захарович, схватил одежду рабочую, шапку, закутал Андрея, подмазал его маленько и через котлы, через задний двор и заднюю проходную будку вывел его на Китайскую гору".

Популярность Андрея среди рабочих росла с каждым днем. Он стал не только любимым оратором, но и признанным председателем всех крупных митингов и собраний. А председатель он был незаурядный. Несколькими спокойными словами он мгновенно утихомиривал разбушевавшиеся страсти, своим могучим голосом перекрывал любой крик и шум наших противников, пытавшихся сорвать собрание.

Как-то в конце ноября 1905 года эсерам удалось захватить Екатеринбургский городской театр. Они широко разрекламировали свой митинг. Рабочие пришли охотно, и помещение быстро заполнилось до отказа. По сцене самодовольно расхаживал вырядившийся в красную шелковую косоворотку местный эсеровский "лидер" и потирал руки, предвкушая успех. Как только водворилась тишина, он открыл собрание и предложил избрать председателем одного из самых "почтенных" эсеров Екатеринбурга. Но не тут-то было!

- Долой! - гремел зал. - Товарища Андрея председателем, Андрея, Андрея!

- Позвольте, - лепетал растерявшийся эсер, - это наш митинг. Мы, эсеры...

Голос его тонул в нарастающем гуле.

- Председателем Андрея! - неслось со всех сторон.

Свердлов появился на трибуне, и зал разразился аплодисментами. Яков Михайлович по-хозяйски, как ни в чем не бывало повел собрание, в конце которого единодушно была принята большевистская резолюция. Таких случаев было немало.

Охрана митингов и поддержание порядка на них были возложены на боевую дружину.

После печального урока, данного нам 19 октября черносотенцами, работа дружины была перестроена. Руководствуясь решениями III съезда партии, обязавшего все партийные организации "принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата", Екатеринбургский комитет возглавил всю деятельность боевой дружины. Работа по вооружению рабочих развернулась во всю ширь. В отряды были направлены наиболее стойкие, надежные партийные работники.

Яков Михайлович тщательно наблюдал за организацией и обучением боевой дружины, за подбором кадров боевиков. Дружинники не ограничивались тренировкой в стрельбе, как раньше, но изучали тактику уличного боя, технику вооруженной борьбы. Все женщины, члены партии, проходили курс первой: медицинской помощи, практиковались в больницах.

III съезд партии призвал партийные организации приступить "к выработке плана вооруженного восстания". План восстания был составлен и у нас, в Екатеринбурге. Оружие добывалось при помощи сочувствовавших нам инженеров с Ижевского оружейного завода, причем перевозка его производилась так конспиративно, что не было случая, когда транспорт с оружием попал бы в руки полиции.

Крупные партии оружия поручалось провозить наиболее смелым, находчивым товарищам. Как-то одному товарищу пришлось везти большую, тяжелую корзину с оружием, поднять которую было не под силу одному человеку. Тогда наш боевик вырядился богатым купцом, раздобыл свадебное убранство для одной из девушек - работника партийной организации, игравшей роль невесты. "Молодые" сложили оружие в объемистый сундук, в какие укладывали приданое купеческие дочери. На вокзале "купец" подозвал носильщиков, обещал им щедро заплатить и предупредил, чтоб они были поосторожней, так как в сундуке хрусталь, серебро и другая ценная утварь. Взявшись под руки, весело улыбаясь, шли разряженные товарищи за носильщиками, жандармы им козыряли, никому и в голову не приходило, что за "приданое" лежит в богатом купеческом сундуке.

Результаты перестройки работы дружины сказались быстро. Дружинники так решительно пресекали всякие попытки сорвать наши собрания, что черносотенцы вскоре стали не на шутку бояться дружинников. Дисциплина дружины и ее вооружение - многие дружинники имели даже винтовки - производили надлежащее впечатление даже на полицию.

Однажды группа пьяных погромщиков пыталась ворваться в Верх-Исетский театр, где шел большевистский митинг. Бывшие настороже дружинники моментально окружили черносотенцев, угрожая оружием, загнали их в холодную пустую комнату, продержали там несколько часов и выпустили только тогда, когда митинг окончился и театр опустел.

Весь октябрь и ноябрь 1905 года Яков Михайлович почти безвыездно работал в Екатеринбурге. Екатеринбургский комитет за это время провел большую работу по подготовке кадров пропагандистов и агитаторов из среды рабочих и учащейся молодежи, создал крепкую боевую дружину, развернул профсоюзную работу, организовал Совет рабочих депутатов. Число членов партии росло изо дня в день. Рабочие почувствовали силу организации, лучшие, передовые из них вступали в партию.

В городе ранее существовала сеть кружков разных типов. Теперь все кружки повышенного типа объединили и по инициативе Якова Михайловича создали рабочий университет, или партийную школу, как ее по-разному тогда называли. Человек тридцать пять, отобранных из рабочих кружков и из учеников Уральского горного училища, изучали в этой школе программу и тактику партии, политическую экономию, историю рабочего движения на Западе. Одним из основных преподавателей университета был Н. Н. Батурин. Он читал историю рабочего движения. Яков Михайлович вел занятия по тактике и программе партии. Вся теоретическая подготовка пропагандистов была насыщена актуальным политическим содержанием.

Среди рабочих и ремесленников города ширился интерес к профессиональным союзам, которых до 1905 года на Урале было очень мало. Комитет всемерно поддерживал этот интерес, помогал организовать новые профессиональные союзы. Яков Михайлович неустанно разъяснял рабочим, каким мощным оружием в борьбе против капиталистов является объединение рабочих в профессиональные союзы. Он говорил: "Рабочие должны организоваться в союзы по профессиям для защиты своих профессиональных интересов. Эти союзы должны поставить своею целью борьбу с капиталом за лучшие условия труда".

В октябрьские дни, в разгар борьбы с царизмом, повсеместно стали создаваться Советы рабочих депутатов.

Екатеринбургский Совет был создан и начал свою работу под руководством Якова Михайловича. На многолюдном митинге Свердлов призвал рабочих всех екатеринбургских заводов послать своих представителей в Совет. "Избирайте от каждых 50-100 человек по одному депутату, и пусть они наметят план борьбы, - писал Яков Михайлович в воззвании Екатеринбургского комитета РСДРП к рабочим. - В единении ваша сила. Составьте Совет рабочих депутатов и поручите ему руководить вашей борьбой".



В дни "свобод" изменился и наш быт, что было особенно важно для Михаила Вилонова, Николая Николаевича Батурина и Якова Михайловича, так как они были, пожалуй, самыми бездомными и неустроенными из всех нас - екатеринбургских комитетчиков.

Яков Михайлович приехал в Екатеринбург с подложным паспортом. Профессиональному революционеру паспорта приходилось менять часто, не только при переезде из города в город, но нередко и в одном городе при неизбежных переменах квартир. Постоянного жилья у Якова Михайловича не было, одежда у него была ветхая, питался он кое-как, где и чем попало.

Когда полицейский гнет после царского манифеста несколько ослаб, группа членов Екатеринбургского партийного комитета решила объединиться и зажить коммуной. Поселились мы в Верх-Исетском поселке, возле завода. Участниками нашей коммуны, кроме Якова Михайловича и меня, были Н. Н. Батурин, М. О. Авейде, Михаил Вилонов, Крысин (Леший), еще кое-кто из товарищей. Кроме того, постоянно жили товарищи, приезжавшие из различных городов и с заводов Урала. Жили мы без прописки. Хозяин дома сочувствовал революционерам и охотно предоставил нам помещение.

Совместная жизнь дала возможность наладить быт и организовать более или менее регулярное питание. Товарищи, недавно перенесшие тяжелое тюремное заключение, подвергавшиеся побоям и пыткам - Батурин и Вилонов, - могли хоть немного окрепнуть.

В жизни нашей коммуны строжайше соблюдалась неписаная конституция. На каждый день назначалось двое дежурных, в обязанность которых входила уборка квартиры, занимавшей два этажа, и приготовление обеда и чая. Дежурили все члены коммуны по очереди. Мне постоянно приходилось дежурить в паре с Николаем Николаевичем Батуриным, и хлебнула же я с ним горя!

Николай Николаевич был образованнейший марксист, прекрасный, чуткий товарищ. Человек он был скромный, большой души, и все мы его горячо любили. Но в практической жизни он был неправдоподобно рассеян!

Никогда нельзя было предугадать, что именно "отчудит" наш Николай Николаевич. То, ставя самовар, он насыпал его доверху раскаленными углями и принимался усердно раздувать, забыв налить воду, и самовар распаивался. То ставил на плиту кастрюлю с супом, клал все, что надо, наливал воду, а потом забывал о кастрюле, и суп выкипал.

Но коммуна имела не только бытовое значение. Она стала подлинной штаб-квартирой комитета и намного облегчила работу. Теперь не надо было бегать друг за другом по городу, все регулярно собирались, сообща обсуждали наиболее важные вопросы, принимали нужные решения. Каждый день подводился итог проделанной работы и намечались планы на завтра.

С утра сюда приходили пропагандисты, агитаторы, боевики, рабочие - все, у кого было дело к комитету.

По вечерам квартира пустела. Все расходились по рабочим собраниям, по митингам. А по ночам многие, и в первую очередь Яков Михайлович, садились за книги.

К сожалению, наша коммуна просуществовала всего около двух месяцев, после чего нам вновь пришлось перейти на нелегальное положение и скрываться в разных местах.


В декабре 1905 года в небольшом финском городе Таммерфорсе большевики собрались на свою партийную конференцию. На конференции были представлены многие партийные организации России. Руководил работой конференции Ленин.

Уральские большевики избрали своим делегатом на Таммерфорсскую конференцию Я. М. Свердлова. Помню, как покидал он Екатеринбург, отправляясь в Таммерфорс. Впервые представилась Якову Михайловичу возможность участвовать в общероссийской конференции большевиков. Впервые мог он осуществить свою заветную мечту - встретиться с Лениным, вождем и учителем. Об этой встрече больше всего мечтал Яков Михайлович, о Ленине он беспрестанно говорил перед отъездом. Но мечтам его на этот раз не суждено было сбыться. В дороге Свердлова захватила вспыхнувшая по всей стране всеобщая железнодорожная забастовка. Яков Михайлович задержался в пути и прибыл в Таммерфорс, когда конференция уже закончилась и большинство делегатов разъехалось. Уехал и Ленин.

На обратном пути на Урал Свердлов стал очевидцем последних дней героического восстания московского пролетариата. Яков Михайлович выступал на многолюдных собраниях, в частности в "Аквариуме", но задерживаться в Москве он не мог - надо было скорее возвращаться на Урал.

В эти дни и на Урале разыгрался один из самых выдающихся эпизодов борьбы уральских рабочих с царизмом в революции 1905 года. 9 декабря стали крупнейшие на Урале мотовилихинские казенные пушечные заводы. По призыву Пермского комитета партии рабочие Мотовилихи дружно присоединились ко всеобщей политической стачке. Забастовка переросла в восстание. Губернские власти перетрусили не на шутку. 12 декабря управляющий Пермской губернией Стрижевский в панике доносил шифрованной телеграммой управляющему министерством внутренних дел:

"В Мотовилихе рабочие, руководимые революционерами, поддерживая железнодорожную забастовку, прекратили работы, захватили в свои руки завод, коим самовольно распоряжаются. Население призывается к вооруженному восстанию; ходят группы заводских парней, вооруженных ружьями. Полицейская власть бессильна..."

Было приказано любой ценой "водворить порядок" на мотовилихинских заводах. Против восставших рабочих были брошены полиция, казаки, войска. Два дня длилась героическая борьба рабочих против во много раз превосходивших сил противника. Но слишком неравны были силы. Мотовилихинское восстание было залито кровью. Лучшие люди Мотовилихи, вожаки мотовилихинских рабочих или погибли в боях, или были схвачены и брошены в тюрьмы. Спастись удалось одиночкам. Социал-демократическая организация Мотовилихи была разгромлена, начался разгром всей пермской организации.

Известия о мотовилихинских событиях дошли до Якова Михайловича, когда он был еще в Москве.

Поражение Декабрьского восстания в Москве, разгром восставших в Мотовилихе, повсеместный переход царского правительства в наступление на рабочий класс свидетельствовали о переломе в ходе революции. Было ясно, что царизм мобилизовал на подавление революции все силы.

Большевики, возглавляемые Лениным, трезво анализировали события. Они говорили, что революция была огромной школой для русского и международного пролетариата, показала силу и слабости русского рабочего класса, что из революционных событий надо извлекать все уроки, готовясь к грядущей борьбе за власть. Без паники, без растерянности, медленно и с боями отступали рабочие и крестьяне под озверелым натиском царизма и буржуазии.

Нужно было быстро перестроить партийные организации, готовить партию, рабочий класс, весь народ к новым, решающим битвам. Эти сложнейшие вопросы во весь рост встали перед Я. М. Свердловым во время его пребывания в Москве, они заполняли его мысли в долгие часы утомительного пути из Москвы на Урал. Положение было исключительно сложным.

"Российская социал-демократическая партия переживает очень трудный момент, - писал в феврале 1906 года Ленин. - Военное положение, расстрелы и экзекуции, переполненные тюрьмы, измученный голодом пролетариат, организационный хаос, усиленный разрушением многих нелегальных опорных пунктов и отсутствием легальных, наконец, споры о тактике, совпавшие с трудным делом восстановления единства партии, - все это неминуемо вызывает известный разброд партийных сил".

Яков Михайлович Свердлов всецело руководствовался ленинской оценкой текущего момента. Всю свою волю и энергию он сосредоточил на скорейшей перестройке уральской партийной организации. Он думал о том, как вывести из-под удара выросшие в революционных боях кадры партийной организации, как обеспечить наиболее безболезненный переход к нелегальным формам работы и получше расставить людей для борьбы в новых, более сложных условиях.

Уже по пути в Екатеринбург у Якова Михайловича сложился в голове план коренной перестройки уральских партийных организаций соответственно изменившимся условиям.

А Екатеринбург доживал последние дни конституционных иллюзий. Открытые митинги и собрания прекратились, выступать на публичных митингах большевики уже не могли.

Доклад о московских событиях Яков Михайлович сделал еще на широком партийном собрании, но это было последнее такое собрание в те годы.

Повальные обыски и аресты начались в Екатеринбурге в январе 1906 года, но нас они не застали врасплох.

Первый удар жандармы и полиция намеревались нанести нашей штаб-квартире, коммуне, рассчитывая сразу обезглавить комитет. Силы были мобилизованы немалые. Однажды ночью в Верх-Исетский поселок нагрянули жандармы, полиция, казаки. Весь квартал, где находилась коммуна, был оцеплен. Приостановили все движение на прилегающих улицах. Несмотря на позднее время, за оцеплением собирались толпы рабочих, и весть о налете на следующий же день разнеслась по городу.

На штаб-квартиру повели организованный штурм. "Стратеги" от жандармерии немало, видимо, постарались, составляя план операции. Пока одна группа полицейских ломилась в ворота, другие перелезали через забор и со всех сторон кидались на приступ. Уйти из дому не мог ни один человек. Пристав, руководивший налетом, заранее потирал руки и предвкушал похвалы начальства за поимку всего руководства большевистской организации Екатеринбурга. Ведь хорошо было известно, что все мы находились длительное время в этом доме.

Какова же была ярость пристава, когда дом оказался пустым! Не только никого из нас, но и ни единого клочка бумаги обнаружить в доме не удалось.

Своим провалом полиция была целиком обязана предусмотрительности Якова Михайловича Свердлова. Сразу же по приезде из Москвы он приступил к переводу организации на нелегальное положение, и начал он, естественно, с актива. По предложению Якова Михайловича возле штаб-квартиры было сначала организовано дежурство, а затем мы все перебрались на различные конспиративные квартиры, и гостеприимный дом опустел.

Работа по переводу организации на нелегальное положение облегчалась тем, что мы никогда особо не обольщались конституционными "свободами". Яков Михайлович неустанно разъяснял нам, что до окончательной победы революции далеко, что в ходе событий могут быть всевозможные повороты, к которым всегда надо быть готовыми. Государственный строй, говорил Яков Михайлович не в меру увлекавшимся товарищам, не изменился, помещичье-самодержавный режим с его бюрократией не ликвидирован. Охранка, полиция, тюрьмы не уничтожены, значит, и мы не имеем права ликвидировать наш нелегальный аппарат. Указания Якова Михайловича вытекали из установок Ленина, постоянно и настойчиво подчеркивавшего даже в дни наибольшего подъема революции, что нельзя чрезмерно увлекаться дарованными царем "свободами" и преждевременно говорить о ликвидации конспиративного аппарата партии.

Екатеринбургская партийная организация, руководствуясь указаниями Ленина, всемерно использовала легальные возможности, но сохраняла и нелегальный аппарат. В состоянии постоянной готовности поддерживались конспиративные и явочные квартиры, отрабатывались система связи, пароли, все мы были готовы в любой момент к переходу на нелегальное положение.

Екатеринбург к этому времени фактически уже становился центром всей партийной работы на Урале, поставщиком партийных кадров для многих уральских партийных организаций. Уделяя большое внимание подготовке организаторов, пропагандистов, агитаторов, создавая партийную школу в Екатеринбурге, Яков Михайлович думал обо всем Урале, а не только об одной екатеринбургской партийной организации.

По возвращении из Москвы Яков Михайлович сразу приступил к решительному перераспределению партийных кадров, к перестановке работников. Предложенный им план был детально рассмотрен и полностью одобрен Екатеринбургским комитетом партии.  

Екатеринбургских большевиков, прошедших хорошую школу партийной работы, разослали в разные города и на различные заводы Урала. На смену им вызвали товарищей из других уральских городов.

Переброска, с одной стороны, способствовала укреплению местных партийных организаций, а с другой - сохраняла партийные кадры от преследования полицейских ищеек и от провала. Товарищи ехали на места, где они не были известны жандармам и шпикам, охранка теряла их след, и на новом месте они могли действовать спокойнее и увереннее. Революционная работа продолжалась без перебоев. Такого большого и смелого перераспределения партийных сил Урал еще не знал.

Когда екатеринбургская организация подвела итоги работы за последние месяцы, все единодушно признали, что работа проделана немалая. В организации сложились надежные группы пропагандистов из рабочих и группы боевиков, выделились хорошие организаторы на заводах. Эсеры окончательно потеряли авторитет в рабочей среде. Настроение рабочих масс, несмотря на начинающиеся репрессии, было бодрое. Надежда на конечную победу глубоко жила в сердцах рабочих.

После неудачной попытки захватить нашу штаб-квартиру местные власти начали проводить обыски по всему городу. Чтобы устрашить большевиков и всех, кто им сочувствовал, первые обыски производились с участием казаков. Оцепляли не только отдельные дома, но и целые кварталы. Прямо на улицах хватали множество людей, непричастных к революционной работе. Город был объявлен на военном положении. Полиция лихорадочно искала Андрея. Но все ее усилия были тщетны. В конце концов за голову Андрея была назначена награда - пять тысяч рублей, сумма по тем временам огромная. Однако и это не помогло. Ловко ускользая от расставленных повсюду сетей, сбивая со следа шпиков и вызывая неистовую злобу у жандармского начальства, Андрей оставался неуловимым. И хуже всего для полиции и жандармов было то, что он не исчез, не забился куда-нибудь в нору, не отсиживался в бесплодном ожидании лучших времен, а вел кипучую и энергичную работу, руководил всей деятельностью партийной организации, неустанно звавшей рабочих на борьбу с самодержавием.



Между тем вопрос о дальнейшем пребывании Якова Михайловича в Екатеринбурге волновал всех работников комитета. С каждым днем ему становилось все труднее и опаснее оставаться в городе. Ведь время "свобод" кончилось! Условия изменились. Если в период всеобщего революционного подъема можно было пренебречь тем, что местная охранка хорошо знала того или иного большевика, то теперь, когда реакция перешла в наступление и каждого из нас в любую минуту могли схватить, не считаться с этим было нельзя.

Все шпики Екатеринбурга, все филеры были мобилизованы на розыски Андрея. Их усердие подогревала обещанная награда. Да и не в них одних было дело. Слишком многие слышали товарища Андрея на митингах и собраниях в дни "свобод", слишком много екатеринбуржцев знало его в лицо, и в любой момент он мог быть опознан и задержан.

Якова Михайловича, конечно, тщательно оберегали. Мало кто знал, где он бывает, где ночует, с кем встречается. Каждая встреча проводилась при строжайшем соблюдении всех правил конспирации. Никогда и никому заранее не давался адрес, не обусловливалось место встречи. Тех, с кем нужно было повидаться Якову Михайловичу, проводили на явку особо доверенные товарищи. И все же оставаться ему далее в Екатеринбурге было слишком рискованно.

Взвесив все, комитет решил, что Андрею пора покинуть Екатеринбург и перебраться в Пермь. В Перми мало кто знал Якова Михайловича в лицо (хотя имя Андрея и там было известно), следовательно, меньше было вероятности, что его там обнаружат. Впрочем, это подсказывали и интересы работы.

Фактически к 1906 году Яков Михайлович возглавил работу уже по всему Уралу. Теперь он постоянно ездил по различным городам Урала, бывал на удаленных от крупных городов заводах, направлял всю деятельность уральской партийной организации. Сплочению ее он придавал первостепенное значение. Сейчас все предпосылки к организационному объединению большевиков Урала были созданы, во все основные пункты были направлены крепкие работники, и надо было завершить оформление областной организации.  

Пермь тогда была губернским центром Урала. Почти весь Урал по административному делению входил в состав Пермской губернии, вблизи Перми находился крупнейший на Урале Мотовилихинский завод, и основывать областной партийный центр целесообразнее всего было тогда в Перми.

Вопрос был решен. Однако практически осуществить принятое решение было не так просто.

Прежде всего надо было снабдить Якова Михайловича надежными документами. Мы сами на Урале паспортов не изготовляли и пользовались обычно чужими паспортами, которые нам предоставляли сочувствовавшие партии, но находившиеся вне подозрения люди, чаще всего из числа либеральных интеллигентов. Некоторые из нас поддерживали личные отношения с такими либералами, и те охотно отдавали свои паспорта, вручавшиеся нелегалам по усмотрению комитета. Владелец паспорта через какое-то время заявлял о пропаже, платил штраф, получал новый, а по его паспорту в другом городе жил подпольщик. Облегчалась передача паспорта тем, что фотографий на них тогда не было.

Якова Михайловича снабдили паспортом, который пожертвовал комитету сын классной дамы Екатеринбургской женской гимназии, студент Петербургского университета Лев Герц. С этим паспортом Яков Михайлович и должен был выехать в Пермь. Но как выбраться из Екатеринбурга? В городе был всего один небольшой вокзал, где и надо было садиться на поезд, идущий в Пермь. Народу на вокзале бывало обычно мало, зато постоянно торчал специальный жандарм, прекрасно знавший приметы Андрея и неоднократно видавший его в дни "свобод". Он пристально осматривал публику, и миновать его было трудно. Вот этого-то жандарма и надо было как-то убрать во время посадки на поезд или хотя бы отвлечь его внимание. Эта задача была возложена на одного из самых ловких наших товарищей.

В назначенный день "взявший на себя" жандарма товарищ появился на вокзале. Он был одет в прекрасную барскую шубу с бобровым воротником. Из-под распахнутой шубы виднелся дорогой костюм, на внушительном животике поблескивала золотая цепочка. Все необходимое мы одолжили у одного богатого либерала, который сочувствовал революционерам и кое в чем помогал нам. Конечно, он не знал, какую службу сослужит в этот день одолженное им "обмундирование".

Небрежно постукивая по полу дорогой тростью с набалдашником слоновой кости, "барин" величественно вошел в зал первого класса и поманил пальцем вытянувшегося в струнку жандарма:

- Эй, любезный! Возьми-ка билет первого класса до Перми, да живо. Сдачи не надо!

Весь внешний облик, манеры, тон "барина", пухлый бумажник, который он небрежно вынул из кармана, давая деньги на билет, произвели на жандарма неотразимое впечатление. К тому же щедрый "барин" снисходительно кивнул в сторону буфетной стойки и разрешил жандарму выпить пару рюмок коньяку, швырнув буфетчику несколько серебряных монет.

Преисполненный рвения жандарм рысью кинулся к кассе, растолкал толпившихся возле окошечка пассажиров и сунул деньги кассиру. Надо сказать, что полицейские, жандармы и прочие "блюстители порядка" охотно и часто выполняли подобные поручения богачей.

Как ни энергично действовал жандарм, возня с билетом отняла у него минут пять-десять, а в это время неуловимый Андрей, повязанный платком, как человек, страдающий зубной болью, незаметно проскользнул к подошедшему поезду. В предотъездной толкучке "барин" передал билет другому товарищу, тот - Андрею, раздался третий звонок, паровоз дал прощальный гудок, и Свердлов благополучно покинул Екатеринбург, воспользовавшись билетом, купленным ретивым служакой - жандармом.

Мне было поручено подготовить пристанище в Перми. Выехав из Екатеринбурга на несколько дней раньше Якова Михайловича, я на первое время сняла номер в пермской городской гостинице - номерах, как тогда называли подобные гостиницы. Как и у Якова Михайловича, у меня были документы на чужое имя, и, пользуясь тем, что в Перми нас мало кто знал, мы могли рискнуть и остановиться в номерах на неделю-другую, хотя подпольщики, как правило, гостиницами не пользовались. К гостинице пришлось прибегнуть потому, что надежных конспиративных квартир партийная организация в Перми не имела, а помещать Якова Михайловича на квартире, которая была или могла оказаться на примете у полиции, было недопустимо.

Поселились мы с Яковом Михайловичем вместе, как до этого вместе жили в Екатеринбурге. Мы не оформляли официально наших отношений, да и нелегко было революционеру в царской России узаконить свой брак. Церкви, церковного брака мы, конечно, не признавали. Я уж не говорю о том, что стоило человеку, находившемуся на нелегальном положении, жившему по чужим документам, попытаться прибегнуть к церковному обряду и назвать свое настоящее имя, как его немедленно бы схватили.

Нас, однако, мало тревожило, что брак наш не был узаконен церковью. Наша семья была неизмеримо крепче тысяч семей, оформленных по всем законам царского времени. Отсутствие "законного" брака тяжело сказывалось лишь тогда, когда нас разлучали жандармы и мы лишены были возможности видеться, лишены права помогать друг другу.

Такова уж была судьба профессиональных революционеров.

По новому распределению партийных обязанностей на Якова Михайловича, помимо руководства работой по всему Уралу, было возложено налаживание организации в Перми и Мотовилихе, а я должна была заниматься только Пермью.

После разгрома декабрьского вооруженного восстания в Мотовилихе пермская тюрьма была переполнена. Полиция не церемонилась. Рабочих, раненых во время декабрьских боев, сажали за решетку, швыряли в холодные, сырые камеры. Оставшихся на воле членов партии можно было пересчитать по пальцам. Жандармы разгромили почти все явочные квартиры, все перевернули вверх дном.

Из всего комитета РСДРП уцелел только один товарищ, молодой мотовилихинский рабочий Миша Туркин, носивший довольно мудреную партийную кличку "Трататон". С ним первым и встретился Яков Михайлович сразу по приезде в Пермь. Встреча произошла в гостинице, и вот как запомнилась она Туркину: "В феврале приехал из Екатеринбурга Михайлыч - Свердлов и его жена Ольга - Новгородцева². Встретил я их, помнится, в номерах. Михайлыч выглядел как истый джентльмен: крахмальный воротничок, манжеты и все остальное. Но под этой показной стороной я сразу почувствовал хорошего друга-товарища, с которым можно обо всем говорить. Впоследствии я убедился, насколько умел он очаровывать, привлекать к себе товарищей. К работе он приступил с места в карьер".

Казалось, что после тяжкого разгрома быстро возобновить работу невозможно, надо какое-то время выждать. Но тем и сильно рабочее движение, что не только победы, но и жестокие поражения собирали под знамена партии лучших представителей рабочего класса, осознавших в дни поражений, что такое царское самодержавие, какова на деле "царская милость".



Сразу же по приезде в Пермь Яков Михайлович приступил к собиранию сил, к восстановлению большевистской организации в Мотовилихе. В то же время он не упускал из поля зрения и Пермь, заводы Лысьвы, Чусовой, Кизела. Все нити общеуральской работы тянулись к нему, под его руководством все шире разворачивалась подготовка уральской областной партийной конференции.

Встретившись в первый же день после приезда с Туркиным, Яков Михайлович вместе с ним пешком отправился в Мотовилиху, где на квартире мотовилихинского рабочего Кайгородова провел небольшое собрание, в котором участвовало пять-шесть человек. Каждому из присутствовавших он дал задание приступить к восстановлению связей с уцелевшими участниками большевистской организации и вовлечению новых людей из числа тех, кто хорошо проявил себя в дни восстания и после его разгрома.

Через несколько дней на другой квартире, у П. М. Обросова, Яков Михайлович провел более широкое собрание, на котором четко поставил задачу создания крепкой нелегальной организации в Мотовилихе. На этом собрании он набросал на листе бумаги схему построения организации, объяснив, какова должна быть ее структура и как надлежит осуществлять связь между отдельными участниками.

Затем последовал ряд коротких собраний с участием мотовилихинских партийцев и представителей революционно настроенной молодежи. Каждого из них Яков Михайлович подробно инструктировал. Он рассказывал, как надлежит беседовать с рабочими, на что обращать внимание, какие вопросы прежде всего затрагивать. Во все цехи завода Яков Михайлович направлял лично им проинструктированных людей.

Миша Туркин в первые дни работы Якова Михайловича в Мотовилихе был его ближайшим помощником. Туркин знал Мотовилиху как свои пять пальцев, знал все входы и выходы, всех уцелевших большевиков, многих рабочих, знал также в лицо шпиков пермской охранки, что было далеко не лишним. Это помогало своевременно обнаружить слежку.

Встречался Яков Михайлович с Туркиным обычно ранним утром, и они появлялись в Мотовилихе, пока филеры не выходили еще на посты. Шли они, конечно, порознь, никогда на улице друг с другом не заговаривали, будто не замечали друг друга, и никто со стороны не мог заподозрить, что эти два человека знакомы и тесно связаны.

После первых же встреч с узким активом Яков Михайлович стал знакомиться с мотовилихинскими рабочими. Он шел из одной рабочей квартиры в другую, подбадривал людей, вселял в них веру в собственные силы, в грядущую, победу пролетариата. Вскоре и среди мотовилихинских рабочих он стал таким же близким, своим, как был в Сормове, Казани, Екатеринбурге.

Организация быстро набирала силу. Арестованных партийных работников заменила молодежь. Стягивались товарищи из других городов. В Мотовилихе Яков Михайлович встретил старых друзей-сормовчан: Ваню Чугурина³, Гришу Котова, Ваню Савинова, скрывшихся из Нижнего после поражения сормовского восстания, и проживавших в Мотовилихе на нелегальном положении.

После приезда Свердлова большевистская организация Мотовилихи зажила полнокровной жизнью.

Ранней весной в лесу, за полноводной Камой, мотовилихинцы провели первую после 1905 года массовку, на которую собрались десятки рабочих Мотовилихи и члены боевой дружины РСДРП. Собрание открыл мотовилихинский рабочий большевик Вася Фролов, предоставивший слово для доклада об уроках Декабрьского восстания и текущем моменте "товарищу Михалычу". Вот как вспоминает это собрание Клаша Кирсанова⁴: "Казалось, перестали шелестеть сосны. Глаза всех впились в лицо Михалыча. Он стоял на коленях в кругу собравшихся, присевших тоже кто на корточки, кто прямо на землю. Глаза Михалыча, лучистые, глубокие, из-за стекол пенсне смотрели в лица всем... А голос звучал призывом: "Товарищи! Наступление на самодержавие будем продолжать! Будем создавать военные организации. Товарищи члены боевых дружин! Храните и умножайте ваше оружие. Пойдем работать в войска, будем склонять армию на сторону народа!.. Да здравствует революция!" Все повторили эти лозунги".

Успешно развертывалась работа в Перми. Яков Михайлович руководил деятельностью Пермского комитета, вникая во все мелочи и детали повседневной работы. Здесь, как и в Мотовилихе, создалось надежное ядро крепких большевиков, складывалась боеспособная нелегальная организация.

Любопытно сейчас читать документы охранки того периода. "Спокойствие водворилось лишь видимое, - вынуждена была констатировать пермская охранка. - Деятельность преступного сообщества, именующего себя ПК РСДРП... не только не прекратилась, но стала принимать все более широкие размеры".

Охранка установила и виновника этого оживления в работе пермской организации большевиков. Начальник Пермского охранного отделения писал в Пермское жандармское управление, что в 20-х числах января 1906 года в Пермь приехал "из Екатеринбурга, для постановки новой организации (Пермского комитета РСДРП), в качестве организатора некий "товарищ Андрей Михайлович...", которому удалось "в короткое относительно время сорганизовать довольно серьезную организацию... поставив несуществовавшие здесь ранее военную и типографскую технику, и присоединить к комитету "боевую организацию".

Охранка не ошибалась. Оживилась вся партийная работа. В комитете было проведено четкое распределение функций. Подготовкой пропагандистов, например, руководил А. Н. Соколов, чудесный, отзывчивый товарищ, в прошлом студент-медик, работавший в Перми в качестве профессионального революционера. Активную работу вели в комитете Ваня Чугурин, Марк Минкин, Вина Лобова, Саня Ашихмина, автор этих строк и еще ряд товарищей.

Весной 1906 года в Перми была оборудована крупная подпольная типография. Типография имела около пяти пудов шрифта, большой запас бумаги. Работали в ней переехавший из Екатеринбурга Александр Минкин (Марк), Шура Костарева и Миша Туркин. Помещалась типография сначала на Камышловской улице, а затем ее перевели на Монастырскую, во флигель, расположенный в глубине двора одного из домов⁵.

Особое значение придавал Яков Михайлович работе среди военных. Этим делом он занимался сам, а деятельным его помощником была Клаша Кирсанова, совсем еще юная, на редкость энергичная и жизнерадостная девушка. Непосредственность Клаши порой вызывала у нас смех, иногда же бывала прямо-таки опасной. Помню, как однажды, встретив меня на улице, она радостно бросилась ко мне, крича во весь голос: "Ольга, товарищ Ольга!" - и была немало удивлена, когда я невозмутимо прошла мимо, не обратив на нее никакого внимания. И лишь потом, когда мы ей разъяснили, что ее обращение ко мне на людной улице по партийной кличке да еще с добавлением "товарищ" могло провалить и меня и ее, она поняла свою оплошность. Однако работу среди солдат Клаша вела с подлинным энтузиазмом и большим мастерством. Она была превосходным агитатором и неплохим организатором. При ее непосредственном участии среди солдат Пермского гарнизона создавались социал-демократические кружки, распространялись прокламации и партийная литература.

Огромная организационная работа, проделанная Яковом Михайловичем и его многочисленными помощниками, привела к тому, что были заложены прочные основы объединения всех уральских большевистских организаций. Увенчалась она созывом в феврале 1906 года в Екатеринбурге Уральской областной конференции, завершившей организационное объединение большевистских организаций Урала. На конференции были представлены Пермская, Екатеринбургская, Нижне-Тагиль c кая, Уфимская, Вятская, Тюменская и другие уральские организации РСДРП. В работе конференции участвовали Я. М. Свердлов, Н. Н. Накоряков, М. О. Авейде, Сергей Черепанов, Алексеев - всего около двадцати пяти человек. Мне на конференции быть не удалось.

По рассказам участников конференции, проходила она под руководством Якова Михайловича. Он был автором почти всех резолюций, принятых конференцией. Эти резолюции, основывавшиеся на ленинских указаниях, насквозь проникнутые боевым большевистским духом, сыграли огромную роль в последующем развитии партийной работы на Урале. На них строилась вся работа наших агитаторов и пропагандистов.

Конференция положила начало крепкой общеуральской большевистской организации, которую не сломили последующие годы реакции.

Вновь избранный областной комитет РСДРП, следуя указаниям Ленина, энергично развернул работу по подготовке масс к новому революционному подъему. Возглавил областной комитет Яков Михайлович Свердлов.

Все более прочное место начинал занимать Урал в общепартийной жизни России. Опыт боевых организаций Урала, уставы, разработанные в Перми и на Южном Урале, были использованы Первой конференцией военных и боевых организаций РСДРП, проходившей в ноябре 1906 года в Финляндии. Средства для созыва этой конференции были даны уральской боевой организацией через одного из ее членов. На средства же большевистской уральской организации были изданы протоколы конференции.

Из двадцати участников конференции пять являлись представителями уральских организаций (Локоцков Ф. И., Кадомцев И. С., Фортунатов Е. А., Кадомцев Э. С. и Алексеев). В состав бюро, избранного на конференции, вошел и представитель Урала Э. Кадомцев.

Много сил отнимала у нас беспрестанная борьба с эсерами и меньшевиками. Влияние эсеров было подорвано на Урале еще в ходе революционных событий 1905 года. С меньшевиками дело обстояло несколько иначе. Осенью 1905 года, в дни наивысшего революционного подъема, многие из меньшевиков шли зачастую с большевиками, но после первых же поражений они поддались панике и вслед за своими вождями вопила, что не надо было браться за оружие. Меньшевики вносили смуту и дезорганизацию во всю партийную работу. Мы расходились с ними по всем коренным вопросам.

Необходимо было вести решительную борьбу с меньшевистской идеологией, вырвать из-под влияния меньшевиков те незначительные группы уральских рабочих, которые еще шли за ними. В то же время обстановка требовала единства всех сил пролетариата, и борьбу с меньшевизмом приходилось вести, оставаясь в единой организации.

Принципиальность большевиков-уральцев, сплотившихся вокруг Я. М. Свердлова, твердо стоявших на ленинских позициях, привела к тому, что в течение 1906 года меньшевики на Урале были повсеместно разбиты.

В апреле 1906 года у нас в Перми происходили выборы делегата на IV съезд РСДРП, и на них мы одержали полную победу над меньшевиками. Кандидатуры делегатов обсуждались на многолюдном собрании, состоявшемся за городом. Голосование было открытое.

Разумеется, кандидатура Якова Михайловича не вызывала никаких сомнений, но мотовилихинские рабочие решительно заявили, что ввиду начавшихся арестов Андрею уезжать нельзя.

Недавно у всех на глазах, в тяжелой обстановке Андрей заново создал в Мотовилихе сильную организацию, и в организаторский талант Андрея глубоко верили все, кому пришлось с ним поработать. С доводами мотовилихинцев согласились. Вынужден был согласиться с ними и Яков Михайлович, как ни хотелось ему побывать на съезде, как ни рвался он встретиться с Лениным. Тогда вместо Якова Михайловича делегатом съезда избрали меня. Участвовала я в работах IV съезда РСДРП под псевдонимом "Яковлев".

Проводить съезд у себя на родине, в России, мы в годы царизма, конечно, не могли, и IV съезд Российской социал-демократической рабочей партии собрался в Стокгольме, столице Швеции.

До Стокгольма мне удалось добраться не без труда. Мало того, что постоянно приходилось быть начеку, чтобы не попасть в лапы охранки, охотившейся за каждым большевиком, всяческие препятствия чинили нам также меньшевики, участвовавшие совместно с большевиками в созыве IV съезда. Нелегок был для меня и вопрос экипировки: кроме простенькой ситцевой блузки, недорогого пальтишка да платка на голову, у меня ничего не было, даже чемодана, а ехать надо было как-никак за границу. Собрав что удалось и чуть не разорив нашу скудную партийную кассу, товарищи снарядили меня в путь, и я отправилась в Петербург, где была первая явка.

Напутствуя меня, Яков Михайлович вновь и вновь подчеркивал: главное, держись Ильича! Слушай и запоминай каждое его слово. Вернешься - спросим. Смотри ничего не упусти! Предупреждал он меня и о возможных кознях со стороны меньшевиков, ухо с которыми советовал держать востро.

До Петербурга я добралась благополучно, но в Питере сразу же начались неприятности. Явка оказалась в руках меньшевиков, шедших на любые подвохи, лишь бы обеспечить себе большинство на съезде. Меня встретил какой-то довольно противный плюгавый тип, нервно теребивший свою реденькую рыжеватую бороденку и беспрестанно отплевывавшийся. С места в карьер, едва узнав, что я большевичка, он нагло заявил, что полномочий на участие в съезде с решающим голосом у меня нет, и если я на съезд и поеду, то только с совещательным голосом.

Страшно захотелось плюнуть на него и самостоятельно двинуться дальше, но следующей явки я не знала, дать ее должен был мне этот меньшевик, и приходилось с ним как-то ладить. Однако и уступать свой мандат я не собиралась. Решительно заявив, что избрана не с совещательным, а с решающим голосом, я сказала, что запрошу подтверждение избравшей меня на съезд пермской организации, до получения же подтверждения не двинусь с места.

Ответ из Перми не заставил себя ждать, и меньшевику ничего не оставалось делать, как сообщить дальнейшую явку - в Гельсингфорсе. Назвал он мне и кличку того, к кому в Гельсингфорсе я должна была обратиться: "Черт".

"Ну, - подумалось мне, - попала из огня да в полымя! Уж если ты таков, то какие же каверзы придумает этот самый "Черт" на мою голову?"

"Черт", однако, оказался чудесным товарищем, обаятельнейшим человеком, твердым большевиком-ленинцем. Принял он меня очень приветливо и попросил немного подождать в Гельсингфорсе, пока подъедет еще несколько человек, чтобы отправиться в Стокгольм не в одиночку.

Через день-два подобралась целая группа - пять человек. "Черт" снабдил нас подробными инструкциями, и мы двинулись в путь. Кроме меня, в нашей компании были делегат от Иваново-Вознесенска, назвавшийся Ретортиным (А. С. Бубнов); Михайлович (П. Тучапский) - кажется, меньшевик, с Украины; еще один товарищ, имени которого я не запомнила, и средних лет миловидная, скромная женщина, которую "Черт" представил как товарища Саблину, избранную на съезд в Казани.

Едва мы сели в Гельсингфорсе на пароход, как между нами завязалась оживленная беседа. Выяснилось, что, кроме Саблиной, никто из нас за границей ранее не бывал, и все нам было в новинку. Уж не знаю, в силу ли того, что Саблина единственная из нас не впервые ехала за границу, а скорее из-за ее личного обаяния, но как-то само собой получилось, что с первых шагов мы признали в ней вожака нашей небольшой группы. Когда же речь зашла о партийных делах, то и тут осведомленность Саблиной оказалась прямо-таки поразительной. Она знала буквально все, что делалось в каждой организации. Меня, например, изумило, насколько хорошо она знала положение дел на Урале, с каким знанием дела расспрашивала о нашей областной конференции, о товарище Андрее. Я не удержалась и, когда мы остались с глазу на глаз, прямо спросила ее, откуда ей известны все подробности. Саблина улыбнулась:

- Ведь вы, товарищ Ольга, Клавдия Новгородцева?

Я опешила. Своей настоящей фамилии я никому, даже "Черту", не называла.

- Я думаю, - продолжала между тем Саблина, - нам пора познакомится. Моя фамилия Крупская.

Крупская! Мне сразу все стало ясно. Вот она какая, автор писем, служивших нам маяком в нашей работе, к которым с таким уважением относился Яков Михайлович! Так состоялось наше знакомство и началась многолетняя дружба с Надеждой Константиновной Крупской, другом, помощником и женой Владимира Ильича Ленина.

Мы разговорились. Как выяснилось, и Надежда Константиновна, и Владимир Ильич знали о том влиянии, которым пользовался Яков Михайлович на Урале, с интересом следили за его работой, расспрашивали о нем товарищей, встречавших Якова Михайловича в Поволжье и на Урале.

Путь от Гельсингфорса до Стокгольма недолог. Время пролетело незаметно, и вот мы уже в столице Швеции. К началу съезда мы несколько запоздали, и, когда приехали, работа съезда была уже в полном, разгаре. Вот там-то, в Стокгольме, мне и довелось впервые увидеть Ленина.

Обстановка на IV съезде создалась сложная, меньшевики были в большинстве, и нам пришлось вести с ними отчаянную борьбу. Почти каждый вечер после окончания очередного заседания большевистская часть съезда собиралась в каком-либо небольшом скромном ресторане. Приходил Владимир Ильич, начинался оживленный обмен мнениями, намечался план действий на следующий день. Ничего официального в этих собраниях не было, велась живая, непринужденная беседа, центром которой неизменно был Ленин, умевший внимательно выслушать каждого, бросить меткую реплику, дать мудрый совет, растолковать любой самый сложный и запутанный вопрос.

Когда же беседа кончалась, Владимир Ильич обращался к Сергею Ивановичу Гусеву, делегату московских большевиков:

- Сергей Иванович, спойте что-нибудь. Очень просим.

И Гусев запевал. Другие подхватывали, и долго лились привольные русские и революционные песни.

Бросалось в глаза: насколько прост и внимателен был Ленин с нами, своими единомышленниками и учениками, настолько непримирим и беспощаден был он на заседаниях съезда с оппортунистами, предателями революции. Камня на камне не оставлял он от многословного разглагольствования меньшевиков, и нередко меньшевистские лидеры выглядели в жестоких схватках с Лениным совершенно беспомощными.

Располагая большинством голосов, меньшевики провели на съезде по важнейшим вопросам свои резолюции, но для нас, большевиков, руководством к действию были предложения Ленина, меньшевистские же резолюции мы не собирались принимать во внимание. В таком духе я и сделала сообщение по возвращении в Пермь на заседании комитета.

Яков Михайлович и другие товарищи полностью со мной согласились. По решению Пермского комитета была созвана сравнительно широкая сходка, на которой я выступила с докладом о IV съезде РСДРП. В своем докладе основное внимание я уделила изложению ленинских резолюций, разъяснив, что эти резолюции нам и надлежит рассматривать как партийные решения, хотя они и были отвергнуты меньшевистским большинством съезда. Меньшевистские резолюции я подвергла самой решительной критике, упомянув их лишь вскользь.

Вслед за мной выступил Яков Михайлович, целиком сосредоточивший внимание слушателей на тех практических выводах, которые вытекают для нашей организации из ленинских резолюций.

Подавляющее большинство собравшихся поддержало нас, и пермская организация, как и ее комитет, твердо осталась на большевистских, ленинских позициях вопреки меньшевистским решениям IV съезда РСДРП.



Несмотря на то, что розыски Андрея велись жандармами с неослабной силой, что крупная награда, назначенная за его голову, подогревала рвение многочисленных шпиков и филеров, жандармам длительное время не удавалось напасть на след Свердлова. Места встреч, места собраний хранились в строгой тайне. Никто в Пермском комитете не знал, куда и когда выезжает Свердлов.

Надежно была поставлена охрана собраний. Когда товарищ Андрей выступал среди рабочих, участники собрания, окружив его плотным кольцом, не допускали полицейских приблизиться, после же окончания речи скрывали Андрея в толпе, переодевали и отправляли в безопасное место.

Охранка бесновалась. В самом деле, известный всему Уралу революционер товарищ Андрей продолжает свою "преступную" деятельность буквально у нее на глазах: то с одного, то с другого завода поступают от осведомителей донесения о приездах и выступлениях Андрея, а поспеть вовремя и арестовать его не удается!

Из Перми летели телеграммы в разные города Урала, даже на Волгу. Губернское жандармское управление било тревогу, требовало ареста Андрея, время шло, а он все оставался на свободе.

Трудно перечислить все те места, где побывал Яков Михайлович весной и летом 1906 года. Кажется, только вчера он проводил очередное заседание Пермского или Уральского областного комитета в Перми, а сегодня уже появляется в Екатеринбурге. Напали там жандармы на его след, а он уже в Уфе. Телеграфируют в Уфу - Андрей снова в Перми.

Товарищ Андрей появляется в Тирляне, Алапаевске, Сысерти, Кушве, Нижней Туре... Он инструктирует местных большевиков, проводит заседания комитетов, выступает на рабочих митингах и собраниях. Охранники мечутся из конца в конец Урала - тщетно! Вот он на Режевском заводе, выступает на многолюдной рабочей сходке возле пруда.

Стражники оцепили место собрания, ждут появления Андрея. Брать его прямо на сходке, на глазах у рабочих, они не решаются. Вот, когда участники собрания начнут расходиться, тогда другое дело. Ждут час, два. Сходка кончилась. На берегу - никого. А где же товарищ Андрей? Еще до конца собрания его перевезли на лодке через пруд, там заранее были приготовлены лошади, и поминай как звали!

Нижний Тагил. На берегу речки Выйки, у подножия горы Елизаровой, нелегальное партийное собрание. "Тихо стало, - вспоминает участник собрания уральский писатель А. П. Бондин, - когда заговорил товарищ Андрей. Глубокий взгляд умных глаз через пенсне приковывал внимание десятков слушателей. Чеканная речь мелодически и убедительно звучала...

Свердлов говорил о борьбе с капитализмом, о проведении идеи революционной национализации земли, вооружении народа, о беспощадной борьбе большевиков с предателями и провокаторами".

Но это выступление было одним из последних выступлений Андрея на Урале в годы царизма.

Работать и скрываться становилось с каждым днем труднее. Испробовав все средства, охранка с удвоенной энергией засылала в наши ряды все новых провокаторов, требовала большей активности от старых. Провокатору удалось пробраться и в Пермский комитет. Секретным сотрудником охранки оказался особо доверенный человек комитета, заведующий оружейным складом боевой дружины Яков Вотинов.

В апреле месяце был арестован кружок пропагандистов в полном составе. В руки жандармов попали конспекты очередной беседы, нелегальная литература, оттиски партийной программы. Вместе с пропагандистами был арестован и их руководитель Саша Соколов. Обыски на квартирах и характер допросов арестованных, ставший известным на воле, показали комитету, что арест не был случайным, что охранному отделению помогает опытный провокатор.

Яков Михайлович принимал все меры предосторожности. Он не ночевал двух ночей подряд в одной и той же квартире, избегал днем показываться на улице. Еще большей конспиративностью, чем раньше, обставлял он свои непрекращавшиеся выезды из Перми.

Но если можно было ускользнуть от шпика, уйти от филера, то очень трудно было скрыться от провокатора, работавшего рядом с тобой и выдававшего себя за твоего единомышленника, товарища...

10 июня 1906 года Яков Михайлович вернулся в Пермь из очередной поездки. Было решено, что в эту ночь мы уедем из Перми, где оставаться далее было просто невозможно. В связи с нашим отъездом надо было перераспределить работу между остающимися товарищами, кое-кого перебросить в другие города, иных, наоборот, вызвать в Пермь. Для этого в тот же день назначили заседание комитета.

С трудом удалось нам с Яковом Михайловичем добраться до конспиративной квартиры, где должен был собраться комитет. Вскоре после выхода из дома, в котором мы встретились, к нам привязались шпики, и не один, а несколько сразу. Перескакивая с одного извозчика на другого, пользуясь проходными дворами, нам удалось от них отвязаться. Выбравшись на окраину города, мы убедились, что слежки за нами нет.

- Дело плохо, - сказал Яков Михайлович. - Как видно, они нас все же выследили, а брать не берут, вот что странно. Подумай сама, шли буквально по пятам и не тронули. Хотел бы я знать, где тут собака зарыта?

Мне и самой все это казалось крайне подозрительным. Было ясно, что охранка затеяла какую-то пакость и нас не трогают неспроста. Мы решили, что, очевидно, какой-то провокатор (а что в комитете провокатор есть, мы давно были уверены и кое-кого уже начали осторожно проверять и выключать из работы) успел сообщить охранке о предстоящем собрании. Вероятно, охранка хотела узнать наши планы на будущее, разведать, какие указания даст Яков Михайлович комитету, и поэтому решила не мешать нам собраться, а после заседания схватить всех его участников.

- Ну что ж, - подытожил Яков Михайлович наши рассуждения, - решит быстрота. Ведь выхода-то у нас все равно нет. Не можем же мы бросить все и удрать. Собрание провести надо, надо лишь побыстрей уйти с него, чтобы опередить погоню. Риск, конечно, велик, но
все равно ничего другого нам не остается.

До конспиративной квартиры нам удалось добраться без особых осложнений. Не обнаружили мы шпиков и возле дома, где происходило собрание. По-видимому, если охранке место заседания было известно, она расставила филеров вдалеке от дома, чтобы не спугнуть нас раньше времени. Товарищи были уже в сборе, и, не теряя ни минуты, Яков Михайлович начал заседание. Быстро были обсуждены и решены все вопросы, каждому из присутствующих Свердлов дал четкие, конкретные указания. Был он спокоен, невозмутим...

Как только заседание окончилось, Яков Михайлович предложил товарищам расходиться по одному, по двое, как это обычно делалось.

- Мы с Ольгой идем первыми, - решительно сказал он, - следующие выходят минут через пять-десять... Будьте здоровы, товарищи!

Расчет был прост. Надо было уйти поскорей, чтобы успеть достигнуть Камской пристани, где легче всего было затеряться, прежде чем присутствовавший на собрании провокатор даст знать о нашем уходе охранке.

Но на этот раз мы недооценили наших противников. Слишком уж крупной "дичью" являлся товарищ Андрей, и охота за ним была организована по всем правилам. В облаве участвовали десятки полицейских, жандармов, шпиков. Даже из Екатеринбурга вызвали несколько филеров, хорошо знавших Андрея в лицо.

Слежку мы заметили, не пройдя и полдороги до пристани. Как мы и предполагали, полиция оцепила весь квартал, где проходило заседание комитета, на тот случай, если находившийся на заседании провокатор не успеет своевременно сообщить об уходе Якова Михайловича.

- Давай в переулок, - тихо сказал Яков Михайлович, - а там на первого попавшегося извозчика. Будь что будет!

Мы свернули в один из переулков, где виднелось несколько извозчичьих пролеток. Но странное дело: пустой до этого переулок стал быстро заполняться. Навстречу нам шли какие-то подозрительные типы. За нами раздавались шаги. Штатские и военные так и устремились в этот ничем не примечательный переулок, на перекрестке замаячили полицейские. Вот и извозчик.

- На пристань, - обратился к нему спокойно Яков Михайлович.

- Занят, - последовал ответ.

Следующий ответил то же самое. Все ясно. Теперь выдержка, главное - выдержка. Взявшись под руку, мы быстро обменивались последними фразами, но шли так спокойно, с таким безмятежным видом, что полицейский чиновник, который должен был нас арестовать, поравнявшись с нами, заколебался и... прошел мимо.

Неужели проскочили? Но нет... Не сделали мы и нескольких шагов, как сзади раздалось: "Этих хватай, чего зеваешь?" - и на нас кинулось несколько человек. Якова Михайловича толкнули в одну пролетку, меня - в другую, на подножки вскочили полицейские, раздались свистки, и лошади понеслись.

Охранка могла торжествовать: наконец-то Андрей, неуловимый Андрей пойман! Однако радость была недолгая. Можно было арестовать Свердлова, бросить в тюрьмы десятки и сотни большевиков, но повернуть историю вспять, задушить мощное революционное движение, охватившее весь пролетарский Урал, было невозможно.

Несмотря на то, что с середины 1906 года начался спад революционного движения, несмотря на все неистовство реакции, ближайшие же политические кампании показали, насколько прочны были теперь позиции большевиков на Урале, какое крепкое и боеспособное большевистское ядро сплотил и воспитал посланец ЦК Яков Михайлович Свердлов.




Когда товарищ Андрей впервые появился на Урале, мало кто из нас, уральских большевиков, знал, какой жизненный путь уже прошел он к этому времени. Лишь постепенно, по клочкам и отрывкам, из случайных и редких воспоминаний и рассказов (Яков Михайлович не любил говорить о себе) мы узнавали некоторые подробности его жизни. Но и то знали мало. И лишь многие годы, прожитые с Яковом Михайловичем, рассказы его отца, брата, сестер, изучение различных документов дали мне возможность восстановить более или менее полную картину его детства и юности.

Яков Михайлович Свердлов родился 23 мая (4 июня) 1885 года в Нижнем Новгороде. В те отдаленные годы Нижний Новгород мало чем отличался от других крупных приволжских городов. Грязные, в большинстве своем немощеные улицы, двух-трехэтажные каменные дома в центре и покосившиеся хибарки на окраинах, буйный разгул на знаменитых нижегородских ярмарках и сонная одурь большую часть года, гомон и суета на пристанях летом и тишина на городских улицах и в переулках - таков был Нижний в конце прошлого века.

Но в жизнь купеческого, торгового, мещанского города все более мощно врывалась новая струя. На одной из его окраин рос и расширялся промышленный гигант дореволюционной России - Сормовский судостроительный завод.

Невыносимые условия существования толкали рабочих Сормова на борьбу за свои права, а общий труд на огромном заводе сплачивал и объединял людей в могучий боеспособный коллектив. Естественно, что с начала 900-х годов Сормово становится центром революционного движения в Нижнем.

На жизнь нижегородцев революционизирующее влияние оказывало и то, что, считая Нижний городом "благонадежным", царское правительство нередко высылало туда из других городов России студентов, замешанных в революционных выступлениях, и иных представителей интеллигенции: журналистов, писателей, не внушавших доверия царской администрации. В Нижнем часто селились революционные элементы, отбывшие ссылку в более отдаленных местах и лишенные права проживания в столицах - Питере и Москве.

Здесь, в Нижнем, протекали детство и первые годы юности Якова Михайловича Свердлова, здесь началось его формирование в профессионального революционера, большевика.

В центре Нижнего Новгорода, на Большой Покровке, находилась граверная мастерская Михаила Израилевича Свердлова, отца Якова Михайловича. При мастерской же в небольшой комнатке ютилась вся семья. Чтобы справиться с нуждой и прокормить детей, отцу и матери приходилось работать не покладая рук. Отец Якова Михайловича был искусным мастером граверного дела. Мать - Елизавета Соломоновна, умная, развитая женщина, - умела поддерживать в семье порядок. Несмотря на скудость средств, дети всегда были чисто одеты и накормлены. Но всего важнее было то, что Елизавета Соломоновна умела каждому сказать ласковое слово, дети крепко любили ее и помогали чем могли. С самого раннего возраста они приучались обслуживать себя, помогали матери готовить пищу и чинить одежду, стирать и штопать, а отцу - работать в мастерской. Дети не знали, что такое праздность, безделье, пустое и бессмысленное времяпрепровождение. Но при этом они оставались детьми, живыми и подвижными, у них хватало времени для ребячьих игр, забав, развлечений. Семья была трудолюбивая, дети росли в здоровой, бодрой обстановке, их сверстники любили забегать к Свердловым, где всегда было людно и весело.

Нередким гостем Свердловых был живший в те годы в Нижнем Максим Горький, близко знавший эту дружную, интересную семью.

Яков рос озорным, неугомонным мальчиком, организатором забав ребятишек всей улицы. Любимым местом ребячьих развлечений была Волга. Яков увлекался греблей и плаванием, азартно состязался с учениками речного училища и нередко выходил победителем в этих состязаниях. Товарищи любили его за смелость и находчивость, за прямоту и правдивость.

Особенно часто Яков бывал в семье Лубоцких. Володя Лубоцкий⁶ был одним из наиболее близких товарищей Якова.

Очень рано Яков узнал нужду, увидел, что в мире царит несправедливость, что богатые имеют все, а большинство народа работает на них и не имеет ничего.

Читать Яков научился почти без посторонней помощи, и вскоре любимыми его авторами стали такие писатели, как Степняк-Кравчинский, Джованьоли, Войнич. Яков увлекался подвигами Спартака, борьбой Андрея Кожухова и Овода, мужеством и беззаветной храбростью Гарибальди.

Нелегко было родителям Якова платить за обучение детей в гимназии, за дорогую гимназическую форму, но они, отказывая себе во всем, упорно стремились дать детям образование, экономя каждую копейку.

Еще в городском начальном училище Яков обнаружил незаурядные способности. Легко давалась ему учеба и в гимназии. Но чем шире становился круг его интересов, чем больше задумывался он над окружавшей его действительностью, тем острее чувствовал сухость и казенщину гимназических уроков, бездушие и несправедливость классных наставников, заискивавших перед детьми богачей и беспрестанно придиравшихся к ребятам бедных родителей. Не находя ответа на волновавшие их вопросы у гимназических учителей, Яков Свердлов и Владимир Лубоцкий начинают все больше увлекаться такими книгами, чтение которых было строго запрещено гимназистам.

Живейший интерес вызывают у друзей "Былое и думы" Герцена, "Письмо к Гоголю" Белинского, "Что делать?" Чернышевского, книги Добролюбова, Писарева.

Все чаще происходят у Якова стычки с классным наставником, невзлюбившим не в меру любознательного и непокорного гимназиста, постоянно ставящего его в тупик своими неожиданными вопросами. Все чаще сыплются на Якова выговоры гимназического начальства, все чаще подвергают его наказаниям.

Якову и Владимиру было около пятнадцати лет, когда они впервые узнали о революционном подполье. Темными, глухими ночами, при свете маленькой керосиновой лампочки Свердлов и Лубоцкий, забравшись на чердак в доме Лубоцких, с волнением читали прокламации, распространявшиеся в Нижнем среди гимназистов. Перед друзьями открывались новые горизонты, новые перспективы. "Что, - думали они, - может быть увлекательнее, интереснее революционной работы?" Они мечтали о том, как будут водить за нос самодовольных городовых и жандармов, как, каждодневно рискуя собой, бросят вызов самому самодержавному строю. Сколько романтики было в их юношеских мечтах!

Не сразу Яков и Владимир нашли себе применение, немало мальчишеского было поначалу в их мыслях, планах, поступках. В четырнадцать-пятнадцать лет добыли они оружие и запрятали его на чердаке квартиры Свердловых, перебравшихся из комнаты при мастерской в небольшой флигель в том же дворе. Тайну свою подростки хранили свято.

В 1900 году умерла мать Якова. Ее смерть была для семьи тяжким ударом. Отцу одному нелегко было прокормить многочисленных ребят, поддерживать порядок в доме. Усилилась нужда. Якову после четвертого класса пришлось оставить гимназию и думать о заработке. Впрочем, уход из гимназии мало его огорчил: надоели беспрерывные издевки учителей и гимназического начальства, а знаний, к которым он стремился, гимназия все равно не давала. Якова все сильнее влекла революционная борьба.

Сознавая, что отцу трудно содержать семью, Яков ушел из дому и зажил самостоятельно. Он перебрался в Канавино, в пригород, населенный преимущественно рабочими, и поступил учеником в аптеку.

Тяжелая работа поглощала почти весь день. Приходилось делать десятки утомительных, скучных дел. Но Яков не падал духом. Пристрастившись к чтению, он с первых же дней начал развивать интерес к книгам и у своих товарищей по работе. Яков читал им вслух книги, устраивал беседы, отвлекал товарищей от бесцельного шатанья по городу, от картежной игры.

Благодаря жизнерадостному, общительному характеру Яков быстро завоевал любовь и доверие товарищей. Нередко можно было видеть, как старшие ученики уступали подростку, покоренные его горячими речами, и усаживались в кружок послушать увлекательную книгу.

Яков говорил в глаза хозяину канавинской аптеки неслыханные вещи: о слишком продолжительном рабочем дне, об утомительном труде, о нищенской плате, о плохом обеде, которым кормили учеников. Худенький невысокий подросток с умными черными глазами не давал себя в обиду. На резкость отвечал резкостью, постоянно вступался за товарищей, будоражил их и открыто обличал несправедливость.

В Канавине возникло то повседневное общение Якова Свердлова с рабочими, которое оказало решающее влияние на весь его дальнейший путь. Здесь, в Канавине, он познакомился с помощником провизора, оказавшимся социал-демократом, первым социал-демократом, с которым встретился Яков Свердлов.

Между тем недовольство хозяина строптивым учеником росло. После очередного столкновения пятнадцатилетний подросток был вышвырнут на улицу и остался без средств к существованию. Устроиться на работу было нелегко. Пришлось репетировать гимназистов младших классов, бегать по урокам, переписывать роли для театра, править корректуру, лишь бы заработать на пропитание.

В 1901 году Яков Свердлов и Владимир Лубоцкий становятся членами нижегородской подпольной организации социал-демократов.

Нижегородский комитет партии поручает Якову распространять прокламации, листовки. Он собирает товарищей детских игр, увлекает их своим энтузиазмом и примером, и быстрые, ловкие подростки разносят прокламации по дворам города, опускают в ящики для писем у дверей домов, расклеивают на заборах.

Нередко посещает Яков отца. Старшие дети - Зиновий и Софья - ушли к этому времени из семьи, но дома оставались младшие сестра и два брата⁷. Все они охотно помогали Якову, особенно сестра Сара. Ей можно было поручить отнести конспиративную записочку товарищу и быть уверенным, что она точно выполнит поручение. Она знала, кому можно передать записку, а кому нельзя. Знала, что в случае опасности записку надо проглотить, чтобы она не попала в руки жандармов или полиции.

Самые теплые отношения сохранились у Якова и с отцом. Отец в глубине души сочувствовал сыну и горячо любил его. Если у него была хоть малейшая возможность, он охотно оказывал материальную помощь Якову и искренне обижался, когда тот в шутку называл его эксплуататором за то, что в отцовской мастерской работало несколько подмастерьев.

Квартира Свердловых становится явочной квартирой нижегородских большевиков. В ней нередко скрываются день-два, а то и неделю нелегальные, избегающие встречи с полицией. Убежищем им служит все тот же чердак, где Свердлов и Лубоцкий раньше хранили оружие.

Отец Якова делает вид, что не замечает, как в сенях его квартиры появляются посторонние люди и поднимаются по лестнице на чердак, как сестренка Якова таскает наверх хлеб, будто не слышит осторожных шагов над головой. Словно невзначай он бросает:

- Круглое-то окно на чердаке не надо забивать. Вдруг пожар в доме, мало ли что, всегда можно на крышу выбраться, а там и в переулок. Так-то! - и хитро улыбается.

С рабочими мастерской отца Яков поддерживал товарищеские отношения и тесную связь. Здесь в полной тайне изготовлялись печати для партийных организаций, подделывались полицейские штампы для паспортов, через рабочих мастерской добывался шрифт для подпольной типографии. Все делалось осторожно и конспиративно. Если бы полиция вздумала произвести обыск, вряд ли она обнаружила бы что-либо "недозволенное".


Эти годы были годами становления Российской социал-демократической рабочей партии. В январе 1900 года Владимир Ильич Ленин, отбыв ссылку в селе Шушенском, вернулся в Центральную Россию и развернул напряженную работу по организации общерусской политической газеты, которая должна была стать агитатором, пропагандистом, организатором широчайших народных масс. Этот гигантский, титанический труд Ленина завершается выходом в декабре 1900 года первого номера "Искры".

Теперь у революционных социал-демократов, у рабочих была своя газета. Она раскрывала широкие перспективы, освещала стоявшие перед рабочим классом задачи, отвечала на самые насущные вопросы нараставшего движения.

Не оставался в стороне и Нижний Новгород. Поводом для одной из первых нижегородских политических демонстраций послужила высылка из города Максима Горького.

7 ноября 1901 года Нижний облетела весть: жандармы высылают Горького. Ему запрещено жить в
Нижнем!

Несмотря на ненастную погоду, на снежный вихрь, слепивший глаза, на вокзале, идти к которому надо было через широкую Оку, где ничто не укрывало от бушевавшего ветра, собралась многочисленная группа молодежи, учащихся, ремесленников. Горького окружила плотная толпа, в которой раздавались возгласы: "Да здравствует свободное слово!", "Да погибнет деспотизм!", лились революционные песни.

Горький уговаривал провожавших разойтись. "Я совершенно не ожидал... Я крайне растроган, - говорил взволнованный писатель. - Но меня беспокоит: вы все-таки рискуете..."

Когда поезд тронулся, толпа провожавших вышла с вокзала и демонстрацией, с пением революционных песен прошла по всей главной улице Нижнего. Трамваи останавливались, к демонстрантам присоединялись прохожие, и перед зданием театра, на центральной площади, возник митинг. Эта демонстрация была отмечена Лениным в № 13 "Искры" как одна из демонстраций, знаменовавших начало мощного народного протеста против царского произвола.

Полиция, никак не ожидавшая такого организованного выступления, настолько растерялась, что даже не пыталась помешать демонстрантам.

Хотя полиция и не решилась воспрепятствовать демонстрации, наиболее активных участников полицейские заметили и еще на вокзале переписали. Среди них был и шестнадцатилетний Яков Свердлов. Некоторое время спустя его арестовали, правда, ненадолго. "3 декабря арестован, - писала 20 декабря 1901 года "Искра", - бывший гимназист Свердлов по подозрению в участии в демонстрации 7 ноября".

Так имя Свердлова впервые появилось на страницах ленинской "Искры".



Постепенно Нижегородский комитет РСДРП стал давать Свердлову все более серьезные задания. Яков уже не только распространял листовки, обеспечивал организацию "техникой" - шрифтами, печатями, паспортами, но был направлен пропагандистом в рабочие кружки Сормова.

С первых же шагов пропагандистской работы Яков понял, что у него не хватает знаний, чтобы ответить на возникающие у рабочих вопросы.

На столе у юноши появляются книги по политической экономии, истории культуры, истории рабочего движения в Западной Европе, "Манифест Коммунистической партии", а вскоре и "Капитал" Маркса.

Нелегко было в те годы молодому человеку разобраться в многочисленных политических течениях и оттенках и избрать правильный путь, но Яков Свердлов не сбился с дороги. Постоянным руководителем для него становится ленинская "Искра". Она помогает ему встать на ноги. С "Искрой" идет он в рабочие кружки, вступает в споры кое с кем из старших товарищей, тяготевших к меньшевизму. Призыв "Искры" - готовить людей, посвящающих революции не одни только свободные вечера, а всю свою жизнь, отвечал заветным мечтам юного Свердлова и, казалось ему, был адресован таким, как он.

"Вот это относится ко мне", - думал Яков, читая "Насущные задачи нашего движения" - ленинскую статью, напечатанную в первом номере "Искры".

Партийная работа в Нижнем и Сормове разворачивалась все шире.

По поручению комитета Яков организовывал новые кружки среди рабочих, доставал для них литературу. Близких товарищей он поражал своей энергией. В течение дня он успевал побывать в разных концах Нижнего и Сормова, Любую партийную работу он выполнял легко и радостно, никогда не отказывался от самого маленького, незаметного дела, если оно было нужно партийной организаций.

"В первый период своей деятельности, - говорил Ленин о Свердлове, - еще совсем юношей, он, едва проникнувшись политическим сознанием, сразу и целиком отдался революции".

Товарищи, вспоминая семнадцати-восемнадцатилетнего Свердлова, рассказывают, что вокруг него группировалось молодое поколение революционно настроенных рабочих - это были преданные помощники Нижегородского комитета. Помогая расти товарищам, Яков Свердлов и сам рос в гуще рабочей молодежи, учился у нее пониманию жизни, великой силе товарищества, солидарности, стойкости и непреклонности.

В апреле 1902 года в Нижнем умер высланный туда под надзор полиции студент Казанского ветеринарного института социал-демократ Рюриков. Эта смерть взволновала весь город. Партийная организация решила принять участие в похоронах. Однако полицмейстер, боясь возможных демонстраций, четыре дня не разрешал родственникам Рюрикова хоронить умершего юношу и запретил отпевать его в городской церкви.

Но в день похорон народ пришел и в кладбищенскую церковь. Собралась большая толпа. После окончания церковного обряда зазвучал похоронный марш "Вы жертвою пали в борьбе роковой...". Появились траурные ленты с надписями от руки. Среди присутствующих распространялись прокламации. Был здесь, конечно, и Яков. Кладбище оцепили, составили протокол, и фамилия Свердлова вновь попала в полицейские списки. Грозил новый арест, и Яков на несколько дней скрылся. Надо было избежать ареста, ведь приближалось 1 мая, готовились демонстрации и в Нижнем и в Сормове, не мог же Яков провести эти дни за тюремной решеткой!

1 мая 1902 года памятно для России рядом политических демонстраций, среди которых выделяется демонстрация в Сормове, с такой силой описанная Горьким в его замечательном произведении "Мать". Демонстрация была организована Нижегородским и Сормовским комитетами социал-демократической партии. В ней приняли участие тысячи рабочих, во главе которых шел Петр Заломов и его товарищи. Демонстрация была разогнана полицией и войсками, а ее руководители брошены в тюрьму.

Свердлов участвовал в подготовке демонстрации. Через несколько дней, 5 мая, полиция напала на его след, и Яков вновь был арестован, арестовали и его младшего брата - Вениамина. 15 мая Максим Горький писал из Арзамаса Пятницкому: "В Нижнем ужасные творятся вещи! Страшные дела! Пойманы и посажены в тюрьму отвратительные преступники, политические агитаторы, рррреволюционеры, числом двое, сыновья гравера Свердлова - наконец-то! Теперь - порядок восторжествует и - Россия спасена!.. Преступники изловлены 6 мая, во время демонстрации, на улице... Старшему из них уже 15 лет, а младшему 13. Третий брат их - 6 годов - еще в тюрьму не посажен. Четвертый (Зиновий. - К. С.) сейчас сидит у меня и хохочет, нераскаянная душа! Этот самый старый - 18 Лет".

Действительно, 5 (а не 6) мая нижегородская молодежь провела в центре города революционную демонстрацию. Она качалась вечером, когда на улицах было полно народу. Из толпы прогуливающихся выделилась группа человек в тридцать, подняла красное знамя с лозунгом "Долой самодержавие!" и с революционными песнями направилась к Большой Покровке. Демонстрацией руководил Владимир Лубоцкий.

После сормовских событий полиция была настороже. Молодежь быстро окружили и участников демонстрации попытались усадить на подводы, чтобы отправить в тюрьму. Задержанные отказались ехать и пошли пешком под конвоем полиции. По дороге в тюрьму они запели революционную песню, конвоиры пустили в ход кулаки и наганы. По уличным панелям за арестованными шла многочисленная толпа, и самый арест превратился в демонстрацию.

Лубоцкий, отвечая на насилие, ударил пристава, и это ему обошлось дорого. Участников сормовской и нижегородской демонстраций судили одновременно, и царский суд зверски расправился с ними: шесть сормовчан - Заломов, Самылин, Быков и другие - и двое юных нижегородцев - Моисеев и Лубоцкий - были лишены всех прав и пожизненно сосланы в самые отдаленные места Сибири.

Якова освободили из тюрьмы через две недели после ареста. Он снова энергично берется за работу, но теперь действует еще осторожнее, чем раньше, еще больше ценит дни пребывания на свободе, не под тюремным замком, когда можно отдаться партийной работе. У Якова уже тогда вырабатывается правило: ничего не откладывать на завтра. Ведь в любой момент могут снова посадить за решетку.

В 1902 году в Нижнем появилась книга Владимира Ильича "Что делать?". Свердлов читал и перечитывал ее, вдумываясь в каждую ленинскую фразу.

В это время у Якова выработалась еще одна привычка: каждый день заканчивать работой над книгой. Случалось, что он поздно возвращался домой после тяжелого дня, когда неоднократно приходилось ускользать от шпиков. Но не было такого вечера, чтобы Свердлов час-другой не провел за книгами Ленина, Маркса, за изучением истории, политической экономии. Он читал, делал выписки, не раз возвращаясь к особенно сложным, взволновавшим его вопросам.




После сормовской демонстрации работать стало труднее - полиция усилила надзор, увеличилось число шпиков, стороживших на улицах, но в то же время и рабочие почувствовали свою силу. Появилась большая тяга к подпольным кружкам, нелегальные книги и прокламации брались нарасхват и зачитывались до дыр. Несмотря на преследование и аресты, нижегородская организация социал-демократов росла.


Жандармы старались теперь не выпускать Свердлова из поля зрения, вести за ним неослабный надзор. Несмотря на молодость Якова, жандармы оценили его как опасного врага самодержавия.

Начальник Нижегородского розыскного отделения доносил в департамент полиции:

"Проживающий в Нижнем Новгороде Яков Свердлов... является активным революционным деятелем, собирается везти в Пензу нелегальные издания. Яков Свердлов находится в тесной связи с негласно поднадзорным Сергеем Сомовым... близко стоит к рабочим кружкам, является деятельным членом организации..."

Примерно в это время Яков организовал небольшую подпольную типографию, всю работу в которой вели участники созданного им революционного кружка из учащейся молодежи, куда входили Николай Растопчин, Вера Савина, Маша Щепетильникова и еще несколько человек.

Узнав, что родителей Веры Савиной почти никогда не бывает дома, Яков принес к ней на квартиру гектограф, добытый через аптекарских учеников, с которыми он не терял связи, желатин, бумагу и организовал печатание прокламаций. Он же был и автором большинства из них. Печатать кружковцам приходилось много. Кружковцы усовершенствовали работу, и их гектограф давал двести пятьдесят оттисков вместо обычных ста. Им удалось добиться такого устройства гектографа, что в случае внезапного нападения полиции его можно было быстро уничтожить, не оставляя никаких следов. Печатали не только прокламации, а целые брошюры, готовили к печати даже "Манифест Коммунистической партии".

Вспоминая о работе кружка, Вера Васильевна Савина пишет: "Иногда Яков нам с Машей Щепетильниковой давал срочную работу на ночь, и мы, прикрыв в своей комнате подушками щель у двери, чтобы родные не видели ночью света, работали до утра. Распространять листовки вначале он нам не давал. Боялся, что по неопытности мы попадемся, но позже стал поручать и это... Яков Михайлович был очень подвижным, живым, веселым и необычайно острым на язык. Чувство юмора не покидало его никогда. Говорил он умно и зажигательно. Несмотря на то, что мы с Машей были старше Якова Михайловича, он в своих убеждениях и суждениях был уже совершенно взрослым человеком, а мы представляли из себя совсем сырой материал".

Накопленный опыт борьбы с полицейскими ищейками и природная сметливость помогали ему быстро обнаружить слежку, когда привязывался очередной шпик, пытаясь установить квартиры, которые Яков посещал, и людей, с которыми он встречался. Нелегко было следить за ним, он умел путать след и уходить от преследования. Ведь Якову не было еще восемнадцати лет, и он водил шпиков за нос с мальчишеским задором и азартом. Это была опасная, но необходимая борьба. Если не помогали проходные дворы, которые Яков изучил во всем городе, и шпик не отвязывался, он направлялся на пустынный берег Волги, куда не рисковал сунуться ни один самый ретивый шпик, боясь встречи с рабочими. Такая встреча могла кончиться печально. Рабочие, особенно заводская молодежь, охотно разделывались с усердными слугами охранки. Кое-кому из них доставалось крепко - они недосчитывались зубов, а то и ребер.

Нередко Яков обманывал шпиков, пользуясь потайным ходом, устроенным им в квартире отца. Перед квартирой Свердловых были просторные сени, одна дверь из которых вела в жилые комнаты, а другая - в уборную. В стене уборной Яков вынимал доску, и там образовывалась узкая щель, ведущая в сени соседней квартиры, где помещалась ювелирная мастерская. Среди подмастерьев-ювелиров у Якова было немало приятелей.

Когда шпики начинали его преследовать слишком настойчиво, а идти к Волге времени не было, Яков с невозмутимым видом направлялся в квартиру отца. Сестра помогала ему вынуть доску в уборной и ставила ее на место. Шпики пристально следили за дверью квартиры Свердловых, а Яков тем временем выходил из ювелирной мастерской в соседний переулок и как сквозь землю проваливался.

Накапливался опыт, росло и мастерство революционной работы. В конце 1902 года Нижегородский комитет РСДРП возложил на Якова новое ответственное задание. Ему была поручена организация крупной подпольной типографии.

Типографию намеревались оборудовать в центре города, на одной из главных улиц, в большом, богатом доме. Перед тем как привлечь Якова к этому делу, товарищи из комитета уже подобрали квартиру. Хозяйка квартиры хотя и сочувствовала революционному движению, но непосредственного участия в партийной работе не принимала и была вне подозрений. Казалось, чего лучше? Но, осмотрев помещение, Яков сразу от него отказался. Он заметил, что у ворот дома постоянно торчит дворник, прекрасно, по-видимому, знающий своих жильцов. Этот цербер пристально присматривался к каждому постороннему и зверем глядел на тех, что одеты победнее. Обратил Яков внимание и на то, что невдалеке от дома, на углу, находится полицейский пост. "Как, - думал Яков, - избежать докучливых расспросов дворника? Как мимо него и постовых проносить бумагу, краски? Как выносить готовые прокламации?" Это были мелочи, но без учета таких мелочей конспиративную работу вести нельзя. Яков отказался от намеченной квартиры и подобрал для подпольной типографии помещение в Сормове, в рабочем поселке, где жандармы чувствовали себя куда менее уверенно, чем в центре города.

После того как типография была оборудована, Яков постоянно появлялся в Сормове. Он руководил ее работой, обеспечивал доставку текстов, бумаги, красок. Когда кончали печатать, Свердлов обязательно беседовал с товарищами, сообщал им партийные новости, последние сведения о борьбе рабочих у нас и за границей. Для них такие беседы были особо важны и необходимы, потому что в силу особой конспирации они не могли ходить на нелегальные партийные собрания, да и вообще избегали лишний раз выходить из квартиры, где помещалась типография, и жили настоящими отшельниками.

Работавшая в те годы в сормовской типографии Катя Сотникова вспоминает такой случай. Однажды Яков оставил в типографии текст воззвания к сормовским рабочим. Воззвание нужно было отпечатать за одну ночь в двух тысячах экземпляров. Катя в этот день оставалась одна в типографии, а тут, как назло, печатный станок испортился, и сколько она ни мучилась, наладить его не могла. Работа остановилась. Тогда Катя решила рискнуть и поехала в город к Якову, хотя по правилам конспирации делать это было строжайше запрещено. Но листовки с воззванием нужно было обязательно отпечатать, и Катя пошла на нарушение правил.

Яков Михайлович немного пожурил Катю за самовольное появление в городе, однако согласился с ней, что иначе поступить было нельзя, немедленно собрался, и они пешком отправились в Сормово. Путь не близкий, а дело было зимой. Валил снег, ветер так и хлестал в лицо. Особенно туго пришлось в открытом поле, где метель разгулялась вовсю. Одежонка же у Якова была плохонькая - осеннее пальтишко, ношеное-переношеное, да старая отцовская шляпа. Однако он, казалось, и не замечал непогоды. Смеялся и шутил как ни в чем не бывало, подбадривал изрядно продрогшую Катю, спрашивал, не трудно ли ей, не устала ли. Так добрались они до дома, где находилась типография. Надо было пройти через двор в подвальное помещение. Катя принялась ласкать хозяйскую собаку, чтобы та случайно не залаяла, а Яков тем временем проскользнул в подвал.

Прежде чем зажечь лампу, занавесили окна. В подвале зверски холодно. Печь топили рано утром, и она давно остыла, а ночью не топили, чтобы не вызвать у кого-нибудь подозрения. Еле-еле отогрев иззябшие руки у лампового стекла, Яков Михайлович и Катя принялись за работу. Станок был быстро налажен, и в пятом часу утра две тысячи прокламаций были готовы.

Яков, хоть и не спал всю ночь, тут же поспешил уйти, чтобы выбраться из Сормова до появления на улицах жандармов и филеров.



Несмотря на непрерывную слежку и донесения секретных сотрудников охранки о революционной деятельности молодого Свердлова, жандармам никак не удавалось выяснить, в какой момент будут у него на руках нелегальные прокламации, листовки, типографский шрифт. А это было важно. Им хотелось захватить Якова с поличным, чтобы можно было, изобличив его в "противоправительственной" деятельности, отдать под суд и надолго запрятать в тюрьму или выслать в отдаленные места. При отсутствии же улик приходилось ограничиваться административной мерой наказания, а этого охранке было мало. Охранка решила совершить внезапный налет, и в ночь с 13 на 14 апреля 1903 года Яков был вновь, в третий раз, арестован. На сей раз жандармам повезло. У Якова обнаружили 24 экземпляра различных листовок Нижегородского комитета РСДРП. Правда, доказать, что они написаны рукой Свердлова или им лично напечатаны, охранке не удалось, для передачи дела в суд материалов было недостаточно, но в тюрьме под следствием Якова продержали около полугода.

Можно было бы думать, что арест, тюрьма, строгий режим, изоляция от внешнего мира, решетки на окнах и замки на дверях полностью выводят революционера из строя, обрекают его на тягостное бездействие. В ряде случаев так и бывало. Но не таков был Яков Михайлович, чтобы впасть в уныние, чтобы хоть один день сидеть опустив руки. Ведь он знал, что рано или поздно тюрьмы не миновать, и был готов на любые лишения.

В тюрьме Свердлов не прекращал кипучей революционной деятельности. Вынужденный перерыв в практической работе он прежде всего использовал для упорной, настойчивой учебы, для овладения революционной теорией. Многое может рассказать толстая клеенчатая тетрадь, хранящаяся ныне в Музее Революции в Москве, которую вел в 1903 году в нижегородской тюрьме восемнадцатилетний Свердлов.

В ней запись прочитанных книг, выписки и конспекты по политэкономии и истории, алгебраические задачи, стихи. Круг интересующих Свердлова вопросов весьма обширен. Он изучал политическую и историческую литературу, иностранные языки, занимался математикой, читал художественную прозу и поэзию. 3а время пребывания в тюрьмах при помощи одних лишь словарей Яков Михайлович настолько изучил немецкий и французский языки, что довольно свободно и бегло читал по-немецки, например, Маркса, Гильфердинга, Гейне, Гёте.

Но не одной учебой занимался Яков Михайлович в нижегородской тюрьме. Он использовал каждую возможность для установления связи с волей. Товарищам, выходившим на свободу, Свердлов давал различные поручения, указывал, с кем и как надлежит связаться, причем никогда не разрешал ничего записывать и неизменно требовал, чтобы все адреса, имена были заучены наизусть. Он организовал получение известий с воли, проявляя при атом редкую изобретательность и находчивость.

Уже во время пребывания в нижегородской тюрьме, как и при всех последующих арестах, Яков Михайлович организует учебу товарищей по заключению. Он советует им, что читать, на что при чтении обращать внимание, помогает лучше усвоить прочитанное, снабжает книгами, организует лекции, беседы, диспуты.

Молодым по революционному опыту товарищам (по возрасту-то он был одним из самых молодых) Яков рассказывал, как надо держаться на допросах, разъяснял, с какой осторожностью надо отвечать на вопросы, так как ответ на самый, казалось бы, невинный вопрос может помочь следователю запутать арестованного. О делах же партийной работы вовсе не следует говорить ни слова.

В августе 1903 года жандармы вынуждены были выпустить Якова из тюрьмы за недостаточностью улик. С каким наслаждением вздохнул он полной грудью после четырехмесячного пребывания в душной, промозглой камере! Через день после освобождения Яков с сестрой и приятелем отправился на пароходе в деревню Кстово, верст за пятьдесят от Нижнего. Выйдя на берег и очутившись среди просторного луга, Яков скинул пиджак, встал на голову и пошел колесом. Еле удалось спутникам угомонить вырвавшегося на волю узника. Но как ни хорошо было вдали от шумного города, уже на следующий день Яков спешит в Нижний.

Дав себе всего день-два отдыха, Яков с головой уходит в кипучие революционные дела. Он там, где в этот момент всего нужнее. Он агитатор и пропагандист, оратор и массовик, один из организаторов и активнейший участник летучих сормовских митингов.

Проводились эти митинги так: незадолго до конца смены Якова тайком проводили на завод. По окончании смены, когда тысячи рабочих сплошной волной устремлялись к выходу, в проходной искусственно создавали затор, и немедленно образовывалась огромная толпа. В центре этой толпы рабочие на руках высоко поднимали Якова, и он произносил горячую, зажигательную речь. Беря факты из жизни сормовчан, Свердлов увязывал их с положением русского рабочего, звал к борьбе. Пока растерявшаяся охранка успевала что-либо предпринять, Яков заканчивал речь и, окруженный плотной стеной рабочих, выходил за пределы завода.


В июле 1903 года за границей состоялся II съезд РСДРП. Съезд подвел итоги длительной и упорной борьбы Ленина против оппортунистов, за создание партии нового типа, положил начало боевой, подлинно революционной марксистской партии рабочего класса - партии большевиков.

Известия о съезде и происшедшем на нем расколе на большевиков и меньшевиков дошли до Нижнего Новгорода только осенью 1903 года. Кое-кто в Нижегородском комитете - Грацианов и другие - встал на сторону меньшевиков, но лучшая часть организации пошла за большевиками. К тому времени в Нижнем уже сформировалась крепкая группа ленинцев, и ведущее место среди них занял юный Свердлов. С первой же минуты Яков Михайлович безоговорочно встал на ленинские позиции, стал непримиримым большевиком, каким и оставался до последних дней своей жизни. Иначе и быть не могло. Ведь Свердлов политически вырос и сформировался среди сормовских рабочих, на ленинской "Искре", служившей ему компасом и путеводной звездой. Революционная работа в гуще сормовского пролетариата каждодневно подтверждала правильность ленинского курса. Не было для молодого Якова более великого имени, более непререкаемого авторитета, чем имя и авторитет Ленина.

По свидетельству Емельяна Ярославского: "После раскола в партии Свердлов является первым организатором большевистской группы в Нижнем Новгороде. Он - самый молодой из всех. Там работали в то время такие старики, как Семашко, Владимирский, работал там Десницкий (Строев), Д. Павлов и другие крупные работники. Несмотря на это, все отдавали должное талантливости, энергии и организаторским способностям тов. Якова.

Он сумел собрать все группы рабочих, недовольных меньшевистским комитетом, и фактически создать свой комитет - большевистский".

Однако работать в родном городе Я. М. Свердлову становилось с каждым днем все труднее. Полиция не давала покоя. В середине сентября 1903 года, через месяц после освобождения из тюрьмы, его вновь, в четвертый раз, арестовали, вскоре выпустили, затем последовал новый арест, а в феврале 1904 года Свердлов был на два года подвергнут гласному надзору полиции по месту жительства.

Гласный надзор связывал Якова по рукам и ногам. Продолжать активную партийную работу в Нижнем он не мог, а жизнь вне революционной деятельности потеряла для него всякий смысл.

Встал вопрос об отъезде из Нижнего, об окончательном переходе на нелегальное положение.



В 1904 году Северный комитет РСДРП, объединявший Верхнюю Волгу, Ярославль, Нижний Новгород и Кострому, решил послать Якова Михайловича на работу в Кострому.

Еще закладывая основы большевистской партии, Владимир Ильич Ленин неоднократно подчеркивал необходимость создания кадров профессиональных революционеров. По мысли Ленина, профессиональный революционер должен был целиком посвятить себя партийной работе, которая становилась его профессией. Он должен был обладать широким пониманием задач партии, выдержанностью в вопросах теории и практики, организационной смелостью в борьбе. Должен был изучать все способы и приемы борьбы с врагом, внушать всем своим поведением, самим образом своей жизни уважение даже противникам.

Ленинское толкование задач, стоящих перед профессиональным революционером, вызывало у Свердлова, как и у других юных большевиков, живой отклик и стремление стать таким, каким должен был быть, по мнению Ленина, профессиональный революционер.

Переход на нелегальное положение, жизнь по подложным документам, всецело посвященная партийной работе, необходимость вечно скрываться от преследования полиции - все это было логическим продолжением того жизненного пути, который избрал Яков Михайлович Свердлов и по которому он уверенно шел.

Теперь у Якова Михайловича редко бывал собственный угол, он непрерывно менял квартиры, зачастую ночевал у товарищей, где придется, не имел постоянного заработка, жил впроголодь. Неоднократно приходилось Якову Михайловичу поздней ночью подниматься в квартиру товарища на второй-третий этаж по водосточной трубе, чтобы вздремнуть несколько часов и с рассветом уйти, не вызвав подозрения у соседей. Но никакие тяготы и лишения никогда его не угнетали. Он сам, по велению сердца, навсегда избрал путь профессионального революционера, "человека, - как говорил о Якове Михайловиче Ленин, - целиком порвавшего с семьей, со всеми удобствами и привычками старого буржуазного общества, человека, который целиком и беззаветно отдался революции...".

Получив указание Северного комитета РСДРП, Свердлов распрощался с Нижним. Пробыв короткое время в Ярославле и установив связь с ярославской партийной организацией, он выехал в Кострому.

С присущей ему энергией Яков Михайлович берется за выполнение ответственного поручения Северного комитета партии по налаживанию революционной работы в Костроме.

В те годы Кострома была одним из крупных текстильных центров страны. Здесь работало около 12 тысяч рабочих, тогда как все население Костромы едва насчитывало 40 тысяч. Положение рабочих в текстильной промышленности царской России было ужасающим. Заработок взрослого рабочего на костромских текстильных предприятиях, таких, как бумаготкацкая фабрика Бельгийского акционерного общества, Кашинская фабрика, Зотовская мануфактура и другие, не превышал 15 копеек в день, а женщины получали лишь до 9½ копеек.

В 1903 году в Костроме неоднократно происходили стачки, демонстрации и выступления рабочих, доведенных варварской эксплуатацией фабрикантов и заводчиков до последнего предела. Полиция с помощью войск зверски расправлялась с рабочими, но выступления вспыхивали вновь и вновь, и ничто не могло запугать костромских текстильщиков, изнуренных непосильным трудом, вечно стоявших перед угрозой голодной смерти.

Местные власти не жалели сил для подавления нараставшей борьбы костромичан, полиция хватала и бросала в тюрьмы передовых рабочих, разгромила местную социал-демократическую организацию.

В это-то время и появился в Костроме Свердлов. Он начал с восстановления связей среди рабочих. Энергично и настойчиво воссоздавал Яков Михайлович революционные кружки на костромских фабриках, заботился о получении и распространении литературы, собирал находившихся в то время в Костроме студентов-социал-демократов и готовил их к выступлениям на рабочих кружках. Он снабдил их рядом работ Ленина и настойчиво рекомендовал каждому штудировать ленинское "Развитие капитализма в России".

Начал Яков Михайлович налаживать и подпольную партийную типографию. В результате партийная организация Костромы уже к концу 1904 года вновь поднялась на ноги и заметно активизировала свою работу.

Яков Михайлович стремился воспользоваться каждой возможностью для выступления большевистских агитаторов непосредственно в рабочей массе, для разъяснения рабочим задач революционного движения. Одновременно он учил костромских большевиков превращать широкие легальные собрания, устраиваемые либералами, в пролетарские митинги.

8 декабря 1904 года местная либеральная буржуазия организовала банкет. В большом зале так называемой Московской гостиницы были расставлены накрытые столы, приготовлены закуски и ужин. За столами вместе с либералами-земцами, гласными Думы, адвокатами сидело и несколько десятков рабочих, студентов, которых пригласили организаторы банкета с целью завоевать себе популярность в народе. После робких, благонамеренных, угодных правительству речей либералов прозвучало требование дать слово представителю рабочего класса.

Как вспоминает старый большевик П. Н. Караваев, участник этого банкета, сначала выступили два социал-демократа, революционные речи которых привлекли всеобщее внимание. "Затем слово взял т. Свердлов. Яков Михайлович раскритиковал трусливое, предательское поведение буржуазных либералов, показал, что по своей классовой природе они неизбежно кончат изменой революции и что только пролетариат, поведя за собой широкие народные массы, сможет обеспечить победу над царской монархией. Живо и красочно раскрыл он перед слушавшими его рабочими, партийцами, студентами задачи пролетариата в предстоящей революции... и ярко нарисовал путь к победе - организацию всенародного вооруженного восстания... Как зачарованные вслушивались мы в каждое слово нашего руководителя".

После речи Свердлова либеральные земцы стушевались, часть из них попросту постаралась улизнуть с банкета, часть забилась по углам, и рабочие завладели помещением, проведя собрание в революционном духе.

1905 год начался Кровавым воскресеньем 9 января. Весь мир был потрясен чудовищным преступлением царизма, по приказу которого была расстреляна многотысячная мирная демонстрация рабочих в Петербурге. После 9 января в рабочем классе России рушились последние остатки веры в царя. В крупных промышленных городах: Петербурге, Москве, Баку и других - вспыхивали стачки рабочих, переходившие в вооруженные столкновения с войсками и полицией. Руководимые Лениным большевистские газеты, сначала "Вперед", а с мая 1905 года "Пролетарий", намечали четкую программу действий, звали массы к оружию, на бой с самодержавием.

Январские события застали Свердлова в Костроме. Костромской комитет отпечатал в налаженной к тому времени подпольной типографии листовки с призывом поддержать петербургских рабочих, поднявшихся на борьбу с царизмом. За городом, в пещерах, на берегу реки Костромки, одна за другой проводились рабочие массовки. Зима была холодная, стояли лютые морозы, но рабочие шли на массовки и шли. И почти на каждой массовке выступал перед рабочими Костромы Яков Михайлович Свердлов.

Между тем нижегородские жандармы начали поиски исчезнувшего Свердлова. Перехватив одно из писем Якова Михайловича, жандармы напали на его след. Вновь, как и в Нижнем, Яков заметил слежку. Пришлось скрыться из Костромы.

В конце апреля 1905 года Яков Михайлович, перебравшись из Костромы в Ярославль, участвовал в подготовке первомайской демонстрации, но перед самым 1 мая полиция выследила его, и Свердлов скрылся из Ярославля. Примерно в это же время он побывал в Нижнем, где участвовал в нескольких митингах, организованных Сормовским комитетом РСДРП.

Своеобразны были эти сормовские митинги весны 1905 года. Проводились они преимущественно на реке. В теплые весенние дни сотни лодок, наполненных заводской молодежью, взрослыми, а иногда и пожилыми рабочими, бороздили воды бурно разливавшейся в весеннем половодье обычно небольшой и спокойной речки Параши. С лодок неслось треньканье балалаек, звучали баяны. Над рекой возникала революционная песня, ширилась, звала вперед, к борьбе и победе.

С одной из лодок подавался условный сигнал, и моментально другие окружали ее. Гребцы опускали весла, песня стихала, и ораторы Сормовского комитета произносили горячие, зажигательные речи. Гулянье превращалось в большевистский митинг. В случае же тревоги лодки мгновенно рассыпались в стороны, и полиция никого не могла поймать. Так начался и очередной митинг в конце апреля 1905 года, кстати подробно описанный на страницах ленинского "Пролетария".

На этот раз к митингу готовились особо тщательно. Лодки, в которых находились сормовские большевики, подошли к берегу. К ним присоединились другие, народ выходил из лодок, и на берегу образовалась тысячная толпа.

Один из активных, участников митинга, сормовский рабочий-большевик Иван Чугурин, так описывал дальнейшие события:

"Первое же слово "товарищи!", брошенное в толпу, заставило насторожиться. Голос изумительной силы прозвучал на речном просторе, как в тесной комнате, легко доходил до последнего человека, стоявшего дальше всех от оратора. Люди притихли и не сводили глаз с небольшой, но ладной, подобранной фигуры.

Говорил Свердлов. Речь задевала кровные интересы стоявших перед ним рабочих. Глубокая убежденность оратора передавалась слушателям, перед ними проходили знакомые картины рабочей нужды. Как живые, вставали перед глазами всех нас виновники позора русской армии, испытанного в войне с японцами, на полях Маньчжурии и на море, продажные царские генералы и сам царь. Становился понятным и близким призыв объединяться с рабочими Питера, Москвы, призыв идти на борьбу под большевистским знаменем.

Оратор кончил, а люди, взволнованные речью, спаянные общим чувством, не могли разойтись поодиночке и с пением двинулись в Сормово. Над толпой взметнулись знамена. Через несколько минут из переулков показались наряды конной полиции; но не страх, а жгучая ненависть охватила рабочих, никто и не подумал бежать. Рабочие быстро стали разбирать кучи шлака, лежавшие по обочинам дороги. Женщины и дети в фартуках, в подолах подносили шлак мужчинам. Камни градом посыпались на полицейских, лошади взметнулись на дыбы и повернули назад. Полиции пришлось постыдно отступить и просить подкрепления. Один полицейский, убегая от рабочих, сбросил с себя все форменное платье и бежал в одном нижнем белье. Только новые отряды полиции и раны, нанесенные шести товарищам, заставили рабочих разойтись".

Везде, где Якову Михайловичу довелось побывать весной 1905 года, он неуклонно отстаивал ленинскую линию и позиции Комитетов большинства, вел деятельную работу по подготовке созыва III съезда партии.

III съезд РСДРП состоялся в Лондоне во второй половине апреля 1905 года. Съезд был созван по инициативе Ленина и Бюро Комитетов большинства вопреки сопротивлению меньшевиков и прошел под руководством Ленина. Это был большевистский съезд. Он рассмотрел коренные вопросы развертывавшейся в России революции и определил задачи пролетариата как вождя революции. Главной и неотложной задачей партии и российского рабочего класса III съезд признал подготовку вооруженного восстания.

Ознакомившись с решениями III съезда, выступлениями и статьями Ленина, Яков Михайлович развернул деятельнейшую работу по претворению в жизнь решений съезда и указаний Ильича. Переезжая из одного города Поволжья в другой, он везде сплачивал местных большевиков, поднимал рабочий класс Поволжья на бой с самодержавием, вел энергичную борьбу с меньшевиками. После объезда Нижнего, Ярославля, Саратова, Самары он по указанию Центрального Комитета партии обосновался в Казани.

Казань в те годы значительно отличалась от Нижнего Новгорода или Костромы. Здесь не было таких крупных заводов, как Сормовский судостроительный или текстильные предприятия Костромы, не было такой крепкой организации, как нижегородская. Более или менее значительные выступления казанских рабочих начались только после январских событий в Петербурге, но до весны 1905 года забастовки носили почти исключительно экономический характер.

Начиная с мая, а особенно в июне - июле все чаще происходили рабочие массовки за городом, летучие митинги на отдельных предприятиях города. На этих митингах и массовках наряду с экономическими звучали уже и политические требования.

Большевики начали решительно выступать против меньшевиков и примиренцев из Казанского комитета. В этот-то период и приехал в Казань Яков Михайлович Свердлов. Вместе с С. А. Лозовским, В. М. Лихачевым, Н. Н. Накоряковым и другими активными работниками казанской партийной организации Свердлов развернул энергичную борьбу за укрепление организации и изгнание меньшевиков.

Вскоре после приезда в Казань Яков Михайлович вошел в состав Казанского комитета РСДРП и играл в его деятельности самую активную роль. Яков Михайлович принимал участие в руководстве местной большевистской газетой "Рабочий" и нередко писал для газеты передовые статьи. Участвовал он и в легальной газете "Волжский листок", использовавшейся большевиками.

Перу Якова Михайловича принадлежали многие листовки и прокламации, выпускавшиеся Казанским комитетом РСДРП и пользовавшиеся большой популярностью среди рабочих. По-прежнему много внимания уделял Яков Михайлович организации марксистских кружков на предприятиях, развертыванию агитационной и пропагандистской работы среди рабочих и в войсках расположенного в Казани гарнизона. Наряду с Лихачевым и Лозовским Свердлов являлся одним из лучших агитаторов комитета РСДРП. В Казани впервые он начал выступать под именем Андрей, которое вскоре стало столь популярно среди широких трудящихся масс Урала.

"Появление Андрея на фабриках, - вспоминает старый казанский рабочий Шашахметов, - всегда приносило что-то новое, нужное для рабочих. Имя Андрей было самым любимым именем у рабочих".

Осуществляя решения III съезда партии, казанские большевики взяли курс на подготовку вооруженного восстания. Яков Михайлович уделял в это время серьезное внимание развертыванию революционной работы в войсках Казанского гарнизона. В солдатских казармах создавались партийные группы, работа с которыми велась особенно конспиративно и поручалась наиболее надежным товарищам. Не рискуя во избежание провала самому появляться в казармах и среди солдат, Яков Михайлович непосредственно руководил военной группой комитета и направлял ее работу. Он написал ряд листовок, выпускавшихся специально для солдат.

От Нижнего к Костроме, от Костромы к Ярославлю, Казани, беспрестанно в гуще рабочих масс, в передовых рядах революционных пролетариев, рос и мужал боевой ленинец - Яков Михайлович Свердлов. Как писал о нем Емельян Ярославский: "Он не мирится с работой в одном месте. Его организаторский талант увлекает его к созданию вокруг целой сети организаций, и он покрывает Поволжье такой сетью партийных организаций, кружков, районных и подрайонных комитетов, подбирает людей, рассылает их повсюду в качестве организаторов и агитаторов, организует распространение нелегальной литературы, выполняет колоссальную организационную работу по созданию нашей партии. Вот почему Центральный Комитет в 1905 году посылает его уже в качестве уполномоченного на Урал".

Владимир Ильич Ленин серьезное внимание уделял Уралу. Он стремился ускорить объединение разрозненных социал-демократических организаций Урала, превратить Урал в цитадель большевизма. Осуществление этих задач было возложено на уральских большевиков, сплотить и организовать которых должен был Яков Свердлов. Так появился у нас на Урале товарищ Андрей.

Яков Михайлович Свердлов с честью осуществил ленинские предначертания, внес неоценимый вклад в развитие революционного движения на Урале, но и сам многому научился в боевых рядах уральского пролетариата. Среди передовых рабочих, среди большевиков Урала, на большой самостоятельной работе с новой силой развернулся его замечательный талант, выдвинувший его в первые ряды выдающихся деятелей нашей славной большевистской партии.




Перешагнув 10 июля 1905 года порог тюремной камеры, Яков Михайлович прекрасно сознавал, что на этот раз тюремные двери захлопнулись за ним прочно и надолго. Он понимал, что отсутствие прямых улик не помешает жандармам держать его за решеткой, царским прокурорам - обвинить, а суду - осудить на длительный срок.

Вещественных доказательств "противоправительственной деятельности" Свердлова первое время у следователей действительно не было. Взят он был с чужим паспортом. Его настоящая фамилия жандармам в момент ареста известна не была, все документы, которые могли бы его серьезно скомпрометировать, он успел уничтожить, и почти ничего, кроме незначительных заметок, у него при аресте не обнаружили. Но какую это играло роль? Охранка знала, кого она схватила. Наконец-то в ее руках оказался "Михалыч", неуловимый товарищ Андрей, за которым так долго и безуспешно она гонялась.

Аресты между тем продолжались. Вскоре была разгромлена подпольная типография и арестованы Миша Туркин и Шура Костарева. Попалась Клаша Кирсанова. Были арестованы многие боевики и изъят склад оружия, выданный провокатором Вотиновым.

Тридцать шесть человек было привлечено по делу о "преступном сообществе", которое, как говорилось в обвинительном акте, "именуя себя Пермским комитетом РСДРП, заведомо для них, в видах установления в России социалистического строя, поставило целью своей деятельности достижение, посредством возбуждения народных масс, государственного переворота - низвержение монархии и утверждение демократической республики". Большинству арестованных было по 22 - 23 года, самому старшему - около 30, а Шуре Костаревой - всего 17 лет. Якову Михайловичу за неделю до ареста исполнился 21 год.

Естественно, что при захвате стольких товарищей, типографии, боевой техники в руки следствия в конце концов попали кое-какие документы. В частности, при обыске в типографии были обнаружены текст прокламации и денежный отчет Пермского комитета за май месяц, написанные рукой Свердлова. Эти документы не имели подписи, но графическая экспертиза установила, кто являлся их автором.

Всего этого было недостаточно, чтобы предъявить Свердлову обвинение в том, что он являлся руководителем уральской партийной организации, показаний же о нашей работе, о роли того или иного товарища никто из арестованных не давал. Мы, большевики, вообще никогда не давали на следствии показаний о том, что могло бы раскрыть содержание и методы подпольной работы; тот, кто малодушничал и начинал на допросах признаваться, рассказывать о подполье, немедленно и навсегда с позором изгонялся из рядов большевистской партии.

Однако и без наших показаний жандармы знали, какое место занимал Андрей среди уральских большевиков, а это было главным.

Следствие по делу Пермского комитета РСДРП тянулось около полутора лет. Нас перебрасывали из камеры в камеру, из тюрьмы в тюрьму, а конца следствию все не было видно.

Суд состоялся только осенью 1907 года. Все обвиняемые были осуждены на различные сроки. Яков Михайлович был приговорен к двум годам крепости без зачета полутора лет предварительного заключения. Получилось три с половиной года. Меня приговорили к одному году крепости. Таким образом, я просидела в тюрьме два с половиной года. И все же нам повезло. Это был последний процесс над большевиками с таким "мягким" приговором. На всех последующих процессах уже приговаривали к каторжным работам либо на более длительные сроки тюремного заключения.

Крепость считалась наиболее суровой формой тюремного заключения. К крепости приговаривали тех, кого царский суд считал особо опасными врагами самодержавия.

Осуждение в крепость предполагало почти полную изоляцию: крепостники должны были содержаться в одиночках. На Урале крепость отбывали либо в пермской, либо в екатеринбургской тюрьмах, но так как и та и другая тюрьмы были в те годы вечно переполнены, крепостников содержали в общих камерах, и строгой изоляции не получалось.

Арестованных по делу Пермского комитета, в том числе Якова Михайловича и меня, содержали сначала в пермской тюрьме, а затем разбросали по разным тюрьмам Урала. В конце 1906 года ряд товарищей, среди них и Свердлов, был переведен в Николаевское исправительное арестантское отделение, так называемые Николаевские полуротки, расположенные далеко от больших городов, в Нижней Туре.

О Николаевских полуротках издавна ходили по Уралу самые жуткие слухи. Одно упоминание Николаевских полуроток вызывало ужас. Здесь зверски избивали арестованных, подвергали их жестоким пыткам, обливали зимой, в уральские морозы, во дворе водой, пока человек не превращался в глыбу льда.

Не раз заключенные екатеринбургской и пермской тюрем голодали, требуя, чтобы прокурорский надзор поехал в Николаевку, на месте проверил факты зверской расправы с арестованными и добился ее прекращения. Все было тщетно.

В этот кошмарный царский застенок привезли Якова Михайловича, его сопроцессников по Пермскому комитету и ряд других товарищей.

В Николаевке Якова Михайловича сразу же поместили в одиночку - крепость так крепость! Однако политические заключенные избрали его старостой, и это дало ему возможность общаться с товарищами. Пользуясь правами старосты, Яков Михайлович обходил камеры, заботился о питании, доставал книги, ухаживал за больными.

Около года просидел Яков Михайлович в Николаевских полуротах, и только после суда, осенью 1907 года, его перевели в екатеринбургскую тюрьму, где в общих, всегда перенаселенных камерах он и отбывал крепость. В ту же тюрьму еще раньше поместили и меня.

После Николаевки в екатеринбургской тюрьме крепостники вздохнули свободно, но и там было нелегко. Наступление реакции чувствовалось в тюрьме, быть может, еще сильнее, чем на воле.

"Мне довелось, - писал старый большевик-уралец, крупный партийный и советский работник А. X. Митрофанов, - наблюдать Я. М. Свердлова в екатеринбургской тюрьме в 1908 году.

Нечеловечески ужасные условия сидения в тюрьме, в плену у нагло торжествовавшего победителя - самодержавия, когда приходилось пить чай десяти человекам с одним куском сахару и делиться одной козьей ножкой чуть ли не всей камере в 30 человек, когда из-за стен тюрьмы то и дело получались вести о чудовищных провокациях, а на заднем дворе тюрьмы почти каждую неделю кого-нибудь вешали или избивали, - естественно, создавали у малодушных такой упадок и отчаяние, что люди начинали опускаться, ссориться между собою, нервничать. Только Яков Михайлович всегда, даже в пустяках, оказывался на целую голову выше других. Он был неизменно весел; ко всем невзгодам относился легко и просто, с оттенком иронии. Ровный и спокойный, он был точно выкован из какого-то плотного, но упругого материала".

Борьба, говорил Яков Михайлович, продолжается и в тюрьме. Безделье, хандра, нытье на руку тюремщикам, они означают их победу над нами. Если тюремщики сломили дух революционера, они победили. Деятельность, живая и напряженная деятельность в камере, на тюремном дворе, в минуты прогулок, бодрость и собранность - наша победа и поражение наших врагов. Пока дух революционера не сломлен - революционер победитель в жестоком поединке с тюремщиками.

Своей верой в победу, бодростью и жизнерадостностью Свердлов и в заключении заражал всех вокруг себя.

Очутившись за тюремной решеткой, Яков Михайлович сразу же наладил связь с волей, хотя ему это было особенно нелегко. Сам он ни свиданий, ни передач с воли не имел. Отец, братья и сестры были далеко. Регулярной связи с ними после отъезда Якова Михайловича из Нижнего Новгорода не было. Мать давно умерла. Только один раз, весной 1907 года, побывала у него в Николаевке младшая сестра. Никому же иному, кроме ближайших родственников, свиданий не разрешали.

Будучи арестована одновременно с Яковом Михайловичем и заключена в ту же пермскую тюрьму, что и он, я поддерживала с ним связь, но связь эта была случайной и малонадежной: иногда мне удавалось крикнуть ему через форточку несколько слов, когда его выводили в тюремный двор на прогулку, иногда он кричал мне две-три фразы, да изредка нам удавалось обменяться записками.

За два с лишним года пребывания в одних и тех же тюрьмах всего несколько раз тюремная администрация, отдавая дань либерализму, разрешила нам с Яковом Михайловичем свидания. Но как коротки, как мимолетны были эти свидания! Никогда с глазу на глаз, всегда при тюремщиках, лишенные возможности сказать друг Другу и сотую долю того, что так хотелось, так необходимо было сказать, - таковы были эти свидания.

Многие из товарищей, особенно из местных, находились в лучшем положении, чем Яков Михайлович. Они регулярно получали передачи, изредка имели свидания с родными, и эти свидания использовались для связи с волей. Десятки способов существовали для передачи на волю записки, для получения ответа. Записки тщательно прятались в ловко сделанной посуде с двойным дном, в хлебе или переплете книг, которые разрешалось тогда передавать заключенным, в так называемых туесах - уральской посуде из березовой коры. В ней родственники передавали заключенным молоко или квас.

Кроме того, иногда удавалось подкупать и использовать для связи и кое-кого из младших надзирателей, многим из которых жилось несладко, так как их заработок был невелик. Случались среди тюремных служащих и такие, что в глубине души сочувствовали "политикам" и, если представлялась возможность, отваживались исполнять отдельные поручения политических заключенных.

Мне навсегда запомнилась чудесная фельдшерица пермской тюрьмы, имя и фамилия которой, к сожалению, стерлись из памяти. Эта скромная интеллигентная женщина лет тридцати-тридцати пяти относилась к нам, арестованным большевикам, с искренней, глубокой симпатией. Я познакомилась с ней случайно, попав однажды на медицинский осмотр. Сразу же она произвела на меня хорошее впечатление, и я решила попытаться с ней сблизиться. Я начала усиленно жаловаться на большую слабость и малокровие и добилась разрешения ходить на уколы мышьяка. В тюремную амбулаторию меня отводили надзиратели, но во время укола я оставалась несколько минут с фельдшерицей с глазу на глаз, а это-то мне и было нужно.

Мы быстро нашли с ней общий язык, и вскоре сама фельдшерица заявила начальству, что мышьяк мне крайне необходим. По ее предписанию мне был назначен курс в 90 уколов вместо обычных 30, и я добросовестно прошла весь курс, хотя уколы были довольно болезненны.

Раз от разу мы говорили с милой фельдшерицей все откровеннее. Она многого не понимала, слабо разбиралась в политике, но искренне возмущалась произволом и несправедливостью властей, восхищалась мужественным поведением большевиков, попавших в царский застенок, преклонялась перед их стойкостью и благородством. Ей-то на многое довелось посмотреть. Она видела последствия жестоких избиений и пыток, ей приходилось приводить в сознание и перевязывать раны подвергнутых истязаниям революционеров, спокойно и гордо переносивших побои и надругательства.

Постепенно мне удалось ее сагитировать. Она дала согласие передать на волю записку и принести ответ. Понимая, что ее ожидает, если раскроется ее связь с большевиками, она смело и скромно взяла на себя исполнение сначала одного поручения, а затем стала превосходной связной между заключенными и товарищами, работавшими на воле. Нередко ее услугами пользовался и Яков Михайлович и еще кое-кто из товарищей. Но мы никогда не злоупотребляли готовностью нашей фельдшерицы помочь нам, оберегали ее от провала и давали ей только наиболее серьезные поручения.

По мере того как налаживалась и крепла связь с волей, Яков Михайлович постоянно, пользуясь каждой возможностью, передавал товарищам советы и указания. На волю пересылались резолюции, принимавшиеся заключенными-большевиками, принципиальные установки по ряду вопросов, составленные в тюрьме тексты прокламаций. Выходящим из тюрьмы Свердлов говорил, с кем и как следует держать связь, как развертывать партийную работу.

Однако тюрьма оставалась тюрьмой, а неукротимый Свердлов всей душой рвался на свободу, в гущу борьбы. Он беспрестанно помышлял о побеге, и в его изобретательном уме рождалось множество планов, один смелее другого. Несмотря на всю дерзновенность замыслов, планы эти были вполне реальны. Во исполнение каждого из них предпринимались конкретные шаги, и только нелепые случайности не дали осуществиться ни одному из них.

В первый же день пребывания в пермской тюрьме на прогулке Свердлов с кошачьей ловкостью взобрался на плечи самого рослого из заключенных (это был тульский рабочий Иванов по кличке "Потап") и стал измерять высоту тюремной стены.

В голове Якова Михайловича уже зрел план побега. В пермской тюрьме арестованные гуляли тогда сравнительно большими группами, что он и решил использовать. Затевая игры, Яков Михайлович разбил товарищей по росту и физическим данным на несколько групп. Самые рослые и сильные становились вниз. Им на плечи взбирались те, кто поменьше ростом и полегче. К этим, в свою очередь, садились на плечи еще более легкие - и сооружался "слон", в четыре-пять этажей.

Вся эта шумная возня проводилась, как обычная игра, но "слон" постепенно оживал, становился все выше и подвижнее. Постоянные тренировки шли, как видно, на пользу этому неуклюжему животному. Только перевод группы товарищей в другую тюрьму и общее ухудшение тюремного режима помешали испытать боевые качества "слона" на практике. А план был таков: на волю передать сведения о сроке побега. В условленное время возле тюрьмы должны были дежурить товарищи с лошадьми. Гуляя по двору, "слон" подойдет к стене, на вершине его в этот момент будут находиться те, кто должен бежать (не все, конечно, могли убежать одновременно), они взберутся на стену и огородами побегут к лошадям. Побег приурочивался к тому дню, когда тюрьму со стороны огородов должен был охранять часовой, завербованный организацией. Для отвода глаз он открыл бы стрельбу в воздух.

Одновременно разрабатывался и другой план побега на случай провала первого. Суть этого плана сводилась к следующему. Камера, где содержался Свердлов, находилась во втором этаже тюремного корпуса. Заключенные намеревались перепилить оконную решетку и ночью спуститься на простынях вниз.

По просьбе Якова Михайловича рабочие Мотовилихи - большевики - изготовили специальные тонкие стальные пилки и в одной из передач переправили их в тюрьму. Заключенные приступили к подпиливанию решеток. И опять все сорвалось, на сей раз из-за перевода самого Якова Михайловича в Николаевские полуроты.

Так один за другим рушились планы побега. С переводом же в Николаевские полуроты от мысли о побеге пришлось вообще на время отказаться. Слишком суров был режим в Николаевке, слишком хорошо организована охрана, да и партийная организация в Нижней Туре была слаба, малочисленна, и рассчитывать на ее помощь не приходилось.

Убедившись, что в ближайшее время о побеге нечего и думать, Яков Михайлович с еще большей энергией берется за организацию учебы товарищей, настойчиво и упорно работает над вопросами революционной теории сам. Он много читает, делает бесконечные выписки, набрасывает конспекты собственных статей.

Вот одна из тетрадей с записями Якова Михайловича, которые он вел, сидя в екатеринбургской тюрьме. В ней конспекты работ Ленина: "Задачи русских социал-демократов", "Что делать?", "Шаг вперед, два шага назад". Здесь же законспектированы произведения Каутского, Плеханова, Меринга.

В этой тетради выписки из книг Поля Луи "Будущее социализма", Сиднея и Беатрисы Вебб "Теория и практика тред-юнионизма", Шарля Жида "Кооперация", В. Клярка "Рабочее движение в Австралии", Рожкова "Экономическое развитие России в первой половине XIX века", Вернера Зомбарта "Современный капитализм".

Ряд работ - такие, как "Что делать?" Ленина, как "Капитал", переписка Маркса и Энгельса, - Яков Михайлович перечитывал в тюрьме в третий, четвертый, пятый раз, вновь делал выписки и вновь конспектировал. Принадлежавший ему лично экземпляр "Капитала", весь испещренный его пометками и замечаниями, Яков Михайлович ухитрился пронести по всем тюрьмам, куда его бросало царское самодержавие.

Товарищи, находившиеся в одной камере со Свердловым, поражались его работоспособности. Ему не хватало отведенных на занятия восьми часов, не хватало дня. Очень часто он продолжал работать по ночам, пользуясь тишиной, водворявшейся в камере, когда все засыпали.

Меня рассказы о феноменальной работоспособности Якова Михайловича не удивляли, я к ней привыкла. Еще в Екатеринбурге, в первые месяцы совместной жизни, я постоянно наблюдала, как, придя поздним вечером домой с утомительного собрания, он садился за книгу. Не знаю, было ли то врожденным свойством организма или длительной тренировкой добился Свердлов таких результатов, но, как правило, больше пяти часов в сутки он не спал, утверждая, что и этого ему вполне достаточно.

Яков Михайлович Свердлов был как-то невероятно жаден к жизни, именно жаден. Каждый час, каждую минуту он стремился прожить как можно полней, насыщенней, страшно не любил тратить времени зря, попусту. Он никогда не горел вполнакала, в любое дело - работу, учебу, даже в игры и развлечения, когда доходил до них черед, - вкладывал всего себя целиком, всю свою душу.

"Хорошо... жить на свете! - писал Свердлов из тюрьмы друзьям. - Жизнь так многообразна, так интерес-нА, глубока, что нет возможности исчерпать ее. При самой высшей интенсивности переживаний можно схватить лишь небольшую частицу. И надо стремиться к тому, чтобы эта частица была возможно большей, интересной..."



В какой бы тюрьме Яков Михайлович ни находился, будь то в Перми, Николаевских полуротах или Екатеринбурге, вопросам учебы, делу подготовки квалифицированных кадров партийных организаторов, агитаторов, пропагандистов из числа рабочих, которых немало сидело в те годы в тюрьмах Урала, он уделял первостепенное внимание, превращая любую тюрьму в своеобразный партийный университет. Учились все, с кем соприкасался Свердлов, учились серьезно, систематически, чередуя занятия общеобразовательными предмета-ми с глубоким изучением революционной теории.

Как и в нижегородской тюрьме, Яков Михайлович, учитывая подготовку каждого из сидевших с ним товарищей, составлял список литературы, которую тот должен был читать, и указывал последовательность чтения. Он же обеспечивал товарищей и необходимой литературой. С этой целью Яков Михайлович требовал от каждого большевика, находившегося в тюрьме и имевшего свидания с родными, чтобы он заказывал на волю определенные книги. Таким образом создавался необходимый книжный фонд, включавший в себя труды по политэкономии, истории международного рабочего движения, философии, а также и беллетристику.

В пермской, а затем екатеринбургской тюрьмах работало несколько постоянных кружков, занятиями которых руководили наиболее опытные пропагандисты-большевики из числа заключенных.

В камерах регулярно читались лекции по теоретическим вопросам и по текущей политике. Популярным лектором был Яков Михайлович. В пермской тюрьме, когда Свердлов находился там, устраивались и "публичные" лекции, и уже тут никто не мог потягаться с Яковом Михайловичем. Проводились они так: во время прогулки в тюремном дворе заключенные становились вокруг Якова Михайловича, и он своим громовым голосом читал лекцию. Не только заключенные мужских корпусов, но и мы, сидевшие в женском корпусе, слушали лекции товарища Андрея. В эти часы все становились у решеток, стремясь не пропустить ни одного слова лектора. Во всех камерах воцарялась тишина, замолкали и слушали даже уголовники.

Тюремная администрация стремилась тогда, во втором полугодии 1906 года, избегать излишних столкновений с политическими заключенными. Чувствовались еще остатки конституционных "свобод".

Лекции и доклады по животрепещущим вопросам текущей политики и тактики партии подвергались всестороннему и страстному обсуждению. По камерам принимались резолюции и посредством тюремной почты передавались по всей тюрьме. Ожесточенные споры вызвал в екатеринбургской тюрьме V съезд партии. Долго и бурно мы обсуждали решения съезда, доходя чуть не до форменных драк с меньшевиками.

V съезд РСДРП состоялся в мае 1907 года в Лондоне. В отличие от IV съезда на V съезде большевики были в большинстве. По всем основным вопросам съезд принял большевистские резолюции. Главным на съезде был вопрос об отношении к буржуазным партиям, с до-кладом по которому выступал В. И. Ленин, и съезд дал решительный отпор меньшевикам, предлагавшим блокироваться с либерально-монархической партией кадетов.

Учитывая ненадежность избранного съездом ЦК, в состав которого вошли представители различных течений, большевики создали во время съезда Большевистский центр во главе с Лениным.

Помимо меньшевиков, с которыми мы вели отчаянную борьбу буквально по всем вопросам, обсуждавшимся на съезде, постоянно приходилось воевать и с эсерами и анархистами, которых тоже немало сидело в тюрьме. Как правило, большевики разбивали всех своих противников наголову. Оно и неудивительно. Не местным меньшевикам или эсерам было тягаться с Яковом Михайловичем, Александром Соколовым и другими товарищами, особенно когда речь шла о теоретических вопросах, да к тому же большевики значительно превосходили их в организованности. В то время как меньшевики действовали кто во что горазд, выступлениям большевиков Яков Михайлович придавал стройную, организованную форму. Перед каждым диспутом он намечал, кто из большевиков по каким вопросам, в какой последовательности будет выступать, помогал составлять конспекты выступлений, а в нужный момент вмешивался сам и разбивал незадачливых противников в пух и прах. Чаще всего предметом диспутов были тактика партии, организационные принципы и аграрный вопрос.

Диспуты помогали вскрыть ошибочность меньшевистских разглагольствований, разоблачали лакейство меньшевиков перед либеральной буржуазией, вырывали из-под их влияния рабочую молодежь. Велись диспуты и споры как в камерах, так и между камерами. Для последних использовались прогулки, на которые выводили несколько камер одновременно, а также и глазки в дверях камер. Нередко вечерами заключенные собирались у глазков, и начиналась самая ожесточенная перепалка. Такие словесные битвы чаще всего проводились в том коридоре, где находилась камера Якова Михайловича. Он был организатором и неизменным председателем этих своеобразных диспутов.

В пермской тюрьме Яков Михайлович ухитрялся руководить занятиями не только у себя в камере, но и почти по всей тюрьме. Я выполняла его поручения по женскому корпусу. И для нас он составлял планы занятий, давал советы и указания, разъяснял не вполне ясные нам вопросы. Связывались мы с ним главным образом во время прогулок, пользуясь тем, что окна уборной нашего корпуса выходили на тюремный двор, где гуляли заключенные.

Двор пермской тюрьмы был разделен несколькими высокими стенами на ряд отсеков. В центре двора, где сходились все стены, была сооружена вышка, и там постоянно дежурил часовой, наблюдавший сразу за всем двором.

В те дни, когда Яков Михайлович гулял в "нашей" части двора, то есть в том отсеке, куда выходило окно нашей уборной, я проходила с группой товарок по камере в уборную и, улучив момент, когда часовой поворачивался ко мне спиной, бросала Якову Михайловичу записку через решетку. К следующей прогулке он подготовлял ответ и таким же путем переправлял его мне.

Конечно, это был не идеальный способ связи. Действовать надо было крайне осторожно, ни на минуту не спуская глаз с часового, который в любое мгновение мог повернуться и накрыть нас на месте преступления, что иногда и случалось. Ну что ж? Пойман - отвечай! Приходилось подвергаться административному наказанию - лишению очередного свидания с родственниками или передачи, а то даже и отсидеть несколько суток в карцере. Только все это не очень-то нас страшило.

Большую радость всем нам доставили оказавшиеся в наших руках протоколы Первой конференции военных и боевых организаций РСДРП. Эту книжку, как и ряд других запретных изданий, удалось пронести в камеру мне, а уж затем, разорвав ее на отдельные тетради, переправить Якову Михайловичу.

Вообще "добыча" нелегальных и запретных изданий стала во время пребывания в екатеринбургской тюрьме моей специальностью. Согласно установленному в екатеринбургской тюрьме порядку все передачи - книги, одежда, продукты - не вручались непосредственно заключенным, а отправлялись в канцелярию тюрьмы. В канцелярии постоянно находился дежурный помощник начальника тюрьмы. Он вызывал к себе по двое-трое заключенных, находившихся в одной камере и одновременно получивших передачу, просматривал содержимое и вручал передачу тому, кому она предназначалась. Само собой разумеется, что все подозрительные предметы и запрещенные книги он задерживал. Важно было знать заранее, что будет в передаче, и интересующую нас вещь взять до того, как дежурный обратит на нее внимание.

Первая часть задачи решалась легко. Мы на свиданиях узнавали, что такого-то числа будет передано нечто интересное. Вторая часть была несколько сложнее. Она-то и возлагалась на меня.

Изучив нрав, привычки, повадки всех дежуривших в канцелярии помощников начальника, я знала, кого и чем легче всего отвлечь.

Когда мы входили в канцелярию, моя спутница начинала вовсю трещать и втягивала дежурного в разговор. Поступившие с воли вещи лежали на столе. Пока сокамерница любезничала с дежурным, я осматривала стол, нацеливалась на то, что меня интересовало, и, улучив момент, незаметно брала нужную вещь, прятала ее под платок и за пазуху. С этой целью я постоянно носила накинутый на голову большой платок, концы которого спускались мне на плечи и на руки. К этому моему платку привыкли все надзиратели и администрация тюрьмы.

Так как вещи полагалось просматривать при нас, дежурный до нашего прихода их не разбирал, свалены они были на столе кучей, и он не мог обнаружить, что мы без его ведома прихватывали с собой кое-что, не прошедшее осмотра. Таким путем я "получила" ряд книг, "добывала" пузырьки с чернилами, чистую бумагу, карандаши - одним словом, то, в чем мы особо нуждались. Таким же путем я получила и протоколы конференций боевых организаций, которые передала Якову Михайловичу.

С конца 1908 года, уже находясь в екатеринбургской тюрьме, Яков Михайлович все больше внимания стал уделять изучению философских проблем. Большевики, сидевшие в тюрьмах, следили по мере возможности за событиями общественно-политической жизни и знали, как распоясывается в стране реакция. Наступление реакции шло по всем линиям, в том числе и на идеологическом фронте. Буржуазные ученые, писатели, журналисты, вовсю "опровергали" и оплевывали марксизм, его философские основы. Особо усердствовали бывшие попутчики революции из рядов буржуазной интеллигенции, поносившие теперь революцию на все лады.

Идейное разложение захватило и кое-кого из партийных интеллигентов, считавших себя марксистами. Литераторы-меньшевики вроде Валентинова, Юшкевича и кое-кто из интеллигентов, находившихся одно время в рядах большевиков, такие, как Богданов, Базаров, предприняли попытки ревизии философских основ марксизма, пошли в прямую атаку на коренные положения марксистской философии, скатились на идеалистические позиции. Луначарский дошел в своих заблуждениях до того, что выдвинул требование соединить марксизм с религией. Тех, кто пытался придать научному социализму религиозный характер, наименовали "богостроителями".

В 1908 году Якову Михайловичу передали с воли сборник статей Богданова, Базарова, Луначарского и Кº "Очерки по философии марксизма". Не все большевики обладали достаточными теоретическими познаниями, чтобы сразу разобраться во всех хитросплетениях "богостроителей". Еще труднее было разобраться в них тем, кто томился в заключении и не имел под руками необходимой литературы. Но основное мы поняли, даже находясь в тюрьме: рассуждения "богостроителей" вредны, они засоряют мозги передовым рабочим, сбивают их с революционного пути. С идеями, которые проповедуют "богостроители", надо бороться, бороться самым беспощадным образом.

И мы начали эту борьбу. Опять Яков Михайлович организовывал по камерам широкие диспуты, опять проводились беседы, и наиболее подкованные большевики давали решительный бой немногочисленным сторонникам "богостроителей". Но хотя мы, как правило, и одерживали верх, часто кое-кому из нас не хватало глубоких знаний. Положение в корне изменилось летом 1909 года, когда я была уже на свободе. Большевики, сидевшие в екатеринбургской тюрьме, получили с воли "Материализм и эмпириокритицизм" Ленина. Это была энциклопедия марксистской философии, гениальный труд, который дал в руки большевикам могучее оружие в борьбе с противниками марксизма.

Книга эта имела для уральских большевиков особую, ни с чем не сравнимую ценность. Она была прислана лично Лениным И. А. Теодоровичу, сидевшему вместе с Яковом Михайловичем. В тюрьму книга передавалась в расшитом виде, отдельными тетрадями, и тюремная администрация, ровно ничего не поняв по своему невежеству в мудрой ленинской работе, беспрепятственно пропустила ее в камеру.

Яков Михайлович читал и перечитывал "Материализм и эмпириокритицизм" без конца. В ленинском труде он находил исчерпывающий ответ на наиболее сложные вопросы философии, убедительные аргументы для споров с противниками марксизма.


Царская тюрьма являлась школой революционной борьбы не только потому, что большевики широко развертывали там учебу (еще бы, времени-то было хоть отбавляй!), но и сам тюремный быт, постоянная жизнь в коллективе, плечом к плечу с товарищами, беспрестанные стычки и бои с тюремной администрацией закаляли волю, воспитывали стойкость и мужество. А борьба с тюремной администрацией велась суровая, тяжелая, упорная.

Начиная с лета 1907 года режим в тюрьмах царской России становился день ото дня жестче и жестче. От былого либерализма тюремной администрации не осталось и следа. Чуть что - заключенных подвергали строжайшим наказаниям, взыскивая за каждую мелочь, каждый пустяк. Сократилась продолжительность свиданий и прогулок, усилилась изоляция арестованных друг от друга. Прошло то время, когда на прогулку одновременно выводили заключенных нескольких камер, когда двери камер днем стояли открытыми. Значительно ухудшилось питание, ввели ограничения на денежные, вещевые и продуктовые передачи. Но чем строже становился тюремный режим, тем решительнее боролись заключенные-большевики с произволом и самоуправством тюремной администрации, нередко выходя победителями в этой неравной борьбе.

Конфликты возникали из-за грубого обращения тюремщиков, из-за оскорблений и издевательств, которым постоянно подвергали заключенных, из-за отказа предоставить медицинскую помощь заболевшему товарищу, запрещения пользоваться имевшимися у арестованных деньгами. Да мало ли было поводов для столкновений с тюремной администрацией!

Яков Михайлович неизменно был одним из застрельщиков и организаторов борьбы заключенных с тюремной администрацией, а способов этой борьбы было немало, начиная от подачи коллективных требований и протестов и вызова в камеру прокурора до голодовки.

Редкая выдержка и самообладание Якова Михайловича, его умение сохранять собственное достоинство при любых обстоятельствах заставляли тюремную администрацию считаться с ним, как мало с кем из арестованных. Он умел так одернуть любого тюремщика, что они редко рисковали повышать на него голос, не оскорбляли его, как это постоянно бывало с менее решительными товарищами.

Свердлов никогда не вступал в конфликты с тюремным начальством из-за мелочей, а уж если повод был серьезен и борьба начиналась, то вел ее со всей решительностью, не останавливаясь ни перед чем. Это знала и поэтому побаивалась его тюремная администрация, знали и за это особенно уважали его товарищи по заключению. Товарищи постоянно избирали Якова Михайловича своим старостой, что давало ему известные права, в частности, возможность посещать различные камеры и общаться с заключенными, которых он, как староста, представлял.

Институт старост, если можно так выразиться, был введен явочным порядком и существовал в большинстве царских тюрем, во всяком случае, во всех тюрьмах, в которых мне доводилось сидеть.

В обязанности старосты входило ведение переговоров с тюремной администрацией по тем или иным бытовым нуждам заключенных, сбор у заключенных заявок на продукты, которые администрация закупала на деньги арестованных, хранившиеся в тюремной конторе, и т.д. Благодаря наличию старост администрации приходилось иметь дело по бытовым вопросам не со всеми заключенными, а лишь с несколькими их представителями, что ее вполне устраивало.

Насколько успешно отстаивал Я. М. Свердлов интересы заключенных, рассказывает старый большевик Н. Давыдов, сидевший с Яковом Михайловичем в екатеринбургской тюрьме. "Условия существования, - вспоминает Давыдов, - были невыносимыми. Мы подняли бунт. Вызвав начальника тюрьмы, попросили зайти в нашу камеру старосту политзаключенных. Это был Яков Михайлович Свердлов, товарищ Андрей.

Пришел начальник тюрьмы.

Товарищ Андрей категорически потребовал от тюремной администрации улучшения нашего положения, выдачи матрацев, подушек и смены нашего "обмундирования". Надобно было видеть, каким тоном разговаривал он с начальником. Его требования были решительны и категоричны и подтверждены угрозой вызова прокурора для расследования издевательств, творимых над политзаключенными.

На другой день нам выдали соломенные тюфяки, подушки и новые, неношеные бушлаты, брюки, шапки".

Не всегда протесты достигали цели и давали результат, и если повод был серьезен, то начиналась голодовка. Голодовка была крайним средством борьбы заключенных. Администрация боялась голодовок, так как сведения о них проникали в печать, либеральная пресса могла поднять шум, а это грозило неприятностями. Но вся тяжесть голодовок ложилась на заключенных - по нескольку суток они оставались без пищи.

За время пребывания в уральских тюрьмах Якову Михайловичу неоднократно приходилось участвовать в голодовках, и, несмотря на слабое здоровье, он никогда не сдавался, держался сам, подбадривал товарищей, пока требования заключенных не удовлетворялись.

Однажды, в 1908 году, в екатеринбургской тюрьме Свердлов с группой товарищей голодали девять дней, но своего добились. Товарищи говорили про него, что он даже голодал организованно: перетягивал живот полотенцем, старался без нужды не двигаться и экономить силы.

Зато в часы тюремного досуга не было такого весельчака, такого организатора игр и развлечений, как Яков Михайлович.

Излюбленными играми во время тюремных прогулок были лапта, разные игры в мяч. Мяч для лапты делали обычно из тряпки, которую набивали собственными волосами. Для этого кое-кому из товарищей приходилось распрощаться со своей шевелюрой.

Страстно любил Яков Михайлович хоровое пение, хотя певец он был плохой. При мощном голосе он поражал полным отсутствием слуха и врал безбожно. Однако он так усердствовал, так старался попасть в тон поющим, что стал делать некоторые успехи, и однажды, заслужив похвалу товарищей, заявил: "Ничего. Скоро я начну принимать участие в пении с решающим голосом!"

Во время пребывания в екатеринбургской тюрьме Яков Михайлович и сидевшие с ним в камере № 7 товарищи образовали коммуну, жизненный уклад которой определялся особой "конституцией".

Согласно "конституции" все съестное, полученное с воли, независимо от того, кому была предназначена передача, шло в общий котел.

С питанием было в то время вообще скверно. Еды не хватало. Зачастую кусок сахара, кусок непропеченного, сырого, отвратительного по вкусу тюремного хлеба делили на мелкие доли, чтобы досталось каждому, и все же ложились спать с пустыми желудками. Благодаря принятому в коммуне распределению передач заключенные, сидевшие в седьмой камере, питались лучше, чем в других камерах, где зачастую одни ели чуть не до отвала, а другие голодали.

Заключенные седьмой камеры добились разрешения кипятить вечером чайник и благодаря этому имели перед сном дополнительный чай, тогда как другие по вечерам ничего не получали. А как была дорога эта лишняя кружка горячего чая!

Стремясь хоть чем-нибудь облегчить положение товарищей, сидевших в соседней камере, обитатели камеры № 7 просверлили стену, в отверстие вложили жестяную трубку и каждый вечер переливали по ней чай в кружки соседей.

Во время этой "операции" в той и другой камере у глазков стояли специальные дежурные, заслонявшие от надзирателей тех, кто наливал чай. Днем отверстия в обеих камерах закрывались искусно сделанными из хлеба пробками, так что обнаружить их даже при самом тщательном осмотре было почти невозможно.

"Конституция" предусматривала и распорядок дня в камере, строго регламентируя время учебы, отдыха и сна. В часы занятий никто не имел права шуметь, вести праздные разговоры, отвлекать товарищей. Так шла жизнь в екатеринбургской тюрьме, шло время, настала осень 1909 года, а с ней и конец тюремному заключению Якова Михайловича Свердлова. Три с половиной года остались позади.



За годы тюремной жизни Яков Михайлович возмужал, значительно обогатил свои теоретические познания, повысил мастерство профессионального революционера. В сентябре 1909 года Яков Михайлович вышел на волю, чтобы сразу же, не теряя ни дня, ринуться в самую гущу борьбы.

Обстановка в стране и в партии за то время, что Яков Михайлович находился в заключении, неузнаваемо изменилась.

Партия подверглась жестокому полицейскому разгрому. Были обезглавлены почти все местные комитеты. Рабочая печать была задушена. Условия работы в подполье были куда тяжелее, чем в предреволюционные годы.

Поражение революции привело к полной деморализации меньшевиков, все громче звавших рабочий класс к соглашению с буржуазией. Меньшевики встали на путь ликвидаторства, открыто требуя ликвидации нелегальных партийных организаций и полного прекращения нелегальной революционной работы.

Троцкий и троцкисты болтались на центристских позициях, звали к примирению с ликвидаторами, играя им на руку.

Проявил шатания и кое-кто из большевиков, потребовав отказа от использования легальных возможностей, отзыва социал-демократов из Государственной думы. Таких называли отзовистами.

Появились в партии и примиренцы, прежде всего Зиновьев с Каменевым, действовавшие заодно с Троцким и заигрывавшие с ним за спиной Ленина, тайком.

Только беспощадная борьба с оппортунизмом, откуда бы он ни исходил и в какие бы одежды ни рядился, могла вывести партию из временного кризиса и поставить ее во главе народных масс в грядущих революционных боях. Так ставил вопрос Ленин, возглавивший эту борьбу в рядах российской социал-демократии.

Отголоски всего, что происходило в стране, в партии, проникали за тюремные решетки, но, как ни хорошо была поставлена в екатеринбургской тюрьме информация с воли, это все же были не более чем отголоски. Очутившись после трех с лишним лет заключения на свободе, Яков Михайлович прекрасно сознавал, насколько он отстал, как важно ему возможно полнее ознакомиться с политическим положением в стране, разобраться во внутрипартийных делах. А тут еще приходилось думать и о том, как устроиться, где добыть пропитание, ночлег.

Из тюрьмы Свердлов вышел без копейки денег. Все его имущество состояло из того, что было на нем, запасной пары белья да связки книг, перевязанных бечевкой. Не было у него и пальто, даже самого легонького, хотя на Урале стояли уже осенние холода, не было и жилья. К счастью, в Екатеринбурге уцелел кое-кто из товарищей. С грехом пополам наскребли они несколько десятков рублей, устроили ночевку, раздобыли у одного либерального буржуя поношенное демисезонное пальто. Правда, пальто было Якову Михайловичу чуть не до пят, но после небольшой переделки оказалось более или менее пригодным. Во всяком случае, служило оно Якову Михайловичу верой и правдой много лет, служило во всех его скитаниях по тюрьмам и ссылкам, служило и тогда, когда он стал Председателем Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета. Другим пальто Свердлов так и не удосужился обзавестись.

Какое-то время Яков Михайлович и смог бы при помощи товарищей просуществовать в Екатеринбурге, но это никак не входило в его планы. Еще до выхода на волю в тюремной камере им все было продумано и решено. Возобновить сейчас, в пору разгула реакции, работу в Екатеринбурге, где его знал чуть не каждый шпик и жандарм, он не мог, да и не чувствовал себя к этому готовым. Прежде всего надо было ознакомиться с партийной литературой и материалами, связаться с Центральным Комитетом и, лишь получив указания ЦК, двинуться туда, где он будет более всего нужен. Пробыв в Екатеринбурге ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы достать денег на дорогу, он выехал в Петербург, где, как он полагал, ему скорее всего удастся связаться с Центральным Комитетом. Было у него в Петербурге и пристанище - там ждала его я, так мы с ним условились.

Меня освободили за год до Якова Михайловича, осенью 1908 года. Пробыв недолгое время в Екатеринбурге, я перебралась в Питер, где и обосновалась. В Питере работало несколько бывших уральцев, в частности Николай Николаевич Батурин. Он-то и связал меня с партийной организацией, и я возобновила прерванную тюрьмой работу.

Удалось мне после непродолжительных поисков устроиться и на службу - на канцелярскую должность в книжном складе "Провинция", так что заработком, хоть и скудным, я была обеспечена. Поселилась я в небольшой комнатке на Васильевском острове, где и ждала Якова Михайловича, ждала, все больше и больше волнуясь по мере того, как приближался срок его освобождения. Ведь если не считать нескольких мимолетных свиданий в тюрьме, на глазах у надзирателей, мы не виделись без малого три с половиной года! И вот, вернувшись однажды вечером домой, я увидела в своей комнате Якова Михайловича.

Вряд ли нужно говорить, как стремительно промелькнул этот вечер, с какой быстротой пронеслись те несколько дней, что Яков Михайлович провел в Петербурге. А ведь столько нужно было сказать друг другу, о стольком переговорить!..

Мы были с Яковом Михайловичем товарищами по борьбе, были друзьями, но мы были и живыми людьми, мужем и женой, мы любили друг друга. Отношения наши были всегда для нас неиссякаемым источником радости, источником бодрости и силы. В одном из писем ко мне Яков Михайлович писал из тюрьмы: "По мере возможности стараюсь сохранить силы, а наши взаимоотношения дают мне в большей степени тот колорит бодрости, неизменной жизнерадостности, без которой меня и представить трудно".

О многом писал Яков Михайлович в своих письмах, но далеко не все его письма удалось мне сохранить. Я пронесла их через годы подполья, сквозь этапы, тюрьмы и ссылки, под постоянной угрозой обыска, когда стремишься уничтожить каждый клочок бумаги, чтобы он не попал в грязные лапы жандармов, давала их на хранение друзьям, прятала в потайных местах, а затем годами по листочку собирала. Все собрать, конечно, не удалось, но и то, что сохранилось, живо рисует образ Свердлова...

Здесь, в Питере, Яков Михайлович поделился со мной своими планами. Больше всего он хотел хоть ненадолго, хоть на месяц-другой попасть за границу, повидаться с Лениным. Сколько лет он мечтал об этой встрече, как жаждал ее в долгие тюремные годы! По выходе из тюрьмы он писал товарищам: "...убедился в громадном значении для меня этой поездки. Дело за финансами".

Давно, еще со времен первой русской революции, как рассказывала мне в 1906 году, в дни IV съезда партии Надежда Константиновна, хотел встретиться со Свердловым и Ленин. После V съезда РСДРП члены Большевистского центра нередко упоминали имя уральского Андрея. Товарищи, приезжавшие из России в Женеву, где находился Ильич, рассказывали Ленину об Андрее. В начале 1909 года, вспоминают те, кто входил тогда в состав Большевистского центра, в Женеву приехал Гольденберг, являвшийся членом Центрального Комитета партии. Он особенно много рассказывал об Андрее и утверждал, что это был бы "настоящий цекист".

Однако выехать за границу Якову Михайловичу так и не удалось. Каждый крупный партийный работник был на счету, был нужен в России. Мешали и материальные трудности. А потом пошли тюрьмы, ссылки, считанные дни пребывания на воле и снова сибирская глушь.

Характеризуя Якова Михайловича, Ленин говорил: "Именно этот долгий путь нелегальной работы больше всего характерен для человека, который, постоянно участвуя в борьбе, никогда не отрывался от масс, никогда не покидал России...

Образец революционной деятельности Я. М. Свердлова и показывает нам, насколько... именно та беззаветная преданность революционному делу, которая знаменовала жизнь обошедших многие тюрьмы и самые отдаленные сибирские ссылки людей, именно она создавала таких вождей, цвет нашего пролетариата".

Сразу по приезде в Петербург Яков Михайлович повстречался с рядом товарищей, которые посоветовали ему съездить в Финляндию, к жившему там в это время Сергею Ивановичу Гусеву⁸, поддерживавшему связь с ЦК, с Лениным.

Сказано - сделано, и Яков Михайлович отправился в Финляндию. Сергей Иванович встретил Свердлова, которого знал заочно, с распростертыми объятиями. Он сразу же предложил Якову Михайловичу поселиться у него и предоставил в его распоряжение все последние партийные газеты и журналы, ознакомил Якова Михайловича с положением дел и подробно проинформировал о внутрипартийных событиях. Информация Сергея Ивановича была тем более ценна, что незадолго до приезда Якова Михайловича он по указанию Ленина объехал в качестве агента ЦК ряд партийных организаций и был хорошо осведомлен о постановке работы на местах.

Яков Михайлович прожил у Гусева около недели. Мне удалось в первое же воскресенье выехать в Финляндию, что было тогда нетрудно, и провести с Яковом Михайловичем несколько часов. Как я и думала, он с головой ушел в чтение новых книг, газет, журналов, работал по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, торопясь наверстать упущенное.

А там поступили и указания Центрального Комитета - Якова Михайловича посылали в Москву. Незадолго до его освобождения в московской партийной организации произошел ряд крупных провалов, и дела там обстояли скверно. Центральный Комитет поручил Свердлову проверить состояние московской организации и принять все необходимые меры для налаживания работы.

Получив указания ЦК, Яков Михайлович, снабженный документами на имя Ивана Ивановича Смирнова, тут же выехал в Петербург. Около суток мы пробыли вместе и вновь расстались. Надолго ли? Кто знал!

Еще сутки спустя Свердлов был уже в Москве и сразу взялся за дело. Это было поздней осенью 1909 года. Благодаря опыту и энергии Свердлова быстро восстанавливались утерянные связи, вокруг партийной организации сплачивались передовые рабочие, начала налаживаться и оживать работа Московского окружного комитета РСДРП и областного бюро партии. Однако недолго побыл на этот раз Яков Михайлович на свободе. Москва так и кишела провокаторами. По образному выражению московских большевиков, Москва была насквозь "прошпикована", и вскоре же после приезда провокаторы выдали Свердлова царской охранке. 13 декабря 1909 года, пробыв на воле всего три месяца, Яков Михайлович был вновь арестован прямо на заседании Московского комитета партии. Спустя неделю, 19 декабря 1909 года, Московский окружной комитет РСДРП писал Центральному Комитету: "С арестом товарища Андрея правильность работы областного бюро, несомненно, будет нарушена".



При аресте Московского комитета жандармам не удалось захватить никаких изобличающих документов, ничего они не обнаружили у Свердлова при обыске, не добились ничего и на допросах.

Передо мной протокол одного из заключительных допросов Якова Михайловича от 13 января 1910 года, хранящийся ныне в Музее Революции СССР. Первый лист протокола, содержащий анкетные данные, заполнен рукой жандармского подполковника: возраст - двадцать пять лет, арестован - в седьмой раз!

Вторая страница - самый протокол. Он краток. Четким, твердым почерком написано: "Давать какие-либо показания отказываюсь. Яков Свердлов". Таким образом, все обвинение основывалось только на агентурных данных охранки, а при отсутствии улик дела в суд не передашь, без суда же, в административном порядке, нельзя было ни заточить в тюрьму, ни отправить на каторгу или вечное поселение. Приходилось ограничиться административной ссылкой. В марте 1910 года министр внутренних дел вынес постановление о высылке Свердлова в Нарымский край.

В это время Яков Михайлович вновь возвращается к мысли о поездке за границу. За многие годы пребывания в царских тюрьмах и ссылке Свердлов крайне редко обращался к администрации с какими-либо личными просьбами, но на сей раз стремление выехать за границу было столь велико, что 17 марта 1910 года Яков Михайлович написал в департамент полиции: "Отбыв незадолго до своего ареста три с половиной года тюремного заключения, я сильно расстроил свой и без того некрепкий организм. В настоящее же время, с наступлением весны, болезнь легких особенно усилилась.

На основании изложенного и обращаюсь в Департамент полиции с просьбой заменить мне ссылку в отдаленные места империи, если таковая будет назначена, разрешением выехать за границу".

Несмотря на то, что в деле имеется справка тюремного врача Колесникова, которого никак нельзя заподозрить в снисходительном отношении к арестованному большевику, подтверждающая, что "Свердлов страдает хроническим катаром верхушки левого легкого, по-видимому туберкулезного характера" на заявление Якова Михайловича была наложена резолюция: "Прошение оставлено без последствий".

Полицейское начальство не намерено было отпускать за границу попавшего ему в лапы большевика. Болен? Очень хорошо! Болезнь опасна? Еще лучше! Загоним его подальше, в Сибирь, поставим в самые отчаянные, непомерно тяжелые условия, глядишь, болезнь быстрее сделает свое дело, так рассуждали царские тюремщики. И сколько лучших борцов за дело рабочего класса умерло в глуши сибирской ссылки от тяжких болезней, которые без труда можно было бы излечить при мало-мальски сносных условиях существования! Ведь в самом расцвете лет погибли в далекой Сибири члены Центрального Комитета партии Иннокентий Дубровинский, Сурен Спандарян... Да разве только они?..

До декабря 1909 года я регулярно получала от Якова Михайловича из Москвы весточки, в декабре же он вдруг пропал, и я потеряла его след. Догадываясь, что он арестован, я выхлопотала себе недельный отпуск и выехала в Москву.

Здесь находилась в это время сестра Якова Михайловича Сара, и от нее я узнала, что предположения мои правильны, Яков Михайлович действительно вновь схвачен полицией и содержится в Арбатском полицейском участке.

Было крайне обидно, что после трех с лишним лет, проведенных в тюрьме, он всего три месяца пробыл на воле и опять оказался за решеткой. Но что тут можно было поделать?

Я добивалась хотя бы короткого свидания с Яковом Михайловичем, но и в этом мне отказали. Свидание давали лишь близким родственникам и то с разрешения начальства, а начальство не признавало меня женой Якова Михайловича: в церкви-то не обвенчаны!

Невзирая на отказ, я упорно продолжала ходить в участок, часами в лютую метель простаивала во дворе Арбатской части, уж сама не знаю, на что надеясь. И упорство мое было вознаграждено. Яков Михайлович однажды увидел меня из окна своей камеры и, пока вбежавшие жандармы смогли оттащить его от форточки, успел крикнуть мне, что ожидает ссылки, просит не волноваться и ждать вестей.

31 марта 1910 года Я. М. Свердлов был выслан в Нарымский край сроком на три года, но уже в августе он появился в Екатеринбурге, где я в это время проводила отпуск. Он бежал, не пробыв в Нарыме и четырех месяцев.

В Екатеринбурге Яков Михайлович задерживаться не стал. Он дорожил каждым днем пребывания на свободе, рвался к работе, стремился поскорей связаться с ЦК, вновь взяться за дело. Да и длительное пребывание в Екатеринбурге, где его так хорошо знали, особенно теперь, после побега из ссылки, было вдвойне опасно. Не теряя времени, мы выехали в Пермь, чтобы оттуда без задержки двинуться дальше.

За те несколько дней, что он провел в Екатеринбурге, Яков Михайлович повидался кое с кем из товарищей, в том числе с Михаилом Георгиевичем Пермяковым, и Пермяков отдал ему свой паспорт, с которым Свердлов и прожил до очередного ареста.

Из Перми мы отправились пароходом в Нижний Новгород, к родным Якова Михайловича. Давно мечтал Яков Михайлович, с гордостью считавший себя истым волгарем, совершить такое путешествие по многоводной Каме и Волге. Мы радовались тому, что мы вместе, и не уставали восхищаться окружающей нас красотой... Прожив несколько дней в Нижнем Новгороде у отца Якова Михайловича, с которым он не видался свыше пяти лет, мы двинулись в Москву.

В Москве Яков Михайлович имел явку к одному из руководителей областной партийной организации. Стараясь избегать напрасного риска, он сам на явку не пошел, а послал для связи меня. Не знаю, то ли товарищ куда-то уезжал, то ли ко времени нашего приезда был арестован, но я несколько раз посетила явку, и все без толку. Застать его не удалось. Задерживаться нам далее не было смысла, тем более что мой отпуск подходил к концу и я должна была возвращаться в Петербург. Прожив, таким образом, в Москве около недели, мы выехали в Питер.



Вернувшись в Питер, я возобновила работу на книжном складе (ведь надо же было на что-то существовать!), поселились же мы у Глафиры Ивановны Окуловой⁹, жены Ивана Адольфовича Теодоровича, занимавшей с двумя ребятишками небольшую квартирку в Басковом переулке.

Глафира Ивановна хорошо знала Якова Михайловича из писем мужа, писавшего ей о Свердлове еще из екатеринбургской тюрьмы, и встретила нас очень радушно. Она билась тогда изо всех сил, чтобы содержать себя с двумя маленькими детьми да еще помогать мужу, отправленному прямо из тюрьмы на каторгу. Нередко возвращалась она с работы поздним вечером, поздно приходила и я. И вот, вернувшись усталая домой, Глафира Ивановна часто заставала ребят мирно спящими. Если выдавался свободный вечер, Яков Михайлович возился с ребятами, варил им кашу, кормил их и укладывал спать.

Как и предполагал Яков Михайлович, в Петербурге ему снова удалось связаться с товарищами, через них - с Центральным Комитетом, с Лениным. Первым, кого он разыскал, был Михаил Степанович Ольминский¹⁰.

С Ольминским у Якова Михайловича быстро установились самые близкие отношения. Михаил Степанович нередко бывал у нас, на квартире Г. И. Окуловой, бывал у него и Яков Михайлович.

Очень заботился Ольминский о безопасности Свердлова. Он постоянно просил Якова Михайловича быть осторожнее и, в частности, журил нас за то, что мы поселились у Глафиры Ивановны, жены известного большевика, квартира которой могла быть на примете у полиции. Яков Михайлович внимательно прислушивался к замечаниям Михаила Степановича, несколько раз мы намеревались воспользоваться его советом и переменить квартиру, но так и не успели...

Новые задачи, которые поставил Центральный Комитет партии перед питерскими большевиками, перед Свердловым, вытекали из общего политического положения. В стране вновь нарастал революционный подъем. Возобновились стачки, начались уличные демонстрации. В ноябре 1910 года Ленин писал: "Трехлетний период золотых дней контрреволюции (1908-1910 гг.), видимо, приходит к концу и сменяется периодом начинающегося подъема. И летние стачки текущего года и демонстрации по поводу смерти Толстого ясно указывают на это".

Полностью разделяя ленинскую оценку момента, Свердлов 31 октября 1910 года писал друзьям в Нарым:

"Дела с каждым днем улучшаются, связи расширяются, крепнут, фиксируются в определенные рамки. Наряду с тем за последнюю пару недель стал ясен перелом в настроении. И ряд старых товарищей возвращается на работу, и рабочая молодежь вместе с незатронутыми, более или менее серыми массами, что называется, прут в организацию. В учебных заведениях возник ряд кружков по разработке общественных вопросов. Все эти факты, наряду с ростом стачечного движения, показывают ясно, что перелом в сторону "подъемного" настроения не миф, не фантазия, а самая наиреальнейшая действительность..."

В этих условиях надо было говорить во весь голос, называть вещи своими именами, не ограничиваясь намеками и иносказаниями, выйти за рамки тех возможностей, которые предоставляла либеральная легальная пресса. Необходимо было нести в рабочие массы правдивое большевистское слово, нужна была своя, большевистская газета, и такой газетой должна была стать "Звезда"¹¹, Нужно было сплачивать воедино лучшие силы партии в Петербурге, воссоздавать боевую монолитную организацию, которая смогла бы возглавить рабочий класс в условиях нарастающего подъема.

Центральный Комитет партии, получив уведомление о побеге Свердлова из ссылки и возвращении в Петербург, поручил ему принять все меры к восстановлению разгромленной охранкой столичной партийной организации и непосредственно заняться организацией издания "Звезды", снабдив Якова Михайловича необходимыми полномочиями.

14 ноября 1910 года петербургская охранка докладывала по начальству:

"В последних числах сентября сего года в С.-Петербург приехал агент Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии, нелегальный, проживающий по паспорту на имя мещанина г. Кунгура Пермской губернии Михаила Георгиевича Пермякова - партийная кличка "Андрей", с поручением восстановить местную партийную организацию, поставить технику и уладить трения в редакции большевистского периодического журнала "Луч", которая до сих пор не может приступить к изданию журнала.

Ввиду постоянных провалов в Петербурге Центральный Комитет советовал "Андрею" в сношения со старыми партийными работниками Петербурга не входить и быть возможно конспиративнее.

По прибытии в Петербург он действительно вел себя крайне осторожно и лишь в начале ноября был взят в наблюдение".

В другом документе несколько позже охранка писала: "...для контроля организации издания газеты ("Звезды". - К. С.) приехал агент ЦК партии нелегальный Михаил Пермяков (партийная кличка "Андрей" - Яков Михайлович Свердлов)..."

Прекрасно зная, что петербургская организация, как и московская, засорена провокаторами, и руководствуясь указаниями ЦК, Яков Михайлович действовал крайне осмотрительно. Работу по сплочению петербургской организации он начал со встреч с большевиками - рабочими питерских заводов. Первые явки Яков Михайлович получил от ЦК.

Постоянно учитывая политическую обстановку, Свердлов умел использовать каждое событие для мобилизации широких трудящихся масс на революционную борьбу. Его советы и указания помогали налаживать дело. Яков Михайлович помог товарищам развернуть агитационную кампанию в связи с внесением в Думу законопроекта об отмене смертной казни, а также в связи с похоронами Л. Н. Толстого. По поводу смерти Толстого он написал прокламацию Петербургского комитета большевиков.

Свердлов разъяснял питерским рабочим, как лучше строить организации на заводах, добиваясь того, чтобы в каждом цехе были свои люди, советовал, как держать между собою связь, помогал готовить конспекты бесед и выступлений.

Самый тесный контакт установил Яков Михайлович с большевиками - депутатами III Государственной думы.

Из осторожности Свердлов не ходил ни на одну из полученных им явок, не проверив ее надежности. Эта проверка была им возложена на меня. Днем я работала на книжном складе, а по вечерам отправлялась на явку. Ходить приходилось на рабочие окраины Питера, на Выборгскую сторону, к Нарвской заставе.

Найдя нужный адрес и назвав пароль, я расспрашивала товарища, давно ли он в партии, где работал и с кем был связан раньше, обстоятельно беседовала с ним по текущим политическим вопросам и, только убедившись в его надежности, назначала ему встречу с Яковом Михайловичем. О месте встречи мы уславливались тут же. Если квартира товарища была вне подозрений и здесь можно было провести свидание, Яков Михайлович приходил сюда. Если же здесь встретиться было неудобно, я назначала ему явку у кого-нибудь из подпольщиков, с которыми Яков Михайлович связался раньше. Само собой разумеется, что ни имени, ни фамилии я не называла, предупреждая лишь, что предстоит встретиться с одним из работников партии, товарищем Андреем. (В Питере Яков Михайлович вновь работал под этим именем.) Не говорила я также, что этот работник - агент ЦК. Таким образом, Свердлов шел на явку, уже имея представление о человеке, с которым предстояло встретиться, тот же о нем ничего, кроме партийной клички, не знал. В какой-то мере это гарантировало от провала.

Связавшись с рабочим-большевиком того или иного завода, Яков Михайлович через него знакомился с его товарищами и постепенно расширял связи на предприятиях Питера.

Помогала я Якову Михайловичу и в другом. У него был специальный шифр для переписки с ЦК, с Лениным. Этим шифром я шифровала письма Свердлова Владимиру Ильичу.

Любопытно перечитывать сейчас страницы жандармских документов тех лет. В одном из донесений петербургская охранка писала, что в 1910 году К. Т. Новгородцева оказывала Свердлову "активное содействие в партийной работе, выразившееся в получении на ее имя партийной корреспонденции Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии и исполнении при Свердлове обязанностей секретаря".

Пробиравшиеся в наши ряды провокаторы порою неплохо информировали охранку. Это сильно осложняло работу. Действовать надо было предельно конспиративно и в этих условиях вести самую ожесточенную борьбу с ликвидаторами и отзовистами.

Особенно напряженная борьба развернулась вокруг "Звезды". Издателем газеты являлась думская социал-демократическая фракция, в состав которой входили и большевики и меньшевики. Используя совместное пребывание в единой фракции, меньшевики стремились прибрать газету к своим рукам и превратить ее в орган ликвидаторов. Вместе с М. С. Ольминским и Н. Г. Полетаевым Свердлов комплектует редакцию газеты, подбирает редактора, стремясь обеспечить решающие позиции в газете за большевиками.

В начале ноября 1910 года Яков Михайлович информировал Центральный Комитет, Ленина о проделанной работе и своих планах насчет газеты. Он писал в ЦК:

"Дорогие товарищи! Прежде всего по поводу газеты... Относительно партийного редактора дело обстоит так: меня, как вы и писали мне, группа протестантов пригласила на заседание по выбору кандидата в редакторы. К большому огорчению, надо сказать, что совершенно никого подходящего для такого дела нет... Батурин был бы более или менее пригоден. Его-то и думал проводить, но не знаю, согласится ли он..."

Письмо это, однако, по адресу не дошло. Оно даже не было отправлено. Как и обычно, Яков Михайлович поручил мне зашифровать его шифром Ленина, и вечером 14 ноября, вернувшись с работы, я засела за это кропотливое дело. Не успела я зашифровать и половины, как в дверь раздался оглушительный стук, и в квартиру ворвались жандармы. Пока они добрались до нашей комнаты, я успела уничтожить зашифрованный текст и самый шифр - это было главное, оригинал же, написанный рукой Якова Михайловича, попал в руки жандармов. Однако он был без адреса и без подписи. Ничего больше жандармы не нашли, хотя перевернули все вверх дном, сломали мебель, отодрали обои, распороли матрацы.

Опять, как это было и в Москве, как бывало не раз раньше, жандармы остались ни с чем. Мы ждали налета и были к нему готовы. Еще 9 ноября 1910 года Яков Михайлович обнаружил за собой слежку. В тот день на Васильевском острове состоялось собрание общества "Источник света и знания", находившегося под влиянием социал-демократов. На собрании присутствовало свыше ста человек, в большинстве питерские рабочие. Обсуждался вопрос о вносимом социал-демократической фракцией III Государственной думы законопроекте об отмене смертной казни. Яков Михайлович принял участие в собрании и, выступив одним из первых, задал ему тон. Речи выступавших за ним рабочих носили революционный характер. Единогласно была принята резолюция: "Немедленно начать агитацию за забастовку в день обсуждения вопроса в Думе о смертной казни".

На собрание, как видно, затесался провокатор, быть может, не один, вовремя успевший известить охранку, и сразу по выходе с собрания Яков Михайлович был взят под наблюдение. Как явствует из жандармских документов, кличку ему дали "Махровый".

Слежку Яков Михайлович заметил сразу, глаз у него был наметанный, и вскоре он ускользнул от шпиков. Но приметы его теперь были известны охранке, а тут еще усердствовали провокаторы, и через день слежка возобновилась. Вот тогда-то мы и приняли необходимые меры, передав товарищам все, что было можно.

Казалось бы, коль скоро охранка обнаружила Свердлова, его тут же должны были арестовать. Но жандармы не торопились. Ходить по пятам ходили, а брать не брали. Нас с Яковом Михайловичем это не удивляло. Мы досконально изучили приемы охранки и понимали, что, оставляя Свердлова на воле, они рассчитывают установить его связи, тем более что Яков Михайлович и виду не подавал, что обнаружил слежку.

Долго так, однако, тянуться не могло, и мы поспешно подыскивали квартиру, где бы Яков Михайлович мог скрыться, уйдя от шпиков, и отсидеться какое-то время. Но жандармы нас опередили. 14 ноября вечером Якова Михайловича арестовали прямо на улице, невдалеке от нашего дома, а затем жандармы вломились ко мне и после обыска арестовали и меня.

На этот раз я просидела недолго, всего три месяца, и в феврале 1911 года была выслана из Петербурга на родину, в Екатеринбург, под особый надзор полиции. Такая мягкая мера наказания объяснялась тем, что я была на последних месяцах беременности и держать меня в тюрьме было неловко. Да и конкретных улик против меня было мало.

Яков Михайлович оказался в одиночной камере Петербургского дома предварительного заключения. Наши материальные дела перед арестом, как, впрочем, и во все годы подполья, обстояли неважно. Постоянного заработка у Свердлова не было. Основным источником его существования были средства, выделявшиеся ему как профессиональному революционеру партией, но средств у партии было очень мало, и Яков Михайлович брал деньги только в случае крайней нужды, получал их нерегулярно и мелкими суммами. Я зарабатывала немного, и мы с трудом перебивались.

В момент ареста у Якова Михайловича было всего 1 рубль 57 копеек. А деньги в тюрьме были нужны, так как кормили там плохо, приходилось продукты прикупать, кроме того, надо было приобретать книги, бумагу. Правда, Яков Михайлович уверял меня в письмах, что питается хорошо, чувствует себя превосходно и ни в чем не нуждается, но я-то знала, каково ему в тюрьме. Да и сам он нет-нет, а проговаривался.

Выйдя на волю, я достала немного денег и перевела Якову Михайловичу. Меня очень волновало состояние его здоровья. Я понимала, как важно для него питание, и настойчиво просила тратить деньги преимущественно на продукты. Он успокаивал меня, но в одном из писем признавался: "Чтобы не экономил на питании? Грешен в этом. Благодаря экономии купил на 8 рублей 55 копеек книг, в том числе 4 т. Меринга, "Историю прибавочной стоимости" и др., и одну смену белья, по части белья, сама знаешь, у меня плохо".

4(17) апреля 1911 года у нас родился сын. Мысль о ребенке, о том, как я перенесу первые роды, глубоко волновала Якова Михайловича. Тяжело ему было сидеть в эти дни в тюрьме, чувствовать свое полное бессилие. Но и из тюрьмы он пытался чем-нибудь поддержать меня. Из его писем было видно, что он прочел много специальной медицинской литературы. Он давал мне в письмах квалифицированные советы по гигиене, по уходу за грудными детьми. И одновременно подробно разбирал проблему брака и рождения вообще, ссылался на Платона, Томаса Мора, Льва Толстого, на современных социологов - уж если Яков Михайлович брался за какой-либо вопрос, то изучал его самым обстоятельным образом.

Ребенок еще не родился, а Яков Михайлович уже думает о его воспитании, о том, чтобы он вырос "настоящим человеком". "Самое воспитание, - писал мне Яков Михайлович 29 марта 1911 года, - имеет решающее, почти исключительное значение, наследственные же черты только способности, которые могут или развиться, или заглохнуть в зависимости от целого ряда условий, которые можно в общем назвать средой".

Сколько нежности, сколько внимания и заботы в каждой строчке писем Якова Михайловича, написанных в эти дни! Какая горечь из-за полной невозможности помочь в тяжелую минуту, из-за того, что в такой момент жандармы оторвали мужа от жены, отца от сына!

"Невыразимо больно свое бессилие, - писал мне Яков Михайлович, - невозможность быть полезным самому близкому, дорогому существу. С какой радостью, охотой взял бы на себя самый тщательный уход, самую нежную, трогательную заботу, а тут сидишь за тысячи верст... Хотелось бы перелить весь свой "дух жив", в надежде на укрепление твоего. Тщетно придумываю что-либо наиболее ободряющее, - ничего не могу придумать. Не могу не по бедности своей, ибо я очень богат как твоим ко мне, так и своим к тебе отношением. Будь мы вместе - иное дело. Но пусть и вдали скажется сила моего чувства, пусть оно согревает, ослабляет муки, придает силы легче переносить их!"

А какой теплотой проникнуто каждое упоминание о будущем сыне! "Имя? - писал Яков Михайлович. - Да, это вопрос существенный. Ты подчеркнула в письме мое имя, не знаю, хотела ли этим указать и на имя сына или нет. Но предоставляю тебе полную свободу действий и в данном случае, назовешь ли последней буквой алфавита - Я или же первой - А¹². Я заранее заявляю, что до определенного возраста буду называть зверьком, зверюшкой, зверинькой".

Редко, очень редко бывали мы все, всей семьей, вместе, но уж когда выпадало такое время, не было семьянина лучше Якова Михайловича, не было семьи счастливее и дружнее нашей.

Однако мысли о семье, о ребенке не мешали ему работать с обычным напряжением и упорством. Почти в каждом письме он просил все новых и новых книг, писал о прочитанных, делился своими мыслями и соображениями. В первом же письме ко мне, написанном 1 марта 1911 года, он просил послать ему книгу Бебеля "Из моей жизни" на немецком языке, "Этику" Спинозы, письма Маркса к Зорге и Лассаля к Марксу. В следующих письмах он просит однотомник Гейне на немецком языке и вообще "побольше немецких книжек", затем "Промышленное развитие России за последние 20 лет" Финна и ряд других.

Книг он просил и у Глафиры Ивановны Окуловой, с которой в это время вел оживленную переписку. В заявлении на имя начальника тюрьмы Свердлов просит купить ему за его счет "Теорию прибавочной стоимости" К. Маркса, "Мировой рынок" Парвуса, "Исторический материализм" Бернштейна, III том "Капитала".

В одном из писем Яков Михайлович пишет: "В общем жизнь моя течет по-старому. Занимаюсь в среднем около десяти часов". А в другом: "Продолжаю читать по-прежнему, хотя иногда мозг отказывается охватить со всей полнотою и ясностью ту или иную сложную мысль. Тогда берусь за более механическую работу, делаю выписки из прочитанного; жду не дождусь учебников по математике".

Приближалась весна. Яков Михайлович с нетерпением ожидал решения по своему делу, готовился к очередной ссылке. Сибирь его не пугала.

"Я вообще терпеть не могу неизвестности и бесплодного ожидания, - писал Свердлов в эти дни Глафире Ивановне, - брожу из угла в угол, а готовое к услугам воображение расстилает передо мной заманчивую сибирскую природу, в лоне которой скоро предстоит мне очутиться. Картины восхитительны - без смеха. Куда бы ни послали - будет река. Не Обь, так Енисей или Лена - все многоводны, а мне большего и не требуется, как истому волгарю".

Решение состоялось в мае 1911 года. Пребывание в Петербургском доме предварительного заключения окончилось.

---

[1] Р. С. Землячка - видный деятель Коммунистической партии и Советского государства, участник революционного движения с 1890-х годов. После Октября - на руководящей партийной и советской работе. Неоднократно избиралась членом ЦК и ЦКК ВКП (б).
[2] Ольга - мой псевдоним на Урале, Новгородцева - девичья фамилия.
[3] Иван Чугурин - бывший сормовский рабочий, друг Я. М. Свердлова. С 1905 года профессионал-революционер. Слушатель созданной Лениным в 1911 году под Парижем, в Лонжюмо, школы партийных работников. Активный участник Октябрьского восстания в Петрограде. После Октября - на руководящей хозяйственной работе.
[4] Клавдия Ивановна Кирсанова - жена Ем. Ярославского. Старая большевичка, профессиональный революционер. Последние годы жизни - лектор ЦК ВКП (б).
[5] Ныне здесь, на улице Орджоникидзе (бывшей Монастырской) помещается музей подпольной литературы. (Ред.)
[6] Владимир Михайлович Лубоцкий (Загорский) - активный деятель большевистской партии. С 1918 года секретарь Московского комитета РКП (б). 25 сентября 1919 года погиб при взрыве бомбы, брошенной эсерами в помещение МК РКП (б).
[7] Братья Якова Михайловича - Зиновий (1884-1966), Вениамин (большевик, 1887-1940) и Лев (1893-1914). Сестры - Софья (1882-1951), Сара (1890-1964) оказывали Якову Михайловичу постоянную помощь в революционной работе. Отец Якова Михайловича умер в 1921 году. (Ред.)
[8] С. И. Гусев - большевик, член партии с 1902 года. После Октября - на военной и партийной работе: член Реввоенсовета республики, неоднократно избирался членом ЦКК и кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Последние годы жизни - член Президиума Исполкома Коминтерна.
[9] Г. И. Окулова (Теодорович) - член партии с 1899 года. После Октября - на руководящей советской и военной работе: член ВЦИК, член РВС фронта. Последние годы жизни работала в Музее Революции СССР.
[10] М. С. Ольминский - один из старейших и выдающихся деятелей революционного движения в России, впервые был арестован за революционную работу еще в 1885 году. Близкий соратник Ленина. Один из организаторов большевистских газет "Звезда" и "Правда". После Октября - заведующий Истпартом ЦК ВКП(б).
[11] "Звезда" - большевистская легальная газета, предшественница "Правды". Первый номер "Звезды" вышел в декабре 1910 года в Петербурге. Руководил работой "Звезды" из-за границы В. И. Ленин.
[12] Яков Михайлович подразумевает имена Яков и Андрей - свое имя и партийную кличку.

| вернуться в оглавление |

следующий раздел >>